Archive of Our Own

Chapter Text

Выблядок

Огонь жадно облизывал стены, жрал ковровую дорожку, взлетал по шторам, трещал стеклами. Ладони пахли бензином – омерзительно горьким на вкус, жгучим, немного соленым, не стоило пробовать. Над лысым санитаром со свернутой шеей склонились сразу трое в одинаковых голубых сорочках. Другие носились из палаты в палату, выскакивали на лестницу, орали как резаные. Только принц Гаутама невозмутимо размазывал по стене жидкое дерьмо, его высочеству наконец никто не мешал. На лестнице грохотнуло, покатилось что-то, завыло внизу. Руки были бумажные, ноги тоже. Бумажные и такие невесомые, почти прозрачные. Ценестезия, говорил доктор Се, ничего страшного, это исправится. Все исправится. В стекляной двери мелькнуло перечеркнутое надписью НЕЩЕРПСОВ ДОХВ МИННОРОТСОП лицо со спутанными волосами. Глаза задымленные и перегоревшие, как предохранители. Что-то в худом лице показалось знакомым, оно подалось вперед. Пергаментные губы шевельнулись:
– Тебя нет.
За ним мелькнула тень, дверь отлетела в сторону. За дверью сомкнулась закопченная ночь. Во сне кто-то крепко держал за руку. Небо сотряс протяжный вой, ему подлаивали сирены за окном, они и привели в себя.

Мо Сюаньюй скатился с кровати, больно приложившись головой и плечом о пол. Глаза распухли и слезились, в носу по-прежнему стоял запах гари. Левая рука чесалась выше запястья, он потянулся к ней правой и тут же отдернул: нельзя трогать, порвется. В кулаке была зажата газета, под ногтями запеклась кровь. Мо Сюаньюй облизал пересохшие губы и немного подождал. Они не растаяли, только еще сильнее захотелось пить. Обутые в пыльные кроссовки ноги лежали на кровати, с виду совершенно чужие, но неразрывно соединенные со всем остальным телом. По серому потолку бежали трещины, из-под них проступали когда-то давно обуглившиеся, но уцелевшие перекрытия. Закопченный угол, с которого слетела побелка, зарос плотной паутиной, в ней отчаянно барахталась муха.
– Даже не пытайся, – прошептал он, – тебя все равно сожрут.
Накормят ядовитой слюной, которая переварит тебя изнутри, разжидит внутренности до клейкого супа. Когда тебя наконец начнут высасывать до самого дна, последним чувством, которое ты испытаешь, станет благодарность.
Он отвернулся от бестолковой мухи, покосился на плотно задернутую штору, сквозь которую долетали резкий свист тормозов, гудки, окрики, музыка. Дорожного шума было непривычно много, это разбудило интерес, Мо Сюаньюй распробовал его так же осторожно, как до этого шевелил ногами. У интереса был отчетливый привкус страха и голода. Нормально ли заживо съеденному человеку очнуться голодным? От этого вопроса в голове вспыхнули обрывки памяти, сухой и едкой. Цепная реакция никак не останавливалась, еще немного и Мо Сюаньюй взорвался бы сам вместе с этой чужой комнатой. Тряхнув головой, он сел и поднес к глазам газету, чтобы сосредоточиться на чем-то небольшом. Развернул ее, долго перечитывал английские буквы, с трудом вспоминая, как они складываются в слова. “Самый несчастный случай ХХ века: смерть губернатора за полтора месяца до Передачи”. Буквы прыгали, мутились перед глазами. Расплывалась даже фотография незнакомого вытянутого лица. Он перевел взгляд выше, зацепился за синий шрифт “Саус Чайна Морнинг Пост”, разгладил газету, пригляделся к дате ее выхода. Тринадцатое мая, тысяча девятьсот девяносто седьмой. Цифра была такой же ненастоящей, как он сам. Мо Сюаньюй отбросил газету, отполз от нее подальше. Под облепившей кожу футболкой, насквозь мокрой от пота, гулко билось сердце. Он не имел права находиться снаружи, он был к этому еще не готов. Запустив пальцы в волосы и крепко сжав кулаки, он раскачивался из стороны в сторону, мучительно напоминая себе о себе. Его контузило под обвалом, это излечимо, он хочет вылечиться, его зовут Мо Сюаньюй, он старший сын Мо Чанчунь, внук Одноглазого Мо, у него никогда не было средоточия, он больше не будет выдавать себя за другого, он больше не хочет жить в больнице, он не сбегал из больницы, больницу поджег не он. Стоило на мгновение сбиться, как захлестывала совсем другая, неправильная память; очертания комнаты плыли, смазывались, Мо Сюаньюй попробовал сделать пол мягким и просочить сквозь него руку, но как и раньше, ничего не вышло; это ли не лучшее доказательство, что он никогда такого не умел. Звуки по-прежнему клокотали за окном – невнятные, глухие. Мо Сюаньюй с трудом понимал, где заканчивается линолеум и начинаются настолько же липкие резиновые пальцы. Он с трудом оторвал руку от пола, оперся о кровать, поднялся и, переждав приступ зыбкого головокружения, побрел к ближайшей двери.
Между унитазом с покосившимся сливным бачком и занавешенным клеенкой душем приютилась ржавая раковина с зеркалом, густо залепленным наклейками со Шварценеггером в терминаторских черных очках, Брюсом Ли, Джеки Чаном, из-за всей этой мускулистой толпы выглядывал помятый оживший мертвец, острые скулы еще немного и вскроют кожу, оттуда потечет клейкая слизь… лучше было не всматриваться.
– Мо Сюаньюй, – пробормотал он, открутил кран и засунул голову под воду, крепко ухватившись за края раковины. Та пошатнулась, но выдержала. Так и стоял, пока немного не попустило, потом наконец напился. Взгляд соскочил на левую, по-прежнему зудящую руку. На внутренней стороне, от запястья до локтя, запеклись узкой корочкой свежие порезы, складываясь в номер: пять-четыре-восемь-три-шесть-ноль. Мо Сюаньюй огладил крайнюю корочку пальцем, поддел ее и слизал выступившую кровь. Медленно подняв голову, отражение потянулось к зеркалу ладонью. Они стояли так, привыкая друг к другу. Одинаково осунувшиеся, наполовину неживые. Мо Сюаньюй заметил черный кожаный шнур на горле, попытался дотянуться, но пальцы наткнулись на мутную амальгаму. Другая рука отражения коснулась влажной шеи, завороженно застыла на мерно пульсирующей артерии, потом нащупала шнур, вытащила из-под футболки болтающийся на нем небольшой ключ. Длины шнура хватило, чтобы рассмотреть ключ, не снимая. На крохотной черной головке белели нанесенные краской цифры “1986”. Прямо на рифленой бороздке пропечатаны иероглифы: Коулун-Тонг. Железнодорожная станция, кивнул он.
Бледный призрак в зеркале одобрительно улыбнулся и почти сошел за человека.

Ни сигарет, ни еды в квартире не нашлось, на кухне в низком холодильнике стояла початая бутылка змеиной настойки. Мо Сюаньюй достал ее и покрутил перед лицом в поисках еще каких-то знаков, но проспиртованная змеиная голова ничего не добавила. Ядреная жидкость обожгла небо, окатила пищевод, на мгновение вернулся страх, что сейчас все по-настоящему загорится изнутри. Он чуть не уронил чертову бутылку, поспешно заткнул пробкой и убрал назад. Пока она гулко катилась по пустой полке до самой стенки, Мо Сюаньюй сам почувствовал себя змеей, захлебнувшейся в мутной жиже, и отпрянул от осознания того, что натворил. Пустая квартира без вещей и зеркал была ему незнакома. Что он сделал с хозяевами? Крови вроде бы нигде не было видно. Светлые шторы в сиреневый горошек, чистые стены с отходящими обоями, ни одного рисунка. Ни одной ручки. Ни угля, ни следа туши. Что он вообще здесь делал, как долго мерил квадратное помещение шагами, прежде чем оставить все это самому себе и основательно вырубиться? Память по-прежнему напоминала пыльный чужой шкаф с неприятным гнилостным запахом, туда не хотелось даже заглядывать, не то что притрагиваться к чему-то или, еще хуже – примерять. Холодильник Мо Сюаньюй на всякий случай открыл еще раз, проверить полки на дверце и крохотную морозильную камеру. Никакой отрезанной головы, чемодана с нитроглицерином, мешка кокса, консервной банки с кукурузой, пересыпанной алмазами. Змея в мутной бутылке свесила набок длинный раздвоенный язык, издевательски щурясь. В квартире внизу так громко хлопнула дверь, что отдалось в ступнях. Он присмотрелся к пыли на кроссовках, приподнял ногу, держась за холодильник, ощупал стертую подошву. В этой обуви долго ходили, но Мо Сюаньюй не помнил ни единого шага по улице в них, серых с золотыми вставками по бокам, дешевой подделке под “Адидас”. На вешалке в крохотной прихожей болталась темно-синяя спортивная ветровка. Он надел ее, скрывая порезы, скрывая татуированные руки. Не стоило выделяться из толпы. Друзей в Гонконге у Мо Сюаньюя не было. Не с его трусливым характером, не с его насквозь больной головой. Люди, у которых есть настоящие друзья, не доходят до того, чтобы воображать себя кем-то другим. Выдумывать себе чужую жизнь и погружаться в нее так, чтобы начисто забывать свою. На узкой обувной тумбе лежали темные пластиковые очки и кепка. В кармане куртки обнаружились деньги, скрепленные зажимом, четыреста долларов мелкими купюрами. И еще – пластиковое удостоверение личности, лишнее напоминание о том, как его зовут. Дверь была не заперта, Мо Сюаньюй вытащил ключ из замочной скважины, уронил его в карман и осторожно высунулся в коридор.
Половина дверей на этаже вела в обычные с виду квартиры, как и та, откуда он вышел; другие были заклеены вывесками: “массаж”, “пошив одежды”, “гадания по руке и прочим”, “оптовый магазин Вана”. Узкая лестница в самом конце бесконечной, несколько раз изогнувшейся кишки, по которой он полз непереваренным куском мяса, пропиталась мочой, травкой и горелым маслом. Мо Сюаньюй спустился на семь этажей, выбрался в проулок, заставленный мусорными баками. Навстречу лязгала тележка, занимавшая весь проход, доверху забитая коробками с телевизорами. Чтобы пропустить ее, он прижался к сырой стене и неожиданно для себя рассмеялся, тут же заткнув рот ладонью. Псих или нет, а он выбрался оттуда. Деловитый мужик покосился, проворчал что-то про обдолбанных пиздюков, затарахтел тележкой дальше, к проходу пошире. Знал бы ты... – отозвалось внутри, но Мо Сюаньюй приказал себе заткнуться. Он не умел проходить сквозь стены, не умел выворачивать людей наизнанку, не умел поджигать предметы касанием, не умел стрелять.
Зато его не обглодали твари за гранью.

Пестрые экраны и вывески окружили со всех сторон, шумная многополосная улица оглушительно гудела, скрипела, пищала, подмигивала значками американского доллара: “обмен”, “чистый обмен без процентов”, “лучший обмен”. С экрана высотой этажа в три надвигалась огромная худая тетка в спадающих джинсах, кожа да кости, как будто ее тоже кто-то долго жрал, но в последний момент передумал. Мо Сюаньюй с трудом оторвал от рекламы взгляд, уставился на широченный, выкрашеный ярко-желтой краской переход, на гигантскую золотую кошку в сияющей витрине, на эскалатор, который тянулся куда-то сразу к третьему этаж, на стену, увешанную бумажными объявлениями, бесконечный вопль куплю-продам-сделаю-все-что-угодно. Все краски расплылись и смешались, как на свежей акварели, он заслонил лицо рукой, а они все равно просачивались между пальцев, слепили. Толпа месила его, то заставляя сдвигаться ближе к стене, то почти выплевывая на проезжую часть. А он все улыбался, подставив лицо крохотному клочку неба, расчищенному от вездесущих высоток. Солнце мягко гладило по векам, поблескивало на медной табличке “Чункинские особняки”. Наконец он понял, где оказался. Ни хрена себе, не узнать Нэйтан-роуд, главную артерию пионского Чимсачёя. Да что вообще осталось в этой башке?
Нахмурившись, Мо Сюаньюй поймал такси и сказал довезти его до вокзала. За двадцать минут дороги по радио не прозвучало ни одной знакомой песни. Ни по-кантонски, ни по-английски. Ни одного знакомого голоса. На ксерокопии лицензии, болтающейся у таксиста на заднем сидении, стояла все та же цифра.
Тысяча девятьсот девяносто семь.
– Тоже любишь рок, приятель? – хмыкнул таксист и включил звук погромче, подпевая с диким акцентом: – Стэээээринг эт зэ саааааан…
А Мо Сюаньюй все качал и качал головой, как дурацкая собачка на торпеде.
Вот так занесло.
– Знаешь хорошее место поблизости, где не кормят крысами? – спросил он и ошалело моргнул, заметив цифру на счетчике. Четыреста долларов могли испариться еще до вечера.
– Тебе просто место или так... с причудами? – деловито уточнил таксист. – Недавно приехал, да? Здесь у нас, в Гонконге, есть все.
– Жрать хочу, умираю, – отозвался Мо Сюаньюй. – Подождешь меня у вокзала?
– Только быстро. Там гоняют. – Таксист постучал по гладко выбритой шее. – Эти.
Опасливый тон подсказал застегнуть ветровку под самое горло, чтобы не светить татуировками – ни здесь, ни на вокзале. Он начал завидовать дохлой гадюке, купавшейся в море спирта. Вот у кого удалась если не жизнь, так хотя бы посмертие.

В камере хранения лежала легкая спортивная сумка. Мо Сюаньюй оглянулся украдкой, убедился, что никому до него нет дела, и перекинул ее через плечо. Когда он вышел из вокзала, над машиной уже нависли двое плотных парней в одинаковых кожаных пиджаках. У обоих на коротко стриженных затылках был выбрит знакомый цветок. Если тихо свалить, не придется расплачиваться, прикинул Мо Сюаньюй. Он никогда не был героем, он сбежал с Лантау, поджав хвост, когда мама повесилась, он забил на младшего брата и понятия не имел, как тот растет – такой же неудачный, лишенный средоточия; он шестерил у дальних родственников на Коулуне, пока не попал в Неспящий следом за Мо Жэньми, он отирался поблизости от Лицюань-стрит в надежде, что его кто-то заметит, но самым заметным в его жизни стал обвалившийся на голову дом, и даже этого он не запомнил. Кулаки сжались сами, на губы наползла неприятная улыбка. Легавых вокруг видно не было.
– Эй, приятель. Подержи. – Он швырнул сумку в руки одному пиону и со всего размаху врезал под дых другому. Тот крякнул, но скорее от удивления – удар вышел по-девчачьи слабым. Стиснув зубы, Мо Сюаньюй заехал по широкому горлу ребром ладони. Это сработало лучше. Дернув на себя сумку, он лягнул мудака под колено, прыгнул в машину и заорал:
– Гони!
Это было лишнее. Машину подбрасывало на поворотах так, будто за ней гналось полгорода. Пульс бешено стучал в висках, перед глазами потемнело.
– Какого хрена вокзал крышуют пионы? – процедил он, разминая отбитую кисть.
Таксист громко сглотнул. Говорить начал еще квартала через два и почему-то шепотом.
– Я не знаю, кто вы... но здесь так нельзя. Это не простые люди. Будут проблемы.
– Мы на добрую милю к северу от Бондари-роуд. Что здесь забыли эти уебки?
– Они там всегда, – покачал головой таксист. – Я здесь скоро два года как езжу, каждый день торчат. Но сегодня совсем охренели, десяти минут не прошло, и я же не брал пассажира!
Тихое бубнение рассыпалось на звуки, никак не собиралось обратно в слова. Как будто Мо Сюаньюй начисто забыл кантонский. Стало нечем дышать, он дернул молнию куртки. Почесал горло, сорвал бейсболку. Вспотевшие волосы рассыпались по плечам. Все внутри мелко тряслось.
– Не хочу, – пробормотал он. – Не хочу ничего этого знать.
Город пестрил вывесками, змеился за окном. Чем-то знакомый, чем-то чужой. Он высунул голову в окно, так и ехал. От влажного ветра в лицо немного отпустило, но из машины Мо Сюаньюй все равно вылезал осторожно, придерживаясь за дверцу.
Половину денег таксист вернул. Сказал: за помощь. И сунул визитку на случай, если все-таки захочется побывать во всяких других, вечерних местах.
То ли все-таки разглядел что-то на шее, то ли просто попался хороший человек.
Даже сигарету на прощание вышло стрельнуть.

