Work Text:
— Всё-таки помер, — сказал старый рыбак, прижав соломенную шляпу к груди. — А обещал, что меня ещё со свету сживет, козел упрямый.
Слова были грубые, но скорбь в голосе старику спрятать не удалось. Они, конечно, с соседом цапались вечно, то тому тухлой рыбой воняло, то телега дорожку к дому якобы перегородила, то кот сапоги пометил.
Да только забыть ли, как они вместе, безумцы, затолкали на мель пузатую имперскую каракку с десантом, один на торговом бриге, второй — на старой рыбацкой шхуне, а потом разделывали добычу, как кита.
А теперь что осталось? Только костер, высокий, в который и доски корабельной сосны не забыли положить — как бывшему мореходу.
— Да сколько ему, Даиру, было уже? — хмыкнула стоящая рядом гончарша, — за сотню уже, небось? Только и делал, что по берегу гулял да на море смотрел.
— А что ему ещё было? — включился в разговор молодой ещё, пятидесят только минуло, шляпник. — Корабли его сами ходют, деньгу зашибают. Вот и тосковал. Один же уже как лет пятнадцать.
— Да больше, — вздохнул рыбак, — жена его чуть до победы не дотянула, только дождалась его из последнего рейда — и все.
— То-то он такой злоязыкий был, — покачала головой гончарша.
Огонь облизывал доски, примеряясь, медленно занимался саван. Скоро уже пламя заслонит тело от человеческих взглядов. А покуда можно было разглядеть по ту сторону от костра молоденьких парня и девушку, одинаково черноволосых, с пустыми, ничего не выражающими лицами.
— А это кто? — толкнула рыбака в бок гончарша. — Молодые такие, одеты ещё так модняво.
— Так дети ж его.
— Да какие ж дети! Юнны больно.
— Маги, — рыбак поморщился, — эти стареют медленнее обычных людей.
Не сплюнул на землю только из уважения к покойному.
Хороши детки, что уж. В войну сбежали куда-то, отца и мать оставив, девчонка, говорят, и вовсе полюбовницей лорда была. Отец их, хоть торгаш прожженый был, все корабли в ту пору пиратствовать пустил, чтобы имперцам на море как на земле покоя не было. А эти... Даже на похороны матери не явились, хорошо хоть отца сподобились положенным образом проводить.
Стоят ещё как истуканы, ни слезинки в глазах! А таких достойных людей дети…
Кайетан сжимал ее ладонь до боли, и только это, казалось, удерживало Солу на краю темной, всепоглощающей обреченности человека перед лицом смерти.
Она видела ее столько раз, но чувствовала ее присутствие так остро впервые.
Так хотелось потянуть вперёд руки, сжать отцовскую ладонь, уткнуться в широкую грудь, позвать обратно, удержать...
Сола стиснула руку Кая в ответ. Нельзя даже думать о таком. Потому что душу не вернуть, не удержать, только призрак, бледный отпечаток человека на ткани мира и останется.
— Ленты не успели сплести, — говорит Кай бесцветно. — Так хоть так говори, не запирай внутри.
Сола зажмурилась.
— Почему ты ушел, — сказала тихо, хрипло от передавших горло сухих рыданий. — Ты же обещал, что дождешься, когда я привезу эдельвейсы, и мы будем, как в детстве, собирать ракушки между камней. А вечером ты бы в сотый раз рассказывал бы свои байки о сиренах, и ките, который чуть не опрокинул корабль, и...
Она уронила голову. Свободной рукой обняла себя за плечо.
Так больно. Так не было даже от смерти матери — вокруг была война, и Альдарин в осаде, и Сола, вопреки всем мирным законам, поднимала павших, чтобы они защитили еще живых, отступающих в горное ущелье. А потом нужно было выживать, выхаживать раненых, прятаться в пещерах, ловить имперские патрули, процеживать их память, выдавливая каждую кроху полезных сведений.
И хоронить, хоронить, хоронить, от декады к декаде, врагов и друзей.