Девчонка в малиновых очках за прилавком крошечного ресторана на углу Цветочного рынка и Сайи-стрит читала увесистый учебник по медицинской биологии. Они потрепались немного о том, о сем. Сумка жгла ногу, в нее хотелось заглянуть немедленно и не смотреть никогда. Официантка представилась Ритой, Мо Сюаньюй зачем-то спросил, что она делает вечером. Готовлюсь к экзаменам, кокетливо махнула ресницами Рита и, поставив пиво со стаканом, упорхнула обратно на кухню. Пока ее не было, он все-таки открыл сумку – бережно, будто к молнии была привязана тротиловая шашка.
В сумке лежали вещи. Пара белых футболок, пара черных. Носки, запечатанная упаковка нижнего белья. Книжка “Путеводитель по Гонконгу” со сложенной вчетверо картой города. Две банки бобовых консервов. Складной нож, который Мо Сюаньюй немедленно, пока девочка не вернулась, спрятал в карман. Под всем этим – несколько газет, под ними – папка. Он развернул ее, уставился на заполненную от руки форму с шапкой “Медицинская карта амбулаторного пациента”. Лечащий врач: Майкл Се. Имя: Мо Сюаньюй. Дата рождения: 31 октября 1965. Возраст при поступлении: 29. Дата поступления: 02 июля 1994. Диагноз: прогрессирующее шизоаффективное расстройство, деперсонализация, нарколепсия. На папке в одном месте был отпечаток измазанного в саже пальца. Он осторожно приложил свой – размер совпадал.
– Ваша жареная лапша с говядиной.
Мо Сюаньюй захлопнул папку так резко, что Рита отшатнулась. Выдавил улыбку.
– Прости, я тут тоже немного... учусь.
– Вы тоже студент?
– В каком-то смысле, – пробормотал он. И уже когда она отходила, окликнул. – Что значит “нарколепсия”?
– Мы такого не проходи-или... – протянула она. – По-моему, это когда люди слишком долго спят днем и видят галлюцинации... кажется. Погодите, я сейчас сестре позвоню. У нее парень терапевт.
Он убрал папку на колени и потянулся к палочкам. Их с трудом удавалось держать подрагивающими деревянными пальцами. От посыпанной кунжутом лапши поднимался густой, ароматный пар, она исчезла быстрее, чем он смог опомниться. Мо Сюаньюй запил ее пивом. Официантка продолжала трепаться по телефону, накручивая на палец длинный локон. Можно было снова развернуть папку, перелистать толстую историю болезни. Жалобы больного – еще полторы исписанных страницы, часто в кавычках. Чернила разные, даты разные, заполнялось на протяжении нескольких лет. “Не могу выйти отсюда”, чтобы “дать всем пизды”, “мешают призвать армию мертвецов, они разорвут вас всех в клочья”, “мало сил”, “кружится голова”, “хочу спать от ваших колес”. Мо Сюаньюй говорил это, он точно помнил. Хочу спать от ваших колес, вечно хочу спать. Не буду жрать это дерьмо. Доктор сказал: тогда станет еще хуже... или это уже приснилось потом. Все плыло перед глазами, две с половиной официантки с телефонами за стойкой, три пустых тарелки. Он сглотнул, проморгался, сорвал с себя удушающе жаркую ветровку. Снова открыл папку, перелистал раздел “Анамнез жизни (со слов больного)”. Ничего нового, его мать не смогла сформировать средоточие (примечание доктора в скобках: навязчивая идея) и сбежала блядовать на материк. Потаскалась с туристами, подсела на снежок, докатилась до борделя. Вернулась на Лантау с младенцем через пару лет. Ее отец, Одноглазый, избил ее до полусмерти, а когда сошли синяки, выдал замуж. Отчим Мо Сюаньюя терпеть не мог, он старался не сидеть дома. Шатался по Пристани, подглядывал за кем попало, подслушивал и старался быть полезным, но получалось только хуже. Дома его иначе, чем выблядком, не называли. Мать родила еще раз и стала налегать на вино, пока мужа не было дома, а свекровь не видела. Она сразу почуяла, что второй сын тоже вырастет без средоточия. Когда это поняли остальные, ее выгнали вместе с детьми. Дед обращался с Мо Сюаньюем не лучше отчима. Вечно пытался загнать на самые паскудные работы. Драить рыбацкие лодки, чистить узкие, засорившиеся мусором протоки. Как-то пьяная мать сказала, что он не абы чей сын (примечание доктора: называть имя предполагаемого биологического отца наотрез отказался), и тогда Мо Сюаньюй понял: его специально оставили без средоточия, в наказание. Его специально криво учили. Она просто не умела, а они не захотели. Он возненавидел их всех – деда, остальных, кто что-то умел. Мать повесилась, когда ему исполнилось восемнадцать, – единственная, кому было до Мо Сюаньюя дело. Такая же бесталанная, как он сам, обрубок человека. Он сбежал и подался к дальним родственникам в Монкоке. Занимался там чем попало. Чем он без средоточия мог заниматься...
Дойдя до заголовка “половой анамнез”, Мо Сюаньюй отодвинул папку, судорожно допил пиво, перелистал несколько страниц. Дед и сдал его в больницу, одноглазая сука, так здесь было записано. Сдал... а значит, оплачивал счета все эти годы. Тщательный почерк теперь документировал “со слов опекуна”: травма головы в мае 1986, вспышки агрессии с устойчивой убежденностью, что все тайные общества должны быть уничтожены, что он устроил землетрясение в Гонконге своими руками, что средоточие – корень зла. Он стал убивать собак и бросаться на людей, проваливаться в сон среди дня, не просыпаться сутками. Странно, что Одноглазый терпел так долго. Дед, которого помнил Мо Сюаньюй, ебанул бы его кирпичом по затылку, привязал бы тот же кирпич к шее и скормил рыбам. Он был недобрый, но практичный человек. Выбрасывать бешеное бабло на клинику... раскаялся, что ли.
– Херня, – прошептал Мо Сюаньюй, нижняя губа предательски задрожала, он вцепился в нее зубами. Схватился за стол, который поплыл куда-то. Швырнул папку в сумку, с трудом сдержал рвотный позыв. Где-то за спиной грохнулся опрокинутый стул. Он доволок сумку до узкого сортира, уставился в зеркало.
– Мо Сюаньюй, – прошептали чужие губы.
Все это с ним случилось. Все это случилось не с ним.
– Вам плохо? Что с вами? – тревожно забарабанила в дверь официантка.
Он осоловело уставился на белую в красных цветах блузку. Они шевелились, цветы. Всякий раз, когда Рита дышала.
– Сколько мне, по-твоему, лет? – хрипло спросил он.
– Ну... тридцать… с чем-то... наверное. – В карих глазах читался однозначный диагноз: глубокий старик. – Может, вызвать скорую?
Память охотно отозвалась попытками увернуться от иглы. Крепкими руками, прижимающими к жесткой кровати. Ремнями. Бесконечным сном, из которого никак не получалось вывалиться, сколько ни кружи. Бестолковым, бессмысленным сном без снов. Его же доели за гранью, куда он выпал, когда провалился вместе с ошметками здания, он не сопротивлялся. Он помнил это гораздо лучше, чем имя своего младшего брата: как сквозило внутри, как со всех сторон тянулись темные сгустки, как он крикнул им: подавитесь уже наконец. Все это было ошибкой. Все, что он делал, было ошибкой. Он никого не смог спасти.
Его вывернуло – лапшой, и мясом, и пивом – прямо под ноги Рите. Она вскрикнула, но немедленно заставила нагнуться, прополоскать рот водой. Принялась щупать пульс.
– По-моему я просто отравился, – тихо сказал он. И снова проблевался остатками еды и желудочного сока. Горло саднило, будто он нажрался стекла. – Ничего страшного. Попью воды. Посижу немного. Ничего…
Ничего этого не было. Его звали Мо Сюаньюй, он сбежал от мира, где его все презирали, в мир, где его все ненавидели. Выдумал войну, в которой победил. Людей, за которых отвечал. Выдумал всех, кого подвел. Каким надо было быть отбитым на голову придурком, чтобы добровольно такое на себя взвалить?
– Я сейчас, из крана не пейте. – Официантка взяла его под локоть, помогла опуститься на унитаз, крохотная, но сильная. – Но это точно не наша еда.
– Не ваша… – пробормотал он ей вслед. И взвалив сумку на плечо, выскользнул в другой конец коридора, где приметил заднюю дверь. Не хватало еще, чтобы Рита на самом деле вызвала врачей.

Бледное лицо в стекле аптеки. Лицо в витрине между безголовых манекенов. Лицо в зеркальце на прилавке. Лицо в дверях двухэтажного автобуса. Лицо в отражении чужих солнцезащитных очков, куда ни глянь – везде одно и то же омерзительно собственное лицо. Он брел, не разбирая дороги – сквозь рынок, мимо лотков с назойливо воняющей едой, от которой сводило живот, по ступенькам, по переходу над проезжей частью, по проезжей части, сквозь оглушительные сигналы и визг тормозов. Капот черной машины со скрежетом замер у самого бедра, из него опять выглянуло застывшее, охреневшее лицо; не было сил разнести машину вдребезги, запрыгнуть на нее, пробить кулаком крышу, заставить ее стать мягкой, как масло, хотя все по-прежнему состояло из одного и того же – его рука и тачка, и асфальт, и небо, и зубодробительно счастливое солнце, и орущий из окна мудак. Все состояло из одного и того же, но больше не подчинялось.
Никогда не подчинялось.
Болтающаяся на боку сумка с папкой, в которой была описана вся его никчемная жизнь, гнала дальше – перекресток за перекрестком. От удушливой влажной жары мутилось в голове, ноги мелко дрожали. Мо Сюаньюй ввалился в крохотную, натужно обдуваемую вентилятором лавку, подышал немного, купил банан и две бутылки воды, сигаретами здесь не торговали, но и черт с ним, от одной мысли о сигарете сразу затошнило. Доктор Се не упоминал курения в разделе “вредные привычки”. Ебаный доктор Се, который описывал его, как выставочную зверушку. Рост, вес, раса, особенности рождения; как протекала беременность матери – неизвестно, однако... он вывалился на улицу, вылил на голову одну бутылку, залпом ополовинил другую. Стало немного легче дышать, но горло по-прежнему горело.
– Сдачу, господин. Вы забыли сдачу! – окликнул из дверей кряжистый мужик в белой майке и полосатых спортивных штанах. Не обращая на него внимания, Мо Сюаньюй засунул банан в сумку, поставил сумку на землю, сорвал с себя футболку и уставился в стекло. Огладил побледневшие татуировки, накрыл ладонью лотос на груди. Одноглазый бы в жизни не позволил набить ему лотос. Никто бы не позволил набить лотос человеку без средоточия... нет, одернул себя Мо Сюаньюй, это галлюцинация, он не выпил колеса вовремя, это снова чужая, выдуманная память. Неужели у него нет совсем ничего своего? В отражении за спиной притормозила полицейская машина. Мо Сюаньюй схватил сумку и бросился в переулок. Пробежал несколько кварталов, пока обжигающий воздух не встал комом в горле. Убедился, что погони нет, наскоро прожевал банан и побрел к узкой лестнице. Из сквера над ней доносился стук костяшек, азартные окрики – там резались в маджонг. Ноги больше не держали, пришлось опуститься на ступеньку в тени развесистого клена. Он задрал голову, долго слушал, как шумят листья и игроки. Губы сами растянулись в улыбке. Какая разница, где его сожрали – в дурдоме или за гранью. Что толку цепляться за прошлое, в котором все равно ничего не получалось поймать. Доктор, который описывал болезнь Мо Сюаньюя настолько дотошно – тайные общества, кланы, средоточие... он должен был поговорить с этим бесстрашным доктором. Выяснить, кто на самом деле оплачивал счета. Насвистывая, он спустился к таксофону, разменял денег в соседнем киоске. Адрес и телефон клиники были пропечатаны на формуляре истории болезни.
– Больница святого Игнатия, – мелодичным женским голосом отозвалась трубка после нескольких длинных гудков.
– Соедините с доктором Майклом Се, – попросил он.
– Сожалею, доктор Се очень занят сейчас. Что ему передать?
Горло оцарапал сухой смешок. Конечно занят, у него больница сгорела.
– Он сам хотел бы со мной поговорить. Это касается пожара.
– А, вы из страховой? Хорошо, я сейчас проверю, не сможет ли он взять трубку. Как вас представить?
– Из страховой... – повторил он. Глотнул воды. Приложил холодную бутылку ко лбу.
– Простите, плохо слышно. Как вас представить?
– Скажи, что звонит Вэй Усянь.
Внутри все противно сжалось. Трубка молчала вечность, прежде чем равнодушно переспросить:
– Вэй Усянь, правильно?
Неправильно, покачал головой Мо Сюаньюй. Но ответил:
– Да.
– Подождите на линии.
– Я просто хочу знать, кто оплачивал счета, – пробормотал он заунывному фортепиано, льющемуся из трубки, первой мелодии, которая звучала знакомо. От этого стало тепло и тошно, Мо Сюаньюй понятия не имел, где ее слышал он сам, а не наполовину выдуманный им человек, чьим именем он опять прикрылся. Каким же надо было быть пустым. Как же надо было хотеть от себя избавиться…
– Вы нашлись, – раздался мягкий голос доктора Се. – Мы уже, признаться, серьезно беспокоились.
– Вы беспокоились, – хмыкнул Мо Сюаньюй. – Я вас поджег.
– Ну что вы. У вас не было для этого никакой практической возможности. Случилось короткое замыкание. Ужасная у всех нас выдалась ночь. Где вы, у родных? Как вы себя чувствуете?
– Нет, – отрезал он, неспособный переварить чужой обеспокоенный тон. Ударил кулаком по стенке таксофона. – Вы... уверены, что это не я?
– Определенно. Вы... уверены, что вам хорошо и безопасно там, где вы находитесь?
– Вполне. А вы?
– Я мог бы прислать за вами машину, – сказал Майкл Се и этим окончательно себя выдал. Кто бы ни платил ему, он платил не за лечение, а за то, чтобы Мо Сюаньюя держали в смирительной рубашке.
– Не волнуйтесь. Я скоро доеду сам.
– Послу... – донеслось из трубки, но рычаг с треском откусил все остальное.
Теперь и правда стоило наведаться в больницу. И покараулить у входа.

Приемный сын

Ворона описала полукруг над парковкой и уселась на крайнем фонаре. В ярком солнечном свете она показалась искусственной. Железной птицей из комикса с камерами в глазах.
– Ты знаешь, что нужно делать. – Лань Ванцзи заглушил мотор. Покосившись на прямой бесстрастный профиль, Сычжуй коротко кивнул. Ему уже было шестнадцать, разумеется, он знал. Смотреть и запоминать. Слушать. Ждать чего угодно. Не вмешиваться без приказа.
И не задавать глупых вопросов, даже если они роятся во рту, сколько ни сглатывай.
Это и есть та самая “семейная больница”, о которой как-то упоминал Мастер Церемоний? Почему тогда здесь нет никакой охраны, как в Облачных Глубинах? Кто знает о том, чем здесь иногда занимаются, кроме главврача? Чем здесь вообще занимаются, если уж на то пошло?
Сычжуй тихо вздохнул и пробежался взглядом по машинам. Выделил “мерседес” представительского класса, вряд ли намного дешевле, чем двухместный “порше”, на котором сюда приехали они. Сколько он помнил, еще с детства – Лань Ванцзи не признавал других машин кроме спортивных родстеров. Не отвлекаться, значит – “мерседес”, скорее всего, машина главврача, остальные восемь седанов заметно скромнее. Следов пожара с парковки видно не было, но что-то стояло в воздухе: не запах даже, какое-то особое ощущение дребезжания.
– Будто много натянутых ниток, в которых прорезали дыру, – попытался он объяснить. – Поэтому натяжение на соседних больше, чем они могут выдержать.
Ни с кем другим, даже с Мастером Церемоний, вырастившим и воспитавшим его как родного сына, Сычжуй не стал бы таким делиться. Тот потребовал бы сказать яснее, а как такое объяснишь. Невидимое, ни на чем не основанное.
– В любых местах, где нарушен порядок, ци течет иначе. – Прикрыв глаза, Лань Ванцзи коснулся ладонью средоточия и развернул другую вовне. – Здесь слишком много воды, земля с огнем подавлены. Само выровняется за неделю, но если Майкл скажет, что для пациентов это проблема, – посмотрим, что можно сделать.
Несколько шагов Сычжуй набирался смелости.
– Это другое. Это вообще не про пять элементов ци... а про какой-то шестой.
Когда все волоски на шее встают дыбом, а ты не понимаешь почему. Когда просыпаешься после какого-то простого сна и до утра не можешь уснуть, уверенный: ты смотрел его не один. И сколько ни укачивай средоточие, ни балансируй в себе энергию – ты можешь успокоиться, но не забыть.
Лань Ванцзи кивнул. Так спокойно, будто каждый день о чем-то подобном слышал. Сычжуй не представлял, что может вывести его из идеального равновесия.
– Ты говоришь о том, что было, или о том, что будет?
Задумавшись над вопросом, Сычжуй осознал, что всему этому может найтись гораздо более простое объяснение. Он пообещал Цзинъи с А-Лином отвезти их во взрослый тир после уроков, уверенный, что в полдень там еще пусто, а вместо этого, наскоро извинившись, уехал вместе с Лань Ванцзи. Нарушенное слово всю дорогу натирало внутри. Он никак не мог отказаться, когда Лань Ванцзи позвал с собой, но они же уговорились еще на выходных, мелкие ждали несколько дней...
– Не знаю, – честно ответил он. – Наверное, я просто...
– Скажешь, когда поймешь, – отозвался Лань Ванцзи.
Стоило обойти клинику, и взгляд резануло уродливое черное пятно на левом крыле. Лань Ванцзи на мгновение остановился, всматриваясь в самые закопченные оконные проемы третьего этажа. Наверняка огонь пошел оттуда. Здесь до сих пор изрядно пованивало, изумрудный газон у здания безжалостно перечеркивали широкие колеи – ночью туда забрались пожарные машины. На газоне возились люди в рабочих комбинезонах – спасали то, что можно спасти, снимали дерн со слоем безнадежно испорченного газона, советовались, не погубит ли новую траву излишек воды. Все они говорили по-кантонски с грубоватым материковым акцентом. Пока Сычжуй пересчитывал их на всякий случай и старался уложить в памяти лица, Лань Ванцзи двинулся вперед, мимо черного мраморного камня с золотым тиснением “Психоневрологический реабилитационный центр им. святого Игнатия”. Говорили, он в свои шестнадцать уже ходил на ночную охоту, стрелял посреди людного рынка без промаха. А в восемнадцать чуть не умер в плену. А потом воевал с бандами Вэнь Жоханя. Времена поменялись, конечно, но Сычжуй все равно втайне мечтал про ночную охоту, войну, иногда даже плен, где он сможет себя проявить. Доказать, что его не зря учили. В Абердине, на Стэнли, в Сохо те его ровесники, которые не ходили в школу, уже помогали держать район. “Это их дело, – второй год неизменно отвечал Лань Ванцзи, когда Сычжуй набирался смелости заговорить об этом, – твое дело учиться.”
На одном из окон второго этажа колыхнулись жалюзи.
– Нас заметили, – сказал Сычжуй.
Лань Ванцзи кивнул.
– Это кабинет доктора Се. Подождем здесь, он спустится.
– Мы... не будем осматривать место пожара? – Сычжуй с трудом скрыл в голосе разочарование. Хотя что он мог скрыть, разговаривая с Лань Ванцзи.
Тот повел плечом.
– Там шумно. Здесь удобнее говорить. – Губы тронула улыбка, легкая, как солнечный зайчик. – Меня попросили заверить доктора Се, что семья окажет любую помощь. Когда мы его послушаем, станет ясно, чем здесь можно помочь.
Судя по тому, что было видно снаружи, выгорела примерно треть крыла. Пусть даже за каждым почерневшим оконным проемом скрывалась всего лишь одиночная палата – где-то всех людей оттуда предостояло сегодня разместить. Если, конечно, все они не задохнулись угарным газом. Сычжуя передернуло. Вдруг ощущение, охватившее его на парковке, было просто отзвуком чужих смертей?
Для медитации здесь было не время и не место, он попробовал отрешиться от всего суетного, представив себе пистолет в руке. Воображение не остановилось на этом, нарисовало перекресток, но не дорог, а траекторий пуль, которые уже вылетели из невидимых дул.
Сычжуй наконец понял, как сможет объяснить это Лань Ванцзи, но от крыльца к ним, огибая ожидавшее кого-то такси, спешил высокий мужчина в коричневом костюме и медицинском халате, накинутом на плечи.
– Я бесконечно благодарен, что ты приехал, Этан, – протянутую руку Лань Ванцзи он обхватил обеими ладонями – по-женски небольшими, с тонкой розовой кожей. Сычжуй уловил на себе короткий взгляд.
– Майкл, это мой кузен Николас Лань, – ответил Лань Ванцзи на не заданный вслух вопрос.
– К вашим услугам, доктор Се, – склонил голову Сычжуй, довольный, что за произношение краснеть не придется. С Лань Ванцзи они всегда говорили по-английски, заполняя кантонскими словами только то, чему не существовало перевода. В детстве это заставляло налегать на учебу, а теперь Сычжуй с трудом понимал, на каком языке думает. От слова “кузен” все потеплело внутри. Лань Ванцзи впервые представлял его кому-то постороннему и сделал это так, будто между ними в самом деле существовала кровная связь.
Доктор Се кивнул, немедленно вычеркивая Сычжуя из списка вещей, на которые следовало обращать внимание. Ему наверняка пришлось провести бессонную ночь, но щеки были начисто выбриты, от свежей одежды приятно пахло горьковато-кедровым одеколоном.
– Страховщики будут здесь с минуты на минуту, а я решительно не понимаю, что с ними делать. Это катастрофа. Что будет с нашей репутацией? Ты понимаешь, кто прямо сейчас лежит в правом крыле?!
Голосом доктор Се владел гораздо хуже, чем лицом. Казалось, он, как пьяный канатоходец, вот-вот сорвется со взятой высоты. Видимо, пациентам из правого крыла этой больницы категорически не стоило пересекаться с потерпевшими жителями левого. Лань Ванцзи легко дернул бровью и кивнул за спину доктору.
– Потери есть?
– Возгорание случилось в отделении для принудительных, Этан. – Каждое новое слово доктор Се цедил с нарастающим возмущением. – Конечно, есть. Мы лишились санитара, с другим до сих пор не можем связаться. Между вторым и третьим этажом провалился кусок перекрытия, мы были уверены, что его завалило, но спасатели только что уехали, живых там не осталось. Испугался, наверное. Надеюсь. Трое пациентов сбежали. Еще двоих я с трудом откачал. А все это знаешь почему?
Он замолчал и резко набрал в грудь воздуха, Цзинъи так делал обычно перед тем, как заорать. Но доктор Се молча сверлил Лань Ванцзи напряженными глазами из-за тонкой золотой оправы очков.
Заднее окно такси у крыльца больницы опустилось. Возможно, водитель просто проветривал салон. Солнце припекало с самого утра, у Сычжуя под пиджаком рубашка была уже мокрая. Даже у доктора на висках выступили сверкающие бисерины, уж на что он был, по словам Лань Ванцзи, одним из лучших в городе мастеров регуляции меридианов.
– В девяносто втором, когда мы решили перевозить больницу на материк, – наконец начал Майкл Се гораздо более тихим и злым одновременно голосом, – меня заверили, что здание будет спроектировано и построено по всем стандартам. А не по-китайски. Мы все понимаем, какая здесь бывает клиентура. В обоих отделениях, если на то пошло. А сегодня утром я узнаю, что кто-то не нашел лучшего способа освоить выделенные на строительство деньги, чем выстроить больницу вокруг существующего каркаса довоенной фабрики! Этан, здесь с девяносто четвертого, с тех пор как мы открылись, не было ни единой инспекции, они ставят подпись на свидетельстве, не доходя до стойки регистрации! Откуда мне было знать, что мы с самого открытия сидели на пороховой бочке?! Это дерево ветхое, как моя прапрабабушка перед смертью в сто четыре года, мир ее праху. Хватило искры, чтобы оно полыхнуло внутри стен!
Слушая его, Лань Ванцзи несколько раз оборачивался в сторону больницы, к которой теперь стоял боком. Смотрел на зияющие провалы окон пустым, немного расфокусированным взглядом. К чему-то своему прислушивался.
– Ты не мог этого знать, Майкл. Сычжуй, попроси таксиста уехать.
Ничего неожиданного. Судя по виду доктора Се и его словам, вопрос, не опасается ли тот умышленного поджога, лучше было задавать наедине. Они с Лань Ванцзи не казались добрыми друзьями, но явно неплохо друг друга знали. Возможно, посещали одни и те же приемы, вроде того, куда Сычжуй попал перед белым новым годом – ходил следом за Лань Ванцзи и Хозяином Горы, носил тонкий кожаный портфель, который Хозяину Горы так и не пригодился, чувствовал себя совсем не в своей тарелке. Доктор выглядел человеком, который точно знает, как едят на губернаторском фуршете. Конечно, его должна была сильно расстроить новость о том, что кто-то отмывал на постройке больницы деньги... но Сычжуя все равно коробил возмущенный тон. Разве можно было говорить так с родным младшим братом Хозяина Горы Гусу Лань… Сычжуй покосился через плечо – Лань Ванцзи по-прежнему стоял к нему и машине боком, правая рука свободно висела вдоль тела, но в поджатых пальцах в любой момент мог возникнуть “рюгер”. Знал ли он с самого начала о том, что Сычжуй только что увидел: на заднем сиденье такси все это время находился пассажир, откинувшийся на спинку и оттого невидимый снаружи?
Таксист нехотя опустил окно только после того, как Сычжуй дважды постучал.
– Простите, стоянка здесь нежелательна, – сказал он.
– Запрещающего знака я не видел, – прищурился старик, обнажив в усмешке желтые кривые зубы.
– Я не сказал, что стоянка здесь запрещена. Она для вас нежелательна, – сказал Сычжуй.
Мужчина на заднем сидении все это время как будто бы спал, но теперь поморщился и, не открывая глаз, засунул руку в карман ветровки. Что-то достал оттуда, подозвал Сычжуя недвусмыленным жестом. Тот шагнул в сторону заднего окна, рассудив: если почувствует опасность, успеет отпрянуть или присесть. Остальное – спустя мгновение сделает Лань Ванцзи. Но лучше бы не пришлось проверять: не хватало еще этой больнице стрельбы перед клумбой у всех на виду.
Рука высовывалась из окна неторопливо, словно мужчина тоже понимал, что находится под незримым прицелом, хотя откуда ему было такое знать. Наполовину скрытое длинными волосами лицо не выходило толком рассмотреть в полумраке салона. Ладонь высунулась из окна, двадцатидолларовая банкнота, зажатая между пальцами, дернулась на ветру.
– Что вы делаете? – опешил Сычжуй от такой наглости. За кого этот босяк в спортивной ветровке его принимает?
Мужчина нехорошо улыбнулся. Коротко, как-то очень устало. А потом прикусил губу и вжал голову в плечи. Подался вперед, всхлипнув, почесал грудь.
– Ничего. Я ничего не делаю, простите. Сам не знаю, как здесь оказался. Мне... наверное, надо внутрь. Вы никому не скажете? Доктор будет ругаться.
Трое пациентов сбежали, медленно кивнул Сычжуй. Осторожно отодвинул от себя руку с деньгами, заодно проверяя, не повеет ли от кожи сильным током ци, он с детства такое хорошо чуял. Но в машине перед ним сидел обычный человек.
– Не волнуйтесь. И не уезжайте никуда. Доктор Се не будет ругаться, он о вас беспокоится.
– Неправда. – Голова резко замоталась, глаза ненадолго закатились, сверкнув белками. – Неправда. Обо мне никто не беспокоится. Никому не нужен этот Мо Сюаньюй.
– Перекресток, – наполовину подумал, наполовину прошептал Сычжуй. Его бросило в холодный пот. Сознание раздвоилось: рациональная половина убеждала, что ничего страшного по-прежнему не происходит, другая – та, что порой видела не плохие, но странные сны, – чувствовала, что пули, выпущенные из разных стволов, почти долетели и вот-вот взорвутся, врезавшись друг в друга. Об этом нужно было немедленно предупредить Лань Ванцзи.
– Вы... случайно не с Пристани? Не родственник Мо Пина? – выдавил он.
Псих наконец убрал от него руку, выронил купюру, прижал палец к губам.
– Тс-с-с! Тише. Не говори никому. Я сейчас уеду.
Таксист заметно нервничал. Странно, он же привез сюда этого психа. Если псих был психом, конечно. Та первая короткая улыбка никак не давала Сычжую покоя.
– Пойдемте, я о вас позабочусь, – сказал он.
– Нет. Нет-нет. – Мужчина вжался в сиденье. Сычжуй взялся за ручку, в это же мгновение услышав характерный щелчок: таксист заблокировал дверцу.
– Парень, мы тебя услышали. Нас сейчас не станет, – миролюбиво пообещал он, заводя двигатель.
Сычжуй обернулся, чтобы позвать старших, и понял, что опоздал. Футах в двадцати от него доктор Се продолжал что-то говорить, но Лань Ванцзи не отрываясь смотрел на машину. Выбившейся из хвоста на затылке прядью баловался ветер, перечеркивая светлое застывшее лицо.
Заворачивая с неправильной, правой стороны круговой клумбы, к ним с доктором приближался на скутере курьер в шлеме и зеленой форменной куртке с надписью через грудь “Вива Италия Пицца”.
– Сзади! – только и успел крикнуть Сычжуй.
Поравнявшись с ними, скутерист резко вильнул в сторону, оперся на землю ногой. Схватив доктора Се за плечо, он размашисто резанул ему по горлу чем-то спрятанным в руке и тут же сорвался с места. Такси рвануло за ним так резко, что Сычжуй инстинктивно дернулся, это вывело из ступора. Где-то над головой каркнула ворона. Склонившись над осевшим на асфальт доктором, Лань Ванцзи несколько секунд зажимал ладонью распоротую артерию. Потом хмуро качнул головой и поднялся, прикрыв покойнику глаза. Повеяло холодом, в окровавленной ладони сверкнул “рюгер”. С того места, где они с Сычжуем теперь стояли, убийцу на скутере наглухо перегораживало такси, но Лань Ванцзи все равно выстрелил. Впереди – за машиной – что-то скрежетнуло по асфальту, значит, он сумел попасть в колесо. Выгнул траекторию, не иначе. Звук выстрела и скрежет еще отдавались у Сычжуя в ушах – а Лань Ванцзи уже бежал вперед. За спиной, заметив кровь, закричали люди, возившиеся с газоном. Сычжуй стиснул зубы и рванул за Лань Ванцзи. Такси, под которое свалился скутер, затормозило так резко, что развернулось, перегородив дорогу. Псих вывалился с заднего сиденья, побежал вперед. Скутерист показался возле самого забора, увитого густым плющом, Сычжуй был уверен, что сейчас Лань Ванцзи его подстрелит, но тот остановился, добежав до такси, засунулся в заднюю дверцу и, кажется, немного придушил таксиста. Поэтому Сычжуй не стал медлить и помчался дальше. Перемахнул через забор следом за убийцей и психом, пиджак от резкого движения предательски треснул под мышкой, но это же была настоящая ночная охота, пусть и никем не объявленная. Жаль, что у него самого никакого пистолета не было. Впереди расстилалась четырехполосная дорога, по которой мчался грузовик. Убийца успел ее пересечь, псих бежал, как будто не видел машины, та тщетно пыталась затормозить, но вдруг резко ушла в сторону, закрутилась вокруг своей оси, покачнулась, с трудом устояла. В асфальте дымилась свежая выбоина. Только через пару секунд Сычжуй осознал, что до этого сзади раздался еще один выстрел. Значит, Лань Ванцзи зачем-то хотел сохранить чокнутому самоубийце жизнь.
Они оба, скутерист в шлеме и псих, вбежали в подъезд ближайшей девятиэтажки. Сычжуй остановился перед самой дверью, прислушался и дернул ручку. Она не поддалась. Кодового замка на подъезде не было. Значит, дверь чем-то заклинили изнутри. Без пистолета, просто силой – куда он мог ударить максимально эффективно? В петли. Сычжуй уже поднял ладонь и был готов выпустить ци наружу, как запястье перехватила твердая рука Лань Ванцзи.
А на плечо опустилась невесть откуда взявшаяся спортивная сумка.
– Позвони Алексу. Пусть едет сюда. Жди в машине.
– Но я...
– Иди.
Среди ровесников Сычжуя, с которыми он учился стрелять, о Лань Ванцзи ходило огромное количество слухов. Говорили, он еще десять лет назад должен был стать Мастером Церемоний, но пожертвовал статусом ради тайных задач, поставленных Хозяином Горы. Говорили, он много лет катался в красный Китай и однажды даже угодил за решетку, но его выпустили раньше, чем поняли, кого держали. Говорили, он никогда не спит. Говорили еще, он выжег сердце особым древним ритуалом, с тех пор и обрел абсолютный слух, которому невозможно было солгать.
Машинально ловя брошенные ключи, Сычжуй с пронзительной ясностью осознал: это, последнее – самая злая неправда, но он никогда и никому не сможет рассказать, что на щеке у этого невозможного, невозможно идеального человека он своими глазами видел влажную дорожку. Выходит, все невидимые пули, выпущенные из разных стволов, сходились на перекрестке, имя которому было Лань Ванцзи, а он ведь чувствовал это еще на парковке, чувствовал – и не смог толком объяснить.