Когда все закончилось, горевать о матери уже не получалось, только словно от сердца оторвали кусочек, казавшийся таким важным, неотъемлемым — но оно все равно билось, как-то приноровившись жить и без него.
Так больно было много раньше, когда саму себя чувствовала заживо похороненной, измученной, бессильной. Красивой птичкой, диковинкой для потехи, запертой в башне, как во всех глупых сказках старины.
Басиль каждый вечер, выцеловывая ее пальцы, говорил о любви, а Сола хотела сброситься с этой самой башни, да только за крепкими рамами и искусными витражами стояли крепкие решетки.
Никто не мог спорить с лордом-градоправителем. Никто не мог поднять головы, ни то что руки.
Но отец все равно пришел за ней, вместе с Каем. Распахнул дверь пинком, держа меч на готове, посмотрел на лежащий у ног Солы труп лорда — и сжал ее в объятиях, и баюкал, как маленькую, пока она рыдала.
— Рано ты его, — бормотал, — я бы ему брюхо вскрыл и заставил вокруг колодца кишки наматывать и шаги считать.
Целовал в макушку, приговаривал:
— Ты поплачь, поплачь. Память из глаз вымоешь, забудешь быстрее.
А она не забыла.
И как отец спустя дюжину дней вечером всучил им с Каем по мешку дорожному и рявкнул:
— Чтобы к утру ваш след в лесах потерялся. Армия идёт, штурм будет, коли возьмут город — магов первых в порту утопят.
— Так я оборонять его могу! — вскинулся Кай и тут же согнулся от затрещины.
Отец толкнул Солу ему в объятия и строго сказал:
— Твоя задача ее оборонить, понял?
— Тебя же тоже казнят, — Сола схватила его за рукав, — Ты же один из лидеров восстания!
— Вот именно поэтому и останусь, — сказал отец и усмехнулся самодовольно. — Только даже если город возьмут, шиш они меня в гавани удержат. А дальше пусть в море ловят.
Наклонился, поцеловал Солу в лоб.
— Все будет хорошо, лэдэ штехне, — пообещала.
"Путеводная звездочка". Он всегда так говорил. А Кая дразнил "бешенной волной".
Сола закусила губу, положила голову на плечо брата.
— Рааш тендэ, — повторила за отцом.
Тот только тихо рассмеялся, зажмурившись.
— Ты только не начинай
Сола посмотрела через торжествующе ревущее пламя на стоявших по ту сторону отцовских соседей. Встретила взгляд старика с соломенной шляпой, которую тот прижимал к груди, и торопливо опустила глаза.
Осуждение и неприязнь больно кольнули под сердце.
— Пусть думают что хотят, — негромко сказал Кай, все такой же обманчиво спокойный. — Помнишь, отец говорил...
— Чужая мысль — чужая беда, — закончила Сола на выдохе.
Когда пламя начало оседать, она спросила тихо:
— Кай, что нам делать дальше?
Он пожал плечами.
— Надо будет дом продать, — сказал. — И корабли тоже.
Сола нахмурилась, отвернулась. Ее тут же дёрнули за челку.
— Ну ладно, ладно, свою половину флота можешь хоть лично водить, — сказал примирительно Кай. — И дом твой, так и быть, распоряжайся. Вот только...
— Что? — сердито спросила Сола. Иногда даже ее задевало, как Кай легкомысленно разбрасывается своей жизнью.
— Замшеем мы тут, — сказал, и на миг почудилось отцовские интонации. — Закиснем. Нам дальше учится надо, а сидючи в фамильном доме чему научишься?
— Смотря кто учится будет, — Сола покачала головой. — Я и тут справлюсь. Да и чем мешает путешествовать то, что тебе есть, куда вернутся?
Кай вздохнул, отвёл взгляд. В черных глазах плясали отсветы гаснущего погребального костра.
— Невозможно вернутся куда бы то ни было.
Сола стиснула его ладонь, уткнулась ему в грудь, а он обнял ее, совсем как отец.
— Потухло почти, — сказала глухо. — Пойдем за саженцем.