Мертвец

Обдолбанный анафранилом и сероквелем Мо Сюаньюй рассматривает пальцы, которые тают на солнце, и говорит: “Не уходи. Ты должен отомстить”. Долгое время ему никто не отвечает. Шершавый, прилипший к небу язык с трудом шевелится. Мо Сюаньюй говорит: “Ты поклялся”. “Пошел нахуй, – отзывается Вэй Усянь из внутренней темноты, из-за прочной психотропно-нейролептической решетки. – Не видишь, я умер”. Из последних сил Мо Сюаньюй сжимает пальцы на его горле и равнодушно слушает хрипы, пока в палату не врывается санитар. Даже Крошке Ма, спившемуся бывшему боксеру, не сразу удается справиться с мертвой хваткой.

Времени не существует. Несуществующее время очень не любит, когда его убивают.

“Не надо”, – хнычет Мо Сюаньюй, пятясь назад в палату от боксера со свернутой шеей. Он уже несколько месяцев хорошо себя вел. Он познал пустоту в себе. Он твердо знает, что никогда не умел ходить за грань. Ему даже разрешили смотреть телевизор в общей комнате. – “Это не я...”. Глаза слезятся, чешутся, их жжет, будто в них насыпали песка, будто он никогда не выходил из подвала Неспящего, будто все это бессвязный длинный сон, в конце которого терпеливо дожидается Красный. “Не я, – твердит Мо. – Я его выдумал. Его нет. Его нет. Его нет.”

Первый шаг к бессмертию – это смерть, говорит Баошань.
Сложно с тобой, говорит Красный.
Если на выходе я скажу, что ты не со мной, – тебя не выпустят, говорит Лань Ванцзи.
Твои родственники утверждают, что у тебя никогда не было сестры, говорит доктор Се. Что ты о ней помнишь?

О ней обжигающе больно думать. В горле непроходимый комок из водорослей и гнили. В нем запутался рыболовный крючок и поднимает сквозь мутную толщу воды, сквозь навязанную чужую память, сквозь малоразборчивое: пойдемте, я о вас позабочусь, сквозь все это Вэй Усяня вытаскивают на поверхность пронзительные глаза цвета морской капли на перламутровой раковине.
В голове взрывается: он меня узнал.
Лань Ванцзи не мог узнать Мо Сюаньюя.

Он дышит, не чувствуя воздуха, выброшенная на берег рыба.
Он, толком себя не помня, приехал в больницу, чтобы понять, кто его сюда запер.
Он позвонил доктору Се, чтобы тот наверняка поставил в известность человека, который платил за лечение.
И кого же он здесь встречает?

Застывший взгляд Лань Ванцзи царапает глотку, как ствол рюгера. Нет, вжимается Вэй Усянь в спинку сиденья. Изнутри, все еще слишком плотный, ему вторит Мо Сюаньюй: нет, нет, нет. Они же обо всем договорились еще в восемьдесят пятом. Вэй Усянь сказал, что не собирается от себя лечиться. Он уже тогда твердо знал: стоит остановиться – ни один доктор мира не удержит его распадающееся средоточие, с каким бы уверенным еблом тогда ни возился над ним Се Илун. И на что будет нужно его новое, обретенное за гранью зрение, на что нужно подкожное ощущение единой природы вещей, если силы не станет? Как они смогут говорить на равных с тем же Лань Ванцзи?
Тот ответил: значит, их дороги разойдутся.
Вэй Усянь не стал говорить, что они бы в любом случае разошлись. Главное, они поняли друг друга, как тогда казалось.
Потом Лань Ванцзи вернулся сам, как будто почувствовал, что силы держать себя в руках у Вэй Усяня на исходе. Это купило еще несколько месяцев.
Потом была бездна, залитая огнем, кровью и тьмой с мириадами зубов.
И где он очнулся? В палате с мягкими стенами, под личным надзором того же самого ебаного доктора, который в восемьдесят пятом откачивал его по просьбе Лань Ванцзи.
Парень, мы тебя услышали. Нас сейчас не станет, – обещает таксист. Хороший старик, понятливый. Он заводит двигатель,

...но доктора Се не становится быстрее. Рев скутера и алые брызги из распоротой артерии запускают остановившееся время.

– Я ничего не видел! – успел прокричать старик, выжимая все что можно из старенькой “тойоты”. Сзади громыхнуло, и скутер завалился почти им под колеса. Вэй Усяня оглушило визгом тормозов, приложило о спинку водительского сиденья, мотнуло в сторону. Он вывалился из машины и рванул вперед, уверенный: следующий выстрел будет в бензобак.

Взрыв за спиной все никак не раздавался. Оглох он, что ли? Вэй Усянь был отличной мишенью, перемахивая через забор, перебегая через многополосную дорогу. В висках стучало: ну давай уже, жми на спусковой крючок. Какого хрена. Думаешь, умирать – это страшно?

Страшно – понять, что ты не умер, а погрузиться в медикаментозный делирий тебя заставил единственный человек во всем ебаном городе, от которого ты этого точно не ждал.
Память, с которой сорвали намертво прилипшие бинты, пульсировала, кровоточила, распухала внутри. Издалека, как будто из-за грани, послышался визг тормозов. Даже жаль, что никто не врезался в него, не отбросил на десяток футов от осознания, сколько же лет он так проебал.

Дверь подъезда с оглушительным лязгом отсекла посторонние звуки. Вэй Усянь сорвал с себя ветровку, подвязал ручку к трубе на стене рядом подобием гакового узла. Шагнул в темноту и чуть не растянулся на полу, запнувшись обо что-то круглое и тяжелое. Чьи-то руки пригвоздили к стене, одновременно удерживая.
– Ты вернулся, – сказала темнота знакомым голосом Вэнь Нина.
Вэй Усянь вцепился в куртку, зашуршавшую под пальцами.
– Какого… – хрипло выдавил он из себя.
– Я знал, что ты вернулся.
Темнота обнюхала его, коснулась носом щеки. Слизала пот.
– Я сегодня увидел тебя во сне, но не успел поймать. Ты не слышал.
– Какого хрена ты пришил хрена рядом с Ланем? – Говорить было больно. Думать еще больнее. Глаза разъедал пот, но они достаточно привыкли к темноте, чтобы разглядеть знакомые очертания курносого лица.
– Это заказ, – отозвался Вэнь Нин. – Ты не стал возражать.
– Я не стал возражать?! – Резкий окрик оборвался надсадным кашлем, Вэй Усянь все равно продолжал сквозь него: – Ты меня... блядь... спросил?
– Я всегда спрашиваю, – с ощутимой обидой ответил Вэнь Нин.
– Вали отсюда. Чункинские особняки, седьмой этаж, семьсот сорок вторая квартира. Войдешь как-нибудь сам. Жди меня там, ясно?
Вэнь Нин кивнул, отступая на лестницу, снова сливаясь с темнотой. Пролетом выше последний раз шелестнула, опадая с его плеч, нейлоновая куртка. Это заставило подумать о забытой в ресторане бейсболке, о сумке, оставшейся на заднем сиденье такси. О папке, которую он каким-то чудом спер из больницы, но проебал, так и не потрудившись долистать до конца. Не отрываясь от стены, Вэй Усянь добрался до лестницы, опустился на ступеньку. Уперся локтями в колени, уронил в ладони слишком тяжелую голову. Это все была лажа. Какая-то бесконечная лажа. Выскобленная оболочка человека, который что-то раньше умел, а теперь задыхался, не пробежав и трехсот футов. Он придвинулся к перилам, пытаясь вспомнить, как зачерпывал металл. Погладил их, прижался гулко пульсирующим виском. Беззвучно рассмеялся, когда ничего, разумеется, не вышло. В сопливом детстве они на Пристани обожали игру “самое гадкое”. Ты говоришь: как по мне, самое гадкое – когда пес жрет твои кишки. Тебе отвечают: не, самое гадкое – когда пес давится твоими кишками, пока тебя ебет в жопу мудак, который их выпустил. Следующий подхватывает: нифига подобного, самое гадкое – когда пес жрет твои кишки, пока тебя в жопу ебет мудак, который их выпустил, а вокруг столпились все твои неприятели. И ты такой заходишь с главного козыря: что вы понимаете, самое гадкое, когда пес жрет твои кишки, пока вокруг столпились все твои неприятели, обсуждая, как тебя ебет в жопу выблядок Мо, пыхтя, раскрасневшись, закатив глаза от восторга.

Что они тогда понимали о гадком.

Раньше, в восьмидесятых, на месте этой самой высотки была их любимая свалка, мимо которой змеилась крохотная речка-вонючка то рыжего, то бутылочно-зеленого, а то и вовсе радужного цвета. Кого-то здесь допрашивали по-быстрому летом... летом двенадцать лет назад, вот и не вспоминалось кого. Зато как учили Джуниора стрелять – он помнил, будто это было вчера. Между свалкой и заброшенной фабрикой ржавела гора машин, которую утыкали пластиковыми кормушками, чтобы палить по юрким крысам почти вслепую, ориентируясь на ощущение живой ци. Почему-то по крысам палить было нормально, а голубей они не трогали. Цзян Чэн с самого начала сказал: слишком большие. Неспортивно. Все охотно согласились. Непонятно, что их на самом деле останавливало. Жрали же голубей жареными, тушеными в соевом соусе... но не стреляли. И по кошкам бы не стреляли, хотя эти бесполезные твари такие же несъедобные, как крысы. Чем крысы отличаются от кошек кроме того, что кошки их едят? Чем он сам теперь отличался от старшего внука Одноглазого Мо, в которого его месяц за месяцем, год за годом зачем-то превращали?

Из-за двери повеяло силой, раздался хлопок – и она распахнулась настежь, Вэй Усянь прикрыл глаза ладонью, ослепленный солнечным светом. На пороге стоял Лань Ванцзи, окровавленный и невыносимо спокойный. Дуло “рюгера” смотрело Вэй Усяню в лицо. Что бы сейчас на его месте сделал выблядок Мо?
Губы треснули жалкой, угодливой улыбкой.
– Пощадите, я все расскажу. Все, что знаю!
Он грохнулся на колени, припал к бетону. Покосился вверх из-под упавших на лицо волос. Дуло дрогнуло, медленно опустилось. Окаменевшее лицо не выражало ничего. Как те кудрявые скульптуры, единственное, что с зимы врезалось в память из Рима. Вэй Усянь вломился в какое-то громадное здание через окно, поставил на уши всю сигнализацию и бродил, пока она надрывалась, щупал складки на их одеждах – гладкие, холодные, обманчиво легкие на вид. Настолько же обманчиво просто казалось убить Лань Ванцзи. Он попробовал – той же ночью, сам не зная зачем – просто чтобы попробовать. До сих пор мутило от того, что он почувствовал, затягивая ленту на белоснежном мраморном горле.
– Ты, – еле слышно выдохнул Лань Ванцзи.
Сердце дернулось, вжалось в ребра. Ты же наверняка решил, что делаешь лучше для всех, покачал головой Вэй Усянь. Человек не сможет никому навредить, если начисто забудет о том, что умел. Но зачем так долго... Чем может быть опасен огрызок без средоточия?
– Я ничего не поджигал. – Он замотал головой, глотая желание немедленно вскочить, вцепиться в лацканы безупречного темно-синего пиджака, заорать что-то совсем другое. – Доктор сказал, это было короткое замыкание. Я ему звонил, он сказал приезжать. Мо Сюаньюй не делал ничего плохого. Просто сидел. Просто ждал, пока он закончит с делами. Мо Сюаньюй не хотел мешать.
Светлые глаза впервые моргнули, это придало Лань Ванцзи чуть больше сходства с живым человеком. Он взглянул под ноги, на валяющийся шлем. Затем наверх, на лестничный пролет. Мелькнула злорадная мысль: поздно, не догонишь. Но Вэй Усянь все равно осторожно поднялся на всякий случай, готовый преградить ему дорогу. Пробормотал, судорожно дергая себя за волосы.
– Как же мы теперь без доктора Се...
На запястье сжались прохладные пальцы, он инстинктивно дернулся – куда там. С тошнотоворной бережностью Лань Ванцзи заставил убрать руку от волос и тихо сказал:
– Пойдем.

Солнце полосовало лицо свинцовыми лучами. Каждый шаг давался с усилием, мелко дрожали мышцы. Во влажном тяжелом воздухе ощутимо не хватало кислорода, его все время хотелось заглотить побольше, но это стало бы заметно, а Вэй Усянь и без того нормально валял дурака. Он не затыкался – ни на переходе через трассу, ни когда понял, что вместо главного входа в больницу, где у крыльца уже толпилось десятка два человек в рабочих спецовках и белых халатах, Лань Ванцзи заворачивает левее вдоль забора. Трещал о том, что его совершенно не обязательно так настойчиво провожать. Что у братишки с длинным стволом наверняка есть дела поважнее. Предлагал разойтись вот прямо на этом перекрестке.

– Твои вещи у меня, – сообщил Лань Ванцзи. Бичэнь он беглым отточенным жестом сбросил за грань еще на выходе из подъезда, а ведь жаловался, что не умеет расставаться с оружием. Многому же он успел за эти годы научиться.
– А что, если я их тебе подарю? Может, все-таки разойдемся, а? Там хорошие футболки, неношеные. Ну хорошо, не слишком долго ношенные, но стираные! И нераспечатанные трусы, десять пар. На целый месяц хватит...

Охреневшие взгляды случайных прохожих ни капли не смущали Лань Ванцзи. И правда, что могли подумать люди. Ну, пошла у заработавшегося делового человека носом кровь, или может ограбил кто, бывает. Он не выглядел старше, но стал намного взрослее, это невозможно было описать иначе. Гораздо ярче проступила семейная порода, налилась незыблемой уверенностью, что весь мир – их личная доска. Лань Ванцзи, который никогда не врал. Лань Ванцзи, который проникновенно, вкладываясь со всей своей бешеной прямотой в каждое слово, говорил зимней ночью на крыше: близких нельзя защитить от того, что с ними случится, особенно за их спиной...
Взять, к примеру, грузный “лунд”, на котором они в детстве учились ходить по узким протокам Пристани, и перестелить палубу. Потом заново обшить кокпит. Заменить моторную нишу и кормовую переборку. Снести прогнивший деревянный фальшборт и натянуть брезентовый. Навесить новый мотор помощнее, новый руль, новый якорь. Дождаться не слишком жаркого дня и покрасить в лиловый новую бортовую обшивку. Что теперь писать на его борту, останется ли он прежней “Надеждой”?

– Серьезно, братик, мне проблемы не нужны. Я маленький человек, я припадочный. Я лечился там, понимаешь? – Вэй Усянь кивнул на высокие прутья, густо оплетенные изумрудной лианой с мелкими белыми цветами. Они скрывали все происходящее, но тревожный клекот голосов прорывался изнутри, странно, что сирен до сих пор не было слышно. – У тебя явно и без меня куча мороки, а я ничего толкового вам сказать не смогу. Что если меня прямо здесь скрутит? Пена во все стороны, покусать могу, я ж дурной становлюсь, сам себя не помню.
Наспех натянутая маска Мо Сюаньюя все плотнее прилегала к коже.
– Мы разберемся, – сказал Лань Ванзци.
Его машину на парковке, крохотный двухместный “порше”, Вэй Усянь угадал, стоило им туда завернуть и пройти мимо поднятого шлагбаума, – по размеру и цвету. Родстер походил на серо-голубой равнобедренный треугольник с вырезанным на пробу куском между капотом и крышей. Рядом у темно-серого седана уже знакомый паренек в костюме что-то втолковывал мужчине постарше. Стоило посмотреть в их сторону, мужчина тут же повернул голову. Жилистый, узкие скулы, короткая, но не слишком стрижка. Все такое среднее, не за что зацепиться. Прохладный оценивающий взгляд плотно ощупал с головы до ног, захотелось проверить, осталось ли удостоверение личности в кармане. “Порше” пикнул – Лань Ванцзи явно снял машину с блокировки, засунув руку в карман.
– Это Алекс. Он свой.
– Что-то не очень приятно... – пробормотал Вэй Усянь.
Алекс тут же подошел к пассажирской дверце, открыл ее и сместился в сторону, скрестив на груди руки. Без лишней демонстративности увел правую ладонь под лацкан свободного пиджака. Вэй Усянь серьезно подумал, не свалиться ли и правда на асфальт, имитируя приступ падучей. Остановило подозрение, что это ничего не изменит. Лани обменяются короткими техничными кивками, а потом либо оглушат его, либо будут терпеливо дожидаться, пока ему не надоест. Еще поди пойми, что унизительнее. Он опустился на раскаленное сиденье, Лань Ванцзи с Алексом отошли на несколько шагов и негромко заговорили. Попытка прислушаться обернулась полным провалом: неожиданно наблюдательный парень, которому уходить со старшими явно не позволил возраст, чуть было не закрыл дверцу. Вэй Усянь в последний момент придержал ее со своей стороны.
– Сдурел? Я прожарюсь там. А то еще выбить стекло и заорать могу. Вряд ли вам это понравится. Как думаешь, на что люди сбегутся лучше, на “горим”, на “убивают” или на “куда вы меня тащите, извращенцы”?
Парень свел брови, бесстрастный вид ему удавался пока еще не очень хорошо.
– Лучше не надо. Мне ни разу не приходилось кого-то отключать, я опасаюсь перестараться.
– Фирменная вежливость Гусу Лань… – Вэй Усянь покачал головой. Прочистил горло с гаденькой усмешкой. – А если я возьму тебя в заложники – как думаешь, дадут нам уехать?
– Я бы на это не рассчитывал.
Надо было отдать парню должное, успокаивался он быстро.
– Что, совсем им тебя, думаешь, не жалко?
– Вы не собираетесь сбегать. Вы просто меня провоцируете.
– Кому ты нужен, – фыркнул Вэй Усянь. – Слушай, а как по-твоему, нахрена я твоему боссу сдался? Ты же сам видел, я ничего не делал. Да я рассмотреть толком, что случилось, из-за тебя не смог.
– Да, но... – Парень повел плечом, заметно колебаясь, стоит ли продолжать дальше. Явно попытался покоситься за плечо, но в последний момент себя одернул. Как взрослый. – Вы могли сговориться с убийцей заранее.
– Мог. Но не сговаривался. – И хер теперь это кому докажешь, добавил Вэй Усянь про себя, качая головой.
– Тогда вам не о чем беспокоиться. Просто говорите правду, когда вас будут спрашивать.
– Сычжуй, останешься с Алексом. Поможешь ему, – проронил, проходя мимо, Лань Ванцзи. Отросшие по лопатки волосы на затылке перехватывала тонкая резинка. Это шло ему гораздо больше военного ежика, с которым Вэй Усянь его запомнил. Вот откуда лицо Алекса показалось смутно знакомым: с того вечера в офисе на Веллингтон-стрит, когда, приоткрыв дверь в свою жизнь, Лань Ванцзи делился историями о членах команды, которую он собрал во время войны с Вэнь Жоханем и принялся обучать всерьез – всему сразу: бирманскому языку, методам слежки и ухода от слежки, еще какой-то шпионской технике. Они улыбались с фотографии, обступившие Лань Ванцзи, светящиеся от гордости. Они, наверное, учились еще чему-то все эти годы.
– Правду… – улыбнулся Вэй Усянь и прикрыл глаза. Тихо щелкнула водительская дверца. В душном салоне запахло бергамотово-цитрусовой туалетной водой с примесью сандала. Заурчал мотор, в лицо подул горячий воздух из створок кондиционера. Он еще не успел остыть толком, родстер едва выехал на трассу, как Лань Ванцзи, небрежно придерживая руль левой рукой, достал из внутреннего кармана пиджака крохотный, меньше ладони прибор, откинул крышку большим пальцем. О том, что так теперь выглядит телефон, Вэй Усянь догадался, только когда он приложил эту раскладушку к уху и дождавшись ответа, сказал:
– Се Илун мертв. Его зарезали у входа в больницу. Там понадобится юрист.
Навстречу им неслись две полицейские машины с мигалками. Лань Ванцзи даже не покосился в их сторону. Помолчав несколько секунд, он кивнул невидимому собеседнику:
– Передай, я расскажу подробности вечером.
Вэй Усянь провел ладонью по лицу, стирая пот. Запустил пальцы в волосы. Воздуха снова мучительно не хватало. Мерный, бархатный гул мотора был гораздо ниже и гуще, чем у “мерседеса”, на котором Лань Ванцзи ездил раньше; он чем-то неуловимо раздражал. Слишком собранный и себе на уме. Как этот Алекс. По обеим сторонам от трассы, на которую они выехали, раскинулись незнакомые новостройки. Где-то одиноко торчали из густой листвы, где-то грудились в целые кварталы. Прошло еще минут десять, прежде чем впереди замаячили высотки, которые стояли здесь еще в восьмидесятых… тогда казалось, на них обрывается город, дальше – только пустыри и дерьмо, дерьмо и пустыри. Машин на дороге заметно прибавилось, родстер бережно скользил между ними, не сбавляя скорости. Вэй Усянь и не заметил, как они разогнались.
Паника подступила к горлу, сдавила тошнотворно жаркой рукой.
– Куда мы едем?
Лань Ванцзи повернул голову, одновременно перестраиваясь с крайнего правого ряда в средний.
– Куда ты хочешь поехать?
Подлый вопрос, Мо Сюаньюю было бы сложно на него ответить. Вэй Усянь тоже не мог. Все побледнело перед глазами, краски поблекли, превратившись в оттиск оттиска оттиска. Между ним и окружающим миром как будто надулся плотный непроницаемый пузырь. Ничто снаружи не могло до него дотянуться, ни к чему не мог прикоснуться он сам. Внутри пузыря пахло гарью, жженой резиной и горелым мясом.
– Никуда.
Он мотнул головой, перед глазами стояла совсем другая дорога. Ветер впивался в лицо, он даже шлем не стал надевать в надежде докричаться до сестры. Но что она могла услышать сквозь рев ветра, сквозь наглухо задраенные стекла машины. Что еще она могла хотеть от него услышать. “Хватит, А-сянь, – выдавили побледневшие губы, когда он пытался помочь ей, сказать, что Цзысюаня нельзя везти домой, потому что там он точно загнется, а в Неспящем еще есть шанс. Он сам не знал, как это вышло. Он ничего такого не планировал. Просто психанул. – Хватит. Ты уже все сделал”.
За стеклом каждой машины, которую они обгоняли, чудилось искаженное ужасом и болью лицо Яньли.
– Мы… – Пересохший язык еле шевелился, словно обклеенный бумагой. – Можем остановиться? Прямо сейчас.
Стоило машине замереть у обочины, Вэй Усянь из последних сил дернул дверцу. Его скрутило и долго выворачивало наизнанку. Лань Ванцзи как-то оказался рядом, сунул в руку бутылку с водой. Вэй Усянь прополоскал рот, сплюнул, вылил на шею остатки. Медленно отпускало.
– Видишь, братик, я же говорил... – процедил он сквозь зубы. – Чуть салон тебе не заблевал. То ли еще будет.
Голос звучал как будто откуда-то снаружи. Противно слабый. Чужой.
Такой же, как тогда: не уходи, ты должен отомстить. Ты поклялся.
– Ты позволишь мне себя осмотреть? – От того, каким отрешенным оставался Лань Ванцзи, захотелось врезать ему под дых.
– Слушай… – Вэй Усянь рвано втянул в себя воздух. Поднялся, придержавшись за крышу машины. – Твой малой сказал, ты обожаешь правду. Ты сказал, у тебя мои вещи. Они здесь?
– В багажнике, – кивнул Лань Ванцзи.
Вэй Усянь схватил его за предплечье, потащил за собой, обогнул машину. Сглотнул, упершись ладонями в горячий металл, снова мучительно неуверенный, его ли это руки.
– Ты хочешь знать обо мне все. – Он дернул багажник на себя, дернул молнию сумки, дернул папку оттуда, ткнул ею в грудь Лань Ванцзи. – Вот. Здесь все. Мне нечего больше добавить.
Он вернулся в прохладный салон, осел и прикрыл глаза. Справа почти беззвучно захлопнулась водительская дверца. Несколько минут гробовую тишину нарушал только шелест бумаги и мерный цокот сигнала аварийных огней.
– Мо Сюаньюй, – тихо сказал Лань Ванцзи.
– Видишь, ни слова неправды, – отозвался он, отвернувшись к стеклу. От безголовых утиных туш в витрине передернуло. Встало перед глазами, как они валялись повсюду, люди, которых он взялся защищать, – окруженные битым стеклом и раздолбанной мебелью. Перевешивались с перил и подоконников, залили кровью лестницу в отчаянной попытке спастись. Женщины, старики, дети. Их вырезали как крыс, пока он метался в безумной уверенности, что время ничего не значит, что если правильно шагнуть за грань, можно все исправить, можно выйти в том месте, где Яньли еще улыбается. – Такому человеку самое место в дурдоме.

А если прижаться виском к стеклу, кажется, что в него пульсирует, бьется что-то снаружи. Всеми светленькими новостройками; причудливо округлыми машинами, будто кто-то специально запретил всем заводам мира острые углы; царапающими сетчатку рекламными щитами размером с дом, яркими как тысяча солнц. Бьется и вот-вот проломит к едреной матери.
Может, и хорошо бы.

– Откуда ты взял эту папку? – Тихий вопрос был пропитан металлом, кажется, Лань Ванцзи научился заливать ци не только в пули, но и в голос.
– Думаешь, доктор Се бы мне ее не отдал?
– Здесь не только история болезни. Такие бумаги, как я понимаю, предъявляют на таможне.
Потянувшись через коробку передач, Вэй Усянь уткнулся в папку. Подколотые к ней в конце листы отличались по цвету – и от истории болезни, и друг от друга. Какие-то пожелтели, какие-то были новее, пара штук – вообще синеватые. Кто его тянул за руку отдавать эти блядские бумаги, пока сам не досмотрел до конца? Лань Ванцзи перелистывал их нарочито медленно, типовые бланки заказа препаратов, заполненные за последние три года. Отличались они только датами и цветом чернил, распечатан был один и тот же формуляр. И название препарата было одно и то же.
– Нахрена одному дурдому столько эфедрина? – Вэй Усянь покачал головой. – Тебе надо объяснять, что из него делают?
– Он мог бы сказать, что ставил подпись на пустых бланках. – Лань Ванцзи поморщился. – После чего кто-то их заполнял.
– Кто сейчас торгует метом в Коулуне? – спросил Вэй Усянь и больно прикусил язык. Прозвучало так, будто он забил на свой цирк, забил на свою обиду, размеров которой не успел толком осознать, ради иллюзии простого человеческого разговора на равных.
Лань Ванцзи повел плечом и закрыл папку.
– Все.
Сидеть под его взглядом было все равно что под микроскопом. От настолько тщательного, отрешенного рассматривания снова сделалось невыносимо душно. Вэй Усянь пощупал дверцу, пытаясь понять, как в этой шлюпке космического спецназа открывается окно, но не преуспел. Лань Ванцзи нажал на какую-то кнопку приборной панели, крыша с тихим шелестом сложилась сзади, обнажив их для жадного, оголодавшего солнца.
– Мне нужно показать это специалистам. – Он качнул папкой, прежде чем убрать ее в бардачок.
– Что я, у тебя ее заберу, братик? – Вэй Усянь усмехнулся. – Ни в чем себе не отказывай.
Лань Ванцзи повернул голову, обжег неприятно понимающим взглядом.
– Я верну тебе бумаги. После того, как на них посмотрят.
– Конечно, – кивнул Вэй Усянь. Поморщился, когда мотор снова заурчал. Медленно сглотнул вязкую, облепившую рот слюну. Не помогло, в гортани першило, как от застрявшего комка водорослей.
Родстер тихо тронулся с места.
– До квартиры Се осталось минут пятнадцать, – сказал Лань Ванцзи. – Скажешь, если снова укачает.
Укачает, повторил про себя Вэй Усянь. Потер напряженное горло, сжал на нем пальцы. Они не прошли сквозь кожу, не вонзились в мышцы, не прорвали артерию, не сломали шейные позвонки, не уткнулись в кожаную обивку кресла.
Даже голос звучал почти как живой.
– Торопишься выразить соболезнования его жене?
– У него не было жены.
– Подруге?
– Нет. Насколько я знаю, он жил один.
– Хорошо же ты его знаешь… Ох, прости братик, прости черствого мудака... – с приторной жалостью в голосе потянул Вэй Усянь. – Это тебе надо приносить соболезнования. Что ж я сразу-то не понял...
Темная бровь дернулась до того знакомо, что скулы свело.
– Не надо, – отрезал Лань Ванцзи.

Всю дорогу Вэй Усянь, закинув руки за голову, с преувеличенным вниманием рассматривал безоблачное, слепяще яркое небо. Про киллера Лань Ванцзи так и не спросил. Ни в подъезде, ни пока шли до стоянки, ни теперь. Возможно, он думал о том, что делать дальше, как это принято у Ланей – сразу ходов на десять вперед. Даже магнитола молчала, и на такую малость он не планировал открываться. Разозлившись, Вэй Усянь потянулся к бардачку, но никаких кассет там не было. Вместо них под папкой обнаружился кожаный кейс с несколькими десятками тонких отделений, в каждом лежали круглые... круги, похожие на ужатые в размерах виниловые пластинки, которые специально сделали для “Звездных войн”, чтобы Хану Соло было что слушать в длинных межпланетных перелетах. Реквиемы, сонаты, ноктюрны, на каждом было нарисовано и подписано что-то свое. Еще дальше, в самом углу, синела пачка “Ротманс”, еще один щемящий привет из прошлого. Кто-то, выходит, и теперь курил в этой машине... какие шансы, что это действительно мог быть покойный док, видный мужик без жены и подружки?
Вэй Усянь дернулся: из приборной панели выехала тонкая подставка с круглой впадиной посередине. С подозрением осмотрев ее, он опустил туда вытащенную наугад микропластинку.
– Другой стороной, – сказал Лань Ванцзи.
Наверное, проеби Вэй Усянь в психушке на десять лет больше, таким же лишенным интонации голосом заговорила бы новая суперумная тачка, способная летать на Луну и обратно за четыре часа. Из колонок зарокотало бархатное низкое вступление, смешиваясь с шумом мотора и дороги. Не доехав до Нэйтан-роуд, они свернули куда-то на восток, покружили, выбрались из зоны плотной высокой застройки в квартал обсаженных деревьями, вылизанных шестиэтажек с непомерно широкими окнами. Исчезла назойливая реклама, исчезли дешевые уличные забегаловки. Машина не ехала, а низко летела над идеально ровным асфальтом. Всех этих улиц в его Гонконге не существовало. Девятнадцать плюс одиннадцать будет тридцать, безжалостно сложилось в голове. Тридцать лет. Зимой он точно знал, что не протянет так долго. Ночью в конце весны он орал Лань Ванцзи на крыше: иди нахер отсюда. Иди, живи где-нибудь там, где твоя жизнь. Что теперь удивляться? Глаза предательски повлажнели, но тут машина дернулась, тормозя так резко, что Вэй Усяня швырнуло грудью на приборную панель. Пронзительный визг колес должны были услышать даже на Острове.
Слева перед ними, посреди тротуара с ослепительно желтым бордюром, месили друг друга двое. Молча, ожесточенно – это совсем не походило на обычную уличную потасовку. У одного лицо обтягивала полупрозрачная маска, скрадывавшая черты. Он чуть не насадил парня в кожаном пиджаке затылком на штырь квадратной низкой ограды вокруг ветвистого остролиста. Но тот вывернулся в последнее мгновение, пнул его в ногу. Оба покатились по асфальту. На них опасливо оглядывались редкие прохожие, тут же делая вид, что ничего страшного не заметили. В нормальном районе за дракой следили бы несколько десятков глаз. Здесь – разве что кто-то из дома не поленился позвонить легавым. Игнорируя возмущенные гудки застрявших за ним машин, Лань Ванцзи заглушил двигатель и бросился туда. Он даже не потрудился вытащить ключ, безграничное доверие. Вэй Усянь покачал головой, представив, как гоняет на чужом родстере по Коулуну. Но куда бы он сейчас поехал, оказавшись за рулем?
Драка закончилась стремительно: мужик в маске вырвался из захвата и нырнул в ближайший переулок. Пиджак проворно вскочил и кинулся следом. Лань Ванцзи завернул за ними, в правой руке уже блестел хромированный ствол “рюгера”. На асфальте остались пятна крови, толченое почти в песок стекло. Вэй Усянь выбрался из родстера, который за это время уже приноровились объезжать, задрал голову на узкую высотку. Из выбитого окна второго этажа развевались светло-лиловые занавески. Он покосился на переулок, но решил, что не принесет там никакой пользы, вытащил ключ из зажигания, забрал из бардачка свою папку и с ней под мышкой вошел в непривычно чистый, сверкающий холл с пальмами в высоких глиняных кадках. Тишина ударила по ушам, гулкие шаги отдавались от стен. Квартира в таком доме должна была стоить как три-четыре “порше” Лань Ванцзи, если не больше. Странно, что охраны здесь не было. Вэй Усянь поднялся по широким ступенькам на второй этаж, потрогал массивные ручки дверей, одна – как и стоило ожидать – поддалась. Отчетливо вспомнилось, как в канун нового, восемьдесят пятого белого года он сперва подружился с Вэнь Нином, а потом полез в окно к державшему Абердин кузену Лань Ванцзи, уже серьезно подозревая, что не застанет того в живых. В ту ночь между ними затянулась незримая петля – и не отпускала с тех пор ни одного из троих.
В этом Баошань была права, люди все время ходили по жизни одними и теми же дорогами, не замечая, как наматывают круги.

Гостиная доктора Се походила на него самого – небольшая, но роскошная, вылизанная до блеска. Тем заметнее были следы – опрокинутая ваза с бамбуком, из которой на пол натекла вода, треснувший журнальный столик, валяющийся посреди комнаты высокий торшер. Им кто-то явно пытался драться: осколки плафона разметало по всей комнате. У столика чернел пистолет, Вэй Усянь чуть не подобрал его, но замер, поискал глазами что-то, что позволит сохранить отпечатки. У Ланей наверняка осталось достаточно ручных легавых, это могло помочь. Хотя кто его знает, стоило ли здесь подыгрывать Ланям. Не придумав ничего лучше, он дошел до окна и отрезал ножом кусок шторы, все равно о ней уже некому было горевать. Отложил папку на темно-серый диван с черной дырой от пули в спинке, оставил на ней обмотанный шторой “глок” и отправился искать ванную, рассматривая абстрактные картины на светлых стенах. Стильные, но совершенно безжизненные. Было искренне жалко краску, которую на них извели.
Пинцет, конечно, нашелся – серебряный, в кожаном футляре. У такого пижона в ванной не могло не заваляться пинцета, не выжигал же он волоски в носу особым микротоком ци огня. Яркая длинная лампа над зеркалом безжалостно подчеркивала запавшие под глазами круги, серую кожу. Но бывало, Вэй Усянь выглядел и похуже. Для человека, который последние три года провалялся в психушке, он еще нормально бегал.
– Вряд ли такой дорогой говнюк замажется торговлей метом, – проговорил он, задумчиво осматривая ванную комнату. В угловом джакузи без труда можно было выкупать небольшую акулу.
– Значит, Лани по-прежнему не в трафике, и кто-то пообещал тебе настолько много, чтобы ты рискнул здоровьем их прокинуть, – продолжил Вэй Усянь вслух, возвращаясь с пинцетом к дивану, мертвенная тишина вокруг бесила. Ни шагов, ни голосов, как будто со всех сторон квартиру окружала звуконепроницаемая пленка. Вот почему Лань Ванцзи решил сюда заехать. Такого не прощают.
– Весь вопрос в том, доктор Се... – Он пощелкал пинцетом. – Кому ты этот эфедрин заказывал. И с кем ты поссорился... – Он наконец смог как следует ухватить пинцетом пулю. – Настолько, что стало проще грохнуть тебя вместе с твоим беспалевным каналом сырья.
Ответ на этот вопрос прямо сейчас ждал Вэй Усяня в Чункинских особняках. Но пока что его гораздо больше интересовала вытащенная на свет пуля. Она была большая. Ненормально большая, совсем как блядская джакузи.
Пуля была склеена из двух. Одна вплавилась в другую под углом, явно сбила с траектории. Усмехнувшись, Вэй Усянь покачал головой. Ну конечно, после звонка Лань Ванцзи сюда бросился кто-то из их людей. И застал здесь чужого. Теперь там, снаружи, двое Ланей загоняли одного ублюдка, удачи бедняге. А ведь если бы его не прихватило – они могли бы успеть сюда первыми…
Сунув пулю в карман джинсов, он еще раз осмотрел гостиную. Камин в стене оказался искусной наебкой, никакого углубления на самом деле не было, просто стекло и пластиковые, подсвеченные дрова в углублении. Какой прок нормальному человеку в такой придури, пустой и бездушной? За дверцей низкого шкафа стояли бутылки, пара десятков бокалов разной формы: плоские, вытянутые, узкие, пузатые. А док был тем еще гурманом...
Вэй Усянь плеснул себе скотча, смочил губы. Прогулялся со стаканом в соседнюю комнату – здесь больше нечего было искать. Та была еще меньше, заставленная высоченными, в потолок стеллажами, на которых теснились книги и толстые журналы. “О функции одиночных каналов в клетках”, ”Регуляторная биохимия в нейронной ткани”, “Концепция гемато-энцефомического барьера”, “Нейронные фосфопротеины” – от длины незнакомых слов закипали зрачки.
– Ты прочитал все это затем, чтобы потом гонять эфедрин? – Он покачал головой, присмотрелся к углу стола, к небольшому телевизору с разбитым экраном. На полу валялась светлая прямоугольная пластиковая коробка, изничтоженная несколькими ударами молотка, отброшенного здесь же, рядом. Из треснутого корпуса подставки торчали какие-то микросхемы. Какой нормальный человек станет держать телевизор на рабочем столе, в заваленном книжками кабинете? Какой нормальный человек станет, не трогая полок, уничтожать телевизор молотком? Пора отказываться от слова “нормальный”, мрачно усмехнулся Вэй Усянь, оно же нихрена на самом деле не значит, оно отмерло сразу за динозаврами, но почему-то упрямо цеплялось за жизнь. Прямо как он сам.
Виски закончился, Вэй Усянь оставил стакан на столе и двинулся дальше по коридору. Тело приятно потеплело, желудок больше не пытался бунтовать. Он вошел в крохотную, плотно зашторенную спальню, щелкнул выключателем. Свет здесь давали такие же высокие, как в гостиной, торшеры в красных абажурах: тусклый, багровый, как иногда бывает на закате. Отличный свет, чтобы валяться в кровати и дрочить на стену, оклеенную фотографиями одной и той же телки. Где-то Вэй Усянь ее раньше видел – грудастую, с высокими скулами и уверенным острым носом. Она здесь была разная. Сидела с чашкой кофе за столиком, недовольно хмурясь в сторону. Позировала на камеру в брючном костюме. Позировала на пляже. Позировала на яхте, на фоне безбрежного моря. Сидела совершенно голая, с торчащими кверху сосками, размазанной помадой – то ли пьяная, то ли искусно изображающая пьяную, такая жаркая, голодная.
Половины фотографий не было, на стене белели следы наскоро отодранной фотобумаги. Повинуясь наитию, Вэй Усянь сунул руку под подушку, достал оттуда черный кружевной бюстгальтер, надушенный пряным цветочным запахом. Поднялся с кровати, подошел к стене, рассматривая обрывки. Доктор Се явно клеил фотографии на совесть, вот почему тот, кто сюда пришел, так задержался. Но чем могли кому-то помешать снимки какой-то телки?
– Это Фиона Су. – Тихий голос Лань Ванцзи прозвучал так внезапно и близко, что Вэй Усянь дернулся, не понимая, задавал ли он вопрос вслух или про себя.
Лань Ванцзи отступил на шаг, заставив стоявшего за ним человека в кожаном пиджаке шагнуть назад в коридор. Вэй Усянь присмотрелся к лицу над пиджаком – и с трудом поверил своим глазам.
– Ни хрена себе, – хмыкнул Тони Сун. На Вэй Усяня и наполовину ободранные порнофотообои он таращился одинаково ошеломленно.
– Как думаете, он это носил? – Вэй Усянь широко улыбнулся, прикладывая женское белье к своей футболке.
– О сексуальных интересах покойников ничего или чистую правду. Где ты вообще пропадал все эти годы? – таким же легким голосом спросил напарник его сводного брата. Сердце его брата, вторая половина его брата, никого менее подходящего Лань Ванцзи не мог сюда привести. Перспектива близкой встречи с Сяо одновременно радовала и напрягала. С ним, пожалуй, можно будет поговорить начистоту. Он поймет и примет, как принимал остальное. Другое дело, что у него, как обычно, будут условия. Например: “если ты еще раз убьешь кого-то в Монкоке…”
– Мы договорились. – резкий тон Лань Ванцзи окатил, как ведро ледяной воды.
– Договорились, – миролюбиво согласился Тони.
И дождавшись, пока тот отвернется, подмигнул.
– Кто она такая? – кивнув на фотографии, спросил Вэй Усянь. Ему отчетливо надоело валять дурака. – Мне кажется, я ее знаю.
– Все ее знали. – Тони с прищуром покосился на спину Лань Ванцзи.
– Она была ведущей на ТВВ, – отозвался тот, не отрываясь от фотографий.
– Без вести пропала в начале лета восемьдесят пятого после одного из вечерних эфиров, – с напускным равнодушием продолжил за ним Тони. – Говорили, прямо из студии пропала. Но заявлений не писали. С полицией вообще наотрез отказались общаться. Уволили без выходного пособия беднягу осветителя, который нам об этом донес. Обоссались, короче, по полной.
– Может, это док ее... – Вэй Усянь провел ребром ладони по горлу.
Не сводя взгляда с Лань Ванцзи, Тони медленно покачал головой.
– Они встречались несколько лет в начале восьмидесятых. – Лань Ванцзи огладил пальцами оторванный край фотографии. Попробовал, как приклеена соседняя. – Он сделал ей предложение, она предпочла карьеру.
Он потрогал еще несколько снимков, присел на одно колено осмотреть пол. Собранный, понимающий, что делает. В этой спальне он явно находился впервые.
– И он дрочил на нее полтора десятка лет... – Хмыкнув, Вэй Усянь опустился на край кровати, осознавая всю глубину глупости своих подозрений насчет особой связи Лань Ванцзи с покойником. – Вот так чувство!
– Кого-то он, значит, должен был обвинять в ее смерти, – пожал плечами Тони. – Но Этану здесь, конечно, видней.
– Фотографии сорвали только что. – Лань Ванцзи поднялся и обошел кровать, пропуская Тони посмотреть, но тот качнул головой – верю, мол. Откуда-то между ними теплилось странное, не особо дружелюбное взаимопонимание. – Если бы Се Илуна пытались чем-то шантажировать, он бы избавился от них раньше. Ты сказал, что человека в маске увидел в гостиной.
Тони кивнул.
– Как только вошел.
– Здесь нет следов оборванной бумаги. И у него не было времени их убирать.
– Значит, в квартире работали двое, – легко согласился Тони. Это он, похоже, уже успел просчитать и сам. – И второй свалил, пока мы дрались. Вот кто подобрал нашего гондона на машине. Крепкие нервы, уважаю.
Они вернулись в гостиную, бегло ее осмотрели. Пока Лань Ванцзи разглядывал раму выбитого окна, Тони стащил изрезанный стеклом, треснувший под рукавом пиджак, расправил его в руках и тихо выругался.
На левый бицепс из-под белой футболки выползал оскаленный тигр. Ниже локтя рука была окольцована витиеватой разноцветной вязью, на локте чернела паутинка. Вэй Усянь приподнял брови, но промолчал. А ведь и правда, от пионских гопников на вокзале Тони Суна теперь отличали разве что чисто выбритые щеки. Такой же пиджак, такие же остроносые кожаные туфли, пара крупных золотых гаек на пальцах, массивная цепь на шее. Он долго шарил под диваном, пока не вытащил оттуда пистолет, засунул в наплечную кобуру. Кожаную, явно сшитую вручную.
– Это второй пистолет? – кивнул Тони на сверток. И не дожидаясь ответа, потянулся к папке: – А тут что?
– Это мое. – Вэй Усянь выдернул папку из-под свертка и сел на диван, заодно прикрывая спиной дыру от пули в обшивке. Тони быстро взглянул на него, Вэй Усянь веско кивнул. Он ошибся, когда решил, что человек Ланей спугнул взломщика. Это пулю Тони, кажется, сбил человек в маске.
– А ты что вообще здесь делаешь? – тихо спросил Вэй Усянь, когда Лань Ванцзи вышел в проход, соединяющий гостиную с кабинетом. – И почему до сих пор один?
О чем бы они ни договорились раньше, в сделку явно входило не осматривать квартиру друг без друга – Тони сместился так, чтобы видеть Лань Ванцзи, и только потом ответил:
– Нарываюсь на новую статью, если приедут копы. – Он кивнул в сторону кабинета. – Его-то отмажут…
Второго вопроса Тони почему-то предпочел не заметить.
Взгляд опять уперся в паутинку на его локте, Вэй Усянь насчитал пять колец. Вряд ли пион, пусть даже и бывший, стал бы с таким шутить.
– Если ты закончил, я хочу еще глянуть на книжки, – сказал Тони чуть громче, покосившись за окно. – Раз от компьютера все равно нет проку.
– Потеряешь время, – отозвался Лань Ванцзи из глубины кабинета, но вышел, разминувшись с ним в дверях. Следить за тем, что Тони делает, не стал – подошел к дивану, положил туда несколько помятых микросхем, которые явно достал из искореженной пластиковой коробки. Взял сверток, негромко проговорил, освобождая из него пистолет:
– Он утверждает, что частный детектив. Но с тех пор, как вышел, сотрудничает с ЭмАй.
С тех пор, как вышел, кивнул себе Вэй Усянь.
Все-таки паутинка была настоящая.
– Его что, послали сюда ЭмАй?
Лань Ванцзи дернул бровью. Принюхался к стволу, коснулся его щекой. Нахмурился.
– Больше некому, – наконец сказал он. – Это странно, я не заметил слежки в больнице. Но они слишком быстро узнали, что Се убили.
Странным, покачал головой Вэй Усянь, было то, что двое Ланей уничтожали здесь какие-то следы, а Лань Ванцзи вел себя так, будто даже не подозревал об этом. Мог ли он настолько измениться? Вэй Усянь провел рукой по лицу, собираясь с мыслями. Сосредоточенные глаза слишком сильно отвлекали. Этан... ему шло это имя. Ему вообще все шло: растрепанные волосы, кровь на воротнике, расчетливые движения, хладнокровный блеф.
Ему по-прежнему невозможно было врать.
– Тебе все равно нужно завезти это куда-то. – Вэй Усянь улыбнулся так, что чуть не свело скулы, кивнул на пистолет. Протянул папку. – И показать бумаги кому ты собирался. А я пока побуду с ним. Может, разговорю. Идет?
Смотри, какой я наивный, демонстрировало открытое лицо. Я отдаю тебе все, что у меня есть. И точно не сбегу, пока верю, что ты вернешь папку. Я уже верю тебе, видишь? Я уже не ломаю комедию, не притворяюсь человеком, в которого вы с вашим дохлым доктором заставили меня поверить.
Лань Ванцзи беззвучно вздохнул и отвернулся.
– Будь с ним осторожнее. Ты помнишь мой номер?
– Лучше запиши, – сказал Вэй Усянь, хотя девять цифр без труда всплыли в памяти. Сколько раз он набирал их, не нажимая кнопку вызова. Просто так, чтобы стало спокойнее. Иногда и правда становилось. Однажды нечаянно позвонил по-настоящему, а абонент оказался недоступен. Но даже в то мартовское утро связи между ними было намного больше, чем ощущалось теперь.

– “Купи ему телефон”, – повторил Тони, провожая взглядом отъезжающий родстер. – Нормально вообще?
Вэй Усянь отвернулся, пряча улыбку. Это прозвучало от Лань Ванцзи на прощание с такой беспощадной непосредственностью, что почти походило на шутку.
– И покормить меня не забудь, – пробормотал он.
Тони водил черный “лэндкрузер”, приятно угловатый на общем фоне. Ехать в нем после родстера было все равно что верхом на лошади, рассматривая всех свысока.
– Что за бумаги ты там нашел? – Тони прикурил, поймал его взгляд и протянул сигарету. Дым приятно стелился по нёбу. Вэй Усянь старательно выдувал кольца дыма. Ровные, красивые ноли. Надо было найти какую-то точку опоры, чтобы идти дальше. Иначе все слишком сильно шаталось. И опять начинало пованивать жженым…
– Не там. В психушке, где работал док. В папке моя история болезни. Что ты вообще про него знаешь?
– Здоровая шишка. Работал на Ланей. Вроде как их дальний родственник. Я понятия не имел, что его убрали, пока Этан не сказал. – Резко газанув, Тони проехал на все еще желтый свет. – Но я удивлен, что он не знает кто.
Вэй Усянь достал сдвоенную пулю из кармана. Тони кивнул.
– Посторонних Лани не учат уже лет десять. А тот хер в маске – точно не старше меня. Я никого из живых пионов не знаю, кто умел бы отбивать. На Мясном тоже. У лотосов разве что сам Змей, но его бы я узнал.
– Змей... – Вэй Усянь глубоко затянулся, покачал головой, пока на лицо не вылезло слишком много лишнего. – Это правда про ЭмАй?
– Что про ЭмАй?
– Ну... что ты на них работаешь?
– Начинается... – Он поморщился. – Я просто общался с одним человеком. Иногда ему помогал.
– Ага. Это Стивен тебя втянул?
Тони неопределенно повел плечом и резко вывернул к обочине, где пестрели первые за несколько кварталов магазины.
– Идем, телефон тебе и правда пригодится.

Они провели в магазине почти полчаса – Вэй Усянь долго не мог привыкнуть к плоским разноцветным аппаратам, которые помещались в узком кармане джинсов, легкие, как сигаретная пачка. Он выбрал себе ярко-красный “эриксон”, для регистрации номера пришлось предъявить удостоверение личности. Тони приподнял брови, но ничего не сказал. Кажется, все это его изрядно развлекало.
– Почему Мо? – спросил он, уже когда вернулись в машину.
– Понятия не имею. – Вэй Усянь потянулся к пачке, валявшейся рядом с пепельницей у коробки передач. Что выгодно отличало Тони Суна от Лань Ванцзи – он держал рядом с пачкой зажигалку. – Как по-твоему, оно настоящее?
Удостоверение Тони изучал долго, что-то проверяя на свет.
– Если и липовое, – медленно протянул, возвращая пластиковую карточку, – это очень дорогая фальшивка. Но скорее всего, пробашляли кому-то в отделе регистрации. Ланям нет смысла рисовать документы, им проще купить бланки.
Отраженное от стекол окрестных домов, солнце шарашило прямо в глаза. Слепило, превращало машины и людей по обе стороны улицы в большие и маленькие пятна. Стирало границу между понятным прошлым и тем прошлым, о котором он ничего не знал. Вэй Усянь широко улыбнулся.
– Значит, ты копаешь под Ланей. Это мне подходит.

Chapter Text

Истошный ежеутренний вопль ужаса означал, что Артур Дент проснулся и вновь вспомнил, где он находится.

Так где же тебя все-таки носило, Вэй Усянь?
Нет, самое странное – Сун Лань ему верил. Точнее, он не сомневался, что Вэй Усянь верит в то, о чем говорит.
Но правда имеет тысячи форм и расцветок. Эффект наблюдателя, сказал бы Роберт. Эффект очевидца, сказала бы Лора. Все люди врут, сказал бы Чжулю.
Они закинули на заднее сиденье упаковку пива после того, как закончили с покупкой мобилы. "Я знаю место, где мы его разопьем, – пообещал Сун Лань, заводя машину. – Согреться не успеет, погнали". Движение на Арджайл-стрит было плотным, как всегда в это время, но поток шел резво. По прикидкам Сун Ланя, до парка они должны были доехать за восемь минут. Говорить ни о чем серьезном пока не хотелось, надо было подумать, прокрутить в голове весь сегодняшний бардак сперва в одну сторону, потом в другую, поэтому он включил музыку. Вернее, собирался включить музыку, но в проигрывателе оказался диск, который накануне вручил ему Дэниел Чан.

"Его превосходительство заказал это из Лондона. Вам в подарок. Не успел отдать сам…" Лицо секретаря Роберта – теперь уже бывшего секретаря Роберта – выглядело привычно пресным. За три года он научился кое-как терпеть Сун Ланя, однако всем своим видом по-прежнему демонстрировал, что считает его неуместным гостем на губернаторской вилле. Траурный черный пиджак шел ему больше, чем привычные серые костюмы, которыми у Чана, кажется, был забит весь гардероб. Правильную скорбную интонацию, Сун Лань не сомневался, он репетировал с утра не меньше часа.
"Это все?" – спросил Сун Лань. И только после этого Дэниел Чан вручил ему новехонький британский паспорт.

– Прикольно, – сказал Вэй Усянь, по которому никто бы не сказал, что он вслушивается в мягкий баритон, журчащий из автомобильных динамиков. Он смотрел в окно машины, не отрываясь. Сун Ланю такой взгляд был хорошо знаком, он сам точно так же смотрел на город, когда вышел из тюрьмы три с лишним года назад. – Что за странная хрень?
– Би-Би-Си, радиопостановка. – Как будто это что-то объясняло. Но Вэй Усянь кивнул, принимая слова Сун Ланя как должное.
Снующие между машинами мопеды вызывали у него намного больше интереса. Новые светофоры на пешеходных переходах с пиликающим звуком для слепых. Желто-серое здание банка на углу Тиньквон-роуд, которое достроили в прошлом году.
Дорогу, ведущую к Коулунской крепости, Вэй Усянь не мог не признать, но здесь не осталось ничего, что напоминало бы о событиях одиннадцатилетней давности. Другие дома, другие люди вокруг, сама дорога стала вдвое шире, и даже воздух был другим. Не удивительно, что он так смотрел.
Парк, впрочем, не вызвал у него никаких заметных эмоций.

“Я как-то раз сходил с ума, было дело, – сказал Форд. – Полезно оказалось, нет слов”.

– Психушка, – сказал Сун Лань, когда они миновали главный вход и свернули налево. Там, за огрызком стены, заботливо сохраненной с прежних времен как одно из немногих напоминаний о бетонном муравейнике, который раньше высился на этом месте, было любимое место Сун Ланя: зелень, окаймлявшая пруд, удобные каменные скамьи, тишина. Сизые утки, грузно переваливаясь, устремились к людям в надежде на угощение. – Как ты там оказался? Так вроде не тянешь на сумасшедшего.
Вэй Усянь, поджав под себя левую ногу, пристроил на колене банку пива. Вытащил из заднего кармана джинсов помятую пачку. Закурил.
– Лань Ванцзи.
Имя прозвучало так безучастно, что сейчас даже Дэниел Чан мог бы брать у Вэй Усяня уроки невыразительности. У Сун Ланя брови поползли вверх.
– Да ладно. – Он мог ожидать любого ответа, но такой вариант казался слишком бредовым, чтобы рассматривать его всерьез. – Нахрена ему?
– А кому еще?
– В смысле… ты не знаешь наверняка?
Вэй Усянь передернул плечами. Что он знал и чего не знал – говорить об этом очевидно не доставляло ему удовольствия.
Сейчас, под ярким беспощадным солнцем стало заметно, насколько паршиво он выглядит. Нет, не настолько больным, чтобы Сун Лань забеспокоился всерьез, не нужна ли тут медицинская помощь, но темные круги под глазами, спутанные волосы, в которые он запускал пятерню, то ли пытаясь их пригладить, то ли просто не зная, куда девать руки… Еще он постоянно трогал себя за горло, потирал кадык. Это походило на нервный тик. Сун Лань присмотрелся, но не заметил на коже никаких особых следов – ни раздражения, ни ссадин или кровоподтеков.
– Ладно, – сказал Сун Лань, еще немного подумав. – Не парься. Где мы находимся – отсекаешь?
Улыбка на губах Вэй Усяня проступила медленно, как выползающая из-за туч луна. Лицо на какой-то миг стало почти прежним, таким, как Сун Лань его помнил: беззаботно-глумливым и одновременно серьезным. У него отлично получалось сочетать несочетаемое. Вероятно, потому что взгляд никогда до конца не теплел.
– Мы зашли с южного входа. Если бы прошли дальше вверх и свернули направо, как раз бы вышли на Лицюань-стрит.
– Там тоже пруд, – кивнул Сун Лань. – Только больше этого раза в три. Вся подземная часть провалилась нахрен.
Еще после землетрясения, мог бы он добавить, но не видел смысла.
Вэй Усянь кивнул, как будто и так расслышал несказанное.
– Хорошо они тут всё заделали.
Клены и дубы шелестели кронами, высокие, точно росли тут всю жизнь. Когда на месте Неспящего разбивали парк, кто-то крепко потратился на то, чтобы высадить не саженцы, а взрослые деревья. Теперь действительно могло бы показаться, что от Крепости не осталось ничего, кроме каменного макета в центре парка – и дурных воспоминаний.
– Местную шваль снабдили документами, переселили. Кого на север, кого на восток. Там дохрена всего настроили за эти годы, – хмыкнул Сун Лань. – За бывшим аэропортом.
– В смысле, "бывшим"?
– Кайтак закрылся, самолеты садятся теперь на Лантау. Точнее, на Чхеклапкоке, но там тоннель, скоростная дорога… считай, одно и то же.
– Обалдеть, – медленно произнес Вэй Усянь.
Сун Лань засмеялся, пытаясь представить себе, каково это: проснуться ничего не помнящим через одиннадцать лет. У него в тюряге, по крайней мере, были новости снаружи. Даже если ничего не хочешь знать и слышать, все равно хоть что-то донесется.
Словно поймав его мысль, Вэй Усянь зацепился взглядом за предплечье с татуировкой.
– Это у тебя откуда?
Можно было бы сказать – понты. Для украшения, забей, сейчас все так носят. И почти не соврать: тюремные татуировки кто только себе не набивал, у городских пижонов, насмотревшихся гангстерского кино, это вошло в моду пару лет назад.
– Преднамеренное убийство, – сказал он. – Вышел досрочно по губернаторскому помилованию три года назад. – Сун Лань ничего не обязан был объяснять Вэй Усяню, но и не видел смысла скрывать. – В полицию я после этого не вернулся, там не берут с таким послужным списком. Но работу по профилю мне нашли.
Было видно, как Вэй Усянь перебирает в уме вопросы, которые готов задать. Остановился он на самом неприятном из всех:
– А что Стивен?
На это тоже можно было ответить по-разному.
Например: это он меня отправил за решетку, так что давай поговорим о чем-то другом. Например: в последний раз мы общались два года назад по телефону, он был, кажется, вдребезги пьян. Я послал его нахер и бросил трубку. Например: да откуда мне знать, что там Стивен. Хочешь – сам позвони и спроси.
– У него все в порядке, – сказал Сун Лань. – Дорабатывает в прежней должности до Передачи. Потом в Лондон вернется, насколько я понимаю. – Даже получилось улыбнуться. Искренне. По крайней мере, Сун Лань надеялся, что это выглядит именно так. – Напомню на всякий случай, что у копов по-прежнему на тебя ориентировка. Так что рекомендую быть поосторожнее… если, конечно, тебе нужен мой совет.
Это подвесило Вэй Усяня надолго. Он допил свое пиво. Подумав, взял еще банку, вскрыл, но прикладываться к ней не спешил. Держал в ладонях, покачивая, прислушивался, как будто силился уловить то, что не прозвучало вслух.
– Жалко, хлеба не прихватили, – сказал он наконец, глядя на уток, вернувшихся на берег пруда. Теперь они расхаживали там, важные и деловитые, что-то склевывали среди песка, временами шипели друг на друга, недружелюбно косились на бесполезных двуногих с их пивом.
– Не уверен, – проговорил Сун Лань, думая о своем – и только потом осознал, насколько бредово это звучит, – что в ближайшее время я в настроении кормить птиц.

…У Роберта с пернатыми была связана какая-то странная фобия. Это не всплыло бы между ними, наверное, если бы не дурацкие голуби на ипподроме два года назад. Сун Лань его туда повел инкогнито, чтобы не торчать весь забег в губернаторской ложе, погулять без охраны и прилипчивой свиты. Показать наконец мир, которым рулят триады: букмекеры, ставки, договорняки вокруг жокеев. Как сверху донизу все связано, пронизано, перепрошито, чем на самом деле дышит и живет система.
Долговязого гвайло, с любопытством озиравшегося по сторонам, там, конечно, всё равно сторонились – не спасала ни бейсболка, которую Сун Лань на него напялил, ни потертые джинсы, выуженные Робертом из недр своего гардероба… Он сам, кажется, удивился их наличию. Долго пытался вспомнить, зачем и когда этот странный предмет одежды мог у него появиться, и под конец пришел к мысли, что джинсы попросту самозародились в ходе неведомой химической реакции.
Было весело. Сун Лань не помнил, когда так смеялся в последний раз.
А голуби ничего особого не делали, просто копошились рядом со стойлами, клевали зерно. Вспорхнули стаей, когда их кто-то вспугнул. Налетели на Сун Ланя с Робертом, шедших навстречу.
"Я не люблю птиц, – сказал Роберт. Уже потом, когда Сун Лань оттащил его в сторону, усадил, дал воды. Когда лицо из мелово-бледного опять сделалось человеческим. – Это глупо, я знаю. Но… я просто не люблю птиц".
Если не считать этой мелочи, прогулка вышла хорошая. У Роберта была одна особенность, которая Сун Ланя в нем особенно привлекала: он очень быстро схватывал все, что касалось людей. Даже там, где не вникал в детали, он нутром улавливал суть, встраивал любую мелочь в свой взгляд на мир и потом уже не забывал никогда. Он сказал после ипподрома: "Я понял, что ты хотел показать. Да, это не просто коррупция, не просто нелегальный бизнес. Я вижу естественность всего, что здесь происходит. Ваша жизнь – как слоеный пирог, и либо ты ешь его целиком, либо просишь принести другое блюдо, но не стоит рассчитывать, что пирог превратится в сэндвичи с огурцом. Однако я по-прежнему не понимаю, почему люди с такой готовностью принимают право сильного. Мы ведь показали им альтернативу?"
Сун Лань пожал плечами: "Половина тех, кто живет в Гонконге, даже не подозревают, что ваши британские законы их хоть как-то касаются. Триады заменяют им и суд, и полицию, и налоговое управление. И не оттого, что людей принуждают так жить из-под палки. Они не хотят ничего другого, потому что своя традиция всегда лучше чужих непонятных правил".
"Это поменяется, когда сюда придет Китай?"
"Едва ли, – сказал Сун Лань. – С точки зрения гонконгцев, пекинская альтернатива ничем не лучше британской".
Они продолжили разговор на губернаторской вилле. Один из многих разговоров, за три года Сун Лань давно потерял им счет. Иногда он приезжал на Остров ненадолго и по делу: дать наводку на агента красных, засветившегося в Санпоконе или Вонтайсине, слить последние новости из Яматея, получить очередное задание. Иногда они засиживались крепко за полночь. Трепались. С Робертом было интересно. Он больше не пытался помирить Сун Ланя с Сяо, не сводил их вместе, даже когда информация, которую Сун Лань приносил, напрямую касалась антитриад. За это Сун Лань был отдельно ему благодарен.
Он ее отлично помнил – чертову балюстраду, ограждавшую верхнюю террасу. Резные деревянные балясины, широкие отполированные перила…
"Чайки, – сказал Дэниел Чан, когда Сун Лань спросил его, как все произошло. Сглотнул на этом слове, так что дернулся острый кадык. – Прием только начался. Его превосходительство взял с подноса канапе, отошел к краю террасы… Никто не ожидал, что они на него налетят. Никто не знал, что ограда прогнила. Ее приводили в порядок лет пять назад".
Полсотни свидетелей. Ебаный несчастный случай.

Сун Лань поморщился, тряхнул головой. Судя по взгляду, который бросил на него Вэй Усянь, это не прошло незамеченным – как и затянувшееся молчание.
– У тебя, наверное, дохера вопросов. Про город, про местные расклады.
– Вроде того, – подтвердил Вэй Усянь. Но глаза смотрели по-прежнему настороженно. – Что тебя сейчас так парит? Помимо очевидного.
– С тобой это никак не связано. По крайней мере, я логически не вижу пересечений.
– Пересечений – с чем?
– То, что ты валялся в этой клинике. И что мы с тобой столкнулись в квартире Се Илуна. – Сун Лань хмыкнул. Недовольно повертел докуренную сигарету в пальцах, щелчком отправил ее подальше в кусты. – Я терпеть не могу совпадения. Но это оно и есть, как ни крути. Точнее…
Он задумался, прикидывая, как с трех разных точек сходятся три вектора движения. Смерть Се Илуна – точнее, его убийство – была отправным моментом. И если взглянуть на все происшедшее с этой стороны, логика делалась очевидной.
– Вы поехали осматривать квартиру, когда доктора не стало. Чувак, на которого я там наткнулся, очевидно, примчался зачищать хату – ровно по той же причине. Если думать про тайминг, я бы сказал, что это либо сам убийца…
– Нет, – перебил Вэй Усянь. И через короткую паузу пояснил: – Не похож.
– …либо подельник, – закончил Сун Лань. – Иначе он никак не смог бы приехать так быстро. Они, – поправился он. – Их было двое.
– Ты следил за квартирой. – Это был не вопрос. Психушка там или нет, но соображал Вэй Усянь по-прежнему четко. – Зачем?
– От ебаной безнадеги.
Сун Лань вздохнул. Вскрыл еще одну банку пива. Зачем-то – вспомнив, как Роберт рассказывал про их шотландские пивоварни, – плеснул немного на землю и лишь после этого поднес "Асахи" к губам.
Меньше горчить оно от этого не стало, скорее наоборот.
– У меня два дня назад умер… друг. – Он запнулся, впервые называя Роберта этим словом. Оно звучало неправильно, ни черта не подходило тому, как у них с Робертом все заплелось, да и какая вообще могла быть дружба между губернатором Гонконга и бывшим копом, бывшим зэком, бывшим змееголовым из Ланьлин Цзинь? Но другого слова у Сун Ланя не было. – Несчастный случай. Упал с террасы, разбился насмерть. Все чисто, ноль подозрений. – Он пожал плечами. – Я проверил все, что мог. Всех, кого мог, расспросил. Се Илун оставался последним... Хотя он вряд ли мог сказать хоть что-то полезное: когда он доехал в больницу, спасать было уже некого. Туда труп привезли.
Сун Лань и сам не знал, какого хера уцепился за этого доктора. Скорее всего, сработало упоминание о том, что Се Илуна вызывал лично Лань Сичэнь – по крайней мере, так Теренсу сказал парень из "скорой", на которой Роберта увезли с виллы.
За медиков со "скорой" Теренс ручался головой. За подлинность диагноза – тоже. Вот и вышло так, что Се Илун оставался последней зацепкой.
– Я не рискнул напрямую соваться с вопросами к врачу, который повязан с Островом… – Сун Лань раздраженно передернул плечами. – Хер бы он что мне сказал. Вот я и подумал: дождусь, пока он свалит на работу, и для начала по-тихому осмотрю хату. Может, записи какие-то найду – мало ли, вдруг повезет… Короче говоря, сидел в машине, ждал, пока он уедет в больницу. Потом, когда он свалил наконец, на всякий случай решил подождать еще немного. Он таким взмыленным уезжал – запросто мог что-нибудь забыть и вернуться.
Прошло чуть больше часа. В окне второго этажа мелькнула чья-то тень. Но это точно был не хозяин квартиры – его Сун Лань бы не пропустил.
– Кинулся наверх, ну и напоролся. На этого, – закончил он с кривой усмешкой. – А теперь вопрос: если это не Лани положили своего доктора, тогда почему в квартире Се Илуна сразу после убийства оказался человек, умеющий отбивать чужие пули? Вопрос: на кого этот доктор на самом деле работал? Вопрос: кто знал о том…
– …что я лежал в этой их сраной клинике, – закончил за него Вэй Усянь. Потер горло под самым подбородком, резким, нервным движением, но голос звучал по-прежнему расслабленно. – Почему ты не веришь в несчастный случай?
– Не знаю, – сказал Сун Лань. – Назови это чутьем на дерьмо.
Как ни странно, Вэй Усяню такого ответа показалось достаточно.

”Все в порядке, констебль, – сказал он. – Я последние пять лет спал и видел сны”.

– У меня ощущение, – сказал он, когда они отправились бродить по парку, – что я проснулся в выгребной яме. Отовсюду несет одинаково. От меня самого – еще больше, чем со стороны, и хер разберешь, чем конкретно. Дерьмо оно и есть дерьмо.
Если последним, что Вэй Усянь помнил из своей прошлой жизни, была высотка на Лицюань-стрит… Сун Лань отлично его понимал.
– Что ты думаешь со всем этим делать?
Чем хорош был Коулунский парк – здесь можно было слоняться часами, выбирая наугад дорожки, ветвящиеся среди густой зелени, петляющие среди крохотных храмов, понастроенных без всякого порядка, натыкаясь то на мостик через ручей, то на беседку на берегу пруда. По выходным тут было не протолкнуться от детворы, стариков, играющих в шахматы или в маджонг, от любителей упражнений на свежем воздухе, но в будни парк принадлежал редким туристам и сумасшедшим, которым попросту нравилось гулять.
– У меня нет никакого права тебя о чем-то просить, – сказал Вэй Усянь. – Тебе, как я понимаю, своих проблем хватает…
– Забей на права. Ты меня не первый день знаешь. – Сун Лань сказал это и усмехнулся про себя: хорошо, что никто из знакомых не слышит. За последние три года он старательно нарабатывал себе репутацию человека, который много что может, много куда имеет доступ, но никогда и ничего не делает бесплатно.
В основном к нему обращались пионы: дядюшка Яо быстро оценил возможности племянника и сделал ему отличную рекламу, так что очень скоро лавка каллиграфа на Бондари-роуд стала местом, куда приходили с проблемами, которые не решались обычными способами. Выйти на нужных людей в городской администрации в обход Гусу Лань, добазариться с Куань Тином, чтобы расширить бизнес в окрестностях вокзала, познакомиться с человеком от лотосов, который отвечает за мелкую контрабанду… Те, кто по любой причине был не в фаворе у Сонного или у Цзинь Гуанъяо, шли с подарками к Яо Фэнсяню. Дядюшка привычно всплескивал руками, ужасался неподъемности запроса, чесал в затылке, потом неохотно соглашался помочь – и звонил Сун Ланю.
Единственное, чего тот никогда не делал для Ланьлин Цзинь, – это амулетов: не имело смысла ссориться в открытую с пионами, к такой войне Сун Лань был категорически не готов. А вот лотосам он не отказывал. Просил недорого, рисовал быстро и надежно, брался за любые, даже самые необычные заказы. Хотя чаще всего от него не требовалось ничего выдающегося. Амулеты, укреплявшие металл и продлевавшие жизнь лодочного движка, он мог рисовать уже, кажется, даже во сне.
Впрочем, Вэй Усяню точно не нужны были его амулеты. И едва ли он собирался продвигать через Сун Ланя свой бизнес.
Чем больше Сун Лань наблюдал за ним, тем меньше понимал. Кроме того, что Вэй Усянь откровенно хреново выглядел – щурил на свет воспаленные глаза, временами замирал в полной неподвижности, словно к чему-то прислушиваясь, а временами, наоборот, не знал, куда себя девать, дергался, не мог усидеть на месте, – в нем ощущалось колючее беспокойство, идущее глубоко изнутри, с ним рядом было тревожно, как сидеть под искрящей трансформаторной будкой. От него тянуло гарью… не физически, нет, это не был запах, который Сун Лань ощутил бы носом, но он не знал, как это назвать по-другому. Гарью, глубинным жаром… Но при этом он не казался слабым, беспомощным или больным. Для человека, хер знает сколько лет провалявшегося на койке в психушке, Вэй Усянь выглядел подозрительно нормальным.
Хотя… если он прав в своей убежденности, что это Лань Ванцзи его туда отправил, – вероятно, о Вэй Усяне должны были заботиться все это время.
Другое дело, что у Сун Ланя такая версия событий не укладывалась в голове. Он видел, как Лань Ванцзи смотрел на Вэй Усяня в квартире Се Илуна. Так не смотрят на человека, про которого точно известно, где он был все эти годы и что с ним происходило.
– Короче, – он кивнул Вэй Усяню, который задумчиво курил, упершись плечом в ствол сосны, росшей на краю посыпанной гравием дорожки, – выкладывай, чего тебе надо. Если это в моих силах, я помогу.
– Я хочу выяснить, как погибла моя сестра, – сказал Вэй Усянь.
Он не смотрел на Сун Ланя. Взгляд был устремлен вперед, туда, где тропинка упиралась в каменную лестницу, рассекавшую надвое храмовую террасу. Про зажженную сигарету он как будто забыл, она дымилась в напряженно сжатых пальцах, столбик пепла вот-вот готов был упасть.
Сун Лань кашлянул.
– Вообще-то… – Он осекся. Не было вежливых слов, которыми можно было сказать человеку, который взорвал этот чертов автомобиль: "Вообще-то, это ты ее убил, разве не помнишь?"
Ему не понадобилось ничего говорить.
– Я помню взрыв, – медленно проговорил Вэй Усянь. Лицо сделалось застывшим, глаза превратились в узкие черные щели. – Я помню, как гнал за ними по эстакаде, от самого ипподрома. И взрыв. Я хочу знать подробности. Что говорили копы?
– Ничего, – пожал плечами Сун Лань, – насколько я знаю.
– То есть как – ничего? Их смерть должны были расследовать.
Сун Лань осторожно втянул в себя воздух. Теперь гарью пахло еще сильнее.
– Я не слышал, чтобы делу дали ход. Думаю, Лани нажали на кого надо.
– Лани?
– Ну да. Все и так понимали… – Нет. Не существовало никакого мягкого способа это озвучить, по крайней мере, Сун Лань его не знал, – кто виноват. Водитель выжил после аварии. Он сказал, что это был ты.
– Нет. – Голос Вэй Усяня был таким же мертвым, как его лицо. Короткое слово сорвалось с губ, утонуло в птичьем щебете и шелесте листвы, в далеких отзвуках детского смеха.
– Лань Ванцзи был в больнице, – вздохнул Сун Лань. – Я полагаю, он не стал бы молчать, если бы услышал неправду.
– Я не помню. – Взгляд Вэй Усяня вернулся к Сун Ланю, уперся в него давяще и неприятно. – Но меня бы здесь сейчас не было, если бы Яньли убил я. Я вернулся из-за нее.
В тоне Вэй Усяня ощущалась непоколебимая убежденность. И вопреки всему Сун Лань подумал, что опять ему верит.
Это как со смертью Роберта, поймал он себя на внезапной мысли. Кто угодно может говорить что угодно. Но ты точно знаешь, что не сможешь спокойно спать, пока не докопаешься до правды.
– Ладно, – сказал он, начиная прикидывать варианты. – За рулем машины Яньли был парень по кличке Арестант. Он из лотосов, и если ты хочешь с ним говорить, тут я тебе помочь не смогу. Он сейчас при Змее что-то вроде правой руки. И у меня с ним… слегка напряженно.
Это смело можно было назвать недомолвкой века, но Сун Лань не собирался вдаваться в подробности, Вэй Усяню оно было ни к чему.

…В начале весны Роберт задал Сун Ланю вопрос: насколько плотно гонконгские контрабандисты сотрудничают с красными. Сун Лань развел руками. Кто может с уверенностью что-то утверждать, когда речь заходит о лотосах? Змей держал свои карты так скрытно, что, кажется, и сам старался лишний раз в них не заглядывать, чтобы в зрачках не отразилось ничего лишнего.
"Мы не сможем строить дальнейшие планы, пока не узнаем точно, – сказал Роберт с непоколебимой британской уверенностью, что ему достаточно захотеть, чтобы получить желаемое. – До сих пор мы опирались на слухи и твое личное мнение. Сейчас мне нужны факты".
Ни один из лотосов, с кем Сун Лань общался, по-приятельски пил пиво, кого временами сводил с пионами и кому рисовал амулеты, не смог бы дать ему ответ на этот вопрос. Слишком мелкие сошки. Каждый, разумеется, имел собственное представление о том, как Пристань будет существовать после Передачи… но Роберту требовалось гораздо больше.
"Можно попробовать через порт, – задумчиво проронил Чжулю, когда Сун Лань пришел к нему за советом. – Там сменилась администрация, значит, лотосы сейчас подкупают новых чиновников. Наверняка остались те, кто верен британцам, но появились и такие, кто настроен откровенно прокитайски. Выясни, кого из них предпочел Змей".
Чжулю не было равных, когда нужно было придумать, как получить информацию.
"Спасибо", – сказал Сун Лань. И отправился расспрашивать про порт всех, кто мог ему об этом что-то рассказать.
Но, кажется, оказался недостаточно осторожен. Потому что спустя две недели порог его мастерской, неловко кашлянув, переступил Арестант.
"Я помню, что на мне долг, мастер Сун… за то, что я сделал на Соко-тоу три года назад. Поэтому я пришел сюда – вместо того, чтобы сразу пойти к боссу. Я не хочу, чтобы между вами это закончилось плохо. Но вам больше не следует задавать вопросы людям Тунца".
Сун Ланю оставалось только развести руками и извиниться.
Судя по тому, что Змей ничего ему не сказал, когда они случайно пересеклись в "Юдоли" через неделю, Арестант свое слово сдержал. Но это был не тот контакт, который Сун Лань стал бы поднимать без крайней необходимости.
– Арестант, – кивнул Вэй Усянь. – Ладно. С этим я сам разберусь.
– А вот с копами я побазарю. Даже если расследование никто не проводил, аварию все равно запротоколировали. Дорожная схема должна быть, опрос очевидцев… Дело можно поднять из архива, посмотреть, что там есть интересного.
Теренс, конечно, не будет рад новой встрече с Сун Ланем так скоро. Он недвусмысленно дал понять, что тот и так ему должен отсюда и до Гренландии, после того, как Сун Лань заявился к нему в прозекторскую среди ночи и заявил, что не сдвинется с места, пока не получит полной картины того, что произошло на губернаторской вилле.
"Ты вконец ебанулся, Рыбка", – было самым мягким, что Теренс ему сказал.
Его уже десять лет никто так не называл. У Сун Ланя сдавило горло.
Наверное, знай он тогда, что ему опять придется обращаться к Теренсу за помощью, он вел бы себя вежливее.
Но он был слишком зол, чтобы об этом думать.
– Попробуем. – Сун Лань улыбнулся, хлопнув Вэй Усяня по плечу. – Не люблю висяков. Давай поковыряем это дело. Может, чего-то и накопаем.
– Это странно, – задумчиво проговорил Вэй Усянь, опять засмотревшись куда-то в сторону. – Как вы тут поменялись, пока я спал… и вы, и город – всё вместе. Я вроде мозгами понимаю: одиннадцать лет. Но не укладывается. – Он помолчал, потом неожиданно усмехнулся: – Извини за вопрос, тебе сейчас сколько? Сорок?
– Почти угадал, – ответил Сун Лань. Он понятия не имел, что его так зацепило в дурацком подарке, который Роберт не успел вручить ему лично. Ему никто и никогда еще не дарил аудиокниг. – Сорок два.
Возможно, он не копался бы иначе в этой смерти с таким остервенением, как будто над душой стояло все полицейское начальство в полном составе. Возможно, не было бы этого ощущения незавершенности, с которым надо что-то сделать любой ценой.
Возможно.
В свои восемнадцать Сун Лань меньше всего хотел становиться копом. Теперь, как ни старался, не мог перестать им быть.
– Что-то поменялось, что-то нет, – сказал он, просто чтобы что-то сказать. – Привыкнешь. Главное, не пытайся все сразу вместить. Оно само встроится, постепенно.
– Так, а что… Лань Ванцзи? – То, как Вэй Усянь каждый раз, когда речь заходила о младшем Лане, выговаривал его имя – нехотя, с ощутимой запинкой, – говорило о многом. – Уже стал Мастером Церемоний?
– Нет. И я не слышал, чтобы собирался.
Они не часто пересекались после той давней истории с Фуллертоном. Пару раз на Острове, еще у Не Хуайсана, куда Лань Ванцзи заезжал по своим делам. Приезжал и уезжал, в клубе, ясное дело, не оставался. Лань Ванцзи и развлечения любого рода вообще плохо увязывались у Сун Ланя в голове. По его меркам, младший Лань был из тех, кто отдыхает, разве что стреляя в тире. Если хочет уж совсем уйти в отрыв – наверное, делает это с закрытыми глазами.
– Херня, – ошарашенно протянул Вэй Усянь. – Он же готовился… Почему?
Проще всего было бы ответить на это: "Сам у него спроси", но ясно было, что не спросит. Иначе не обращался бы с этим вопросом к совершенно постороннему человеку.
Вот что, пожалуй, было отчетливо новым в воскресшем из мертвых Вэй Усяне. Уязвимость, которой раньше в нем Сун Лань не замечал. Прежний Вэй Усянь бывал колючим, переменчивым, как зимний ветер, непредсказуемым, а временами просто на всю голову ебанутым, но он никогда не вызывал желания положить ему руку на плечо и придержать, чтобы не дергался во все стороны разом. Взъерошить волосы и сказать: не парься, дерьмово все это, конечно, но ты разберешься. Дай себе время. Подыши.
Ну или, – одернул себя Сун Лань, – это не Вэй Усянь изменился, а у него самого не пойми откуда всплыли отеческие замашки. Еще немного, и пора будет бороду отпустить, научиться кряхтеть с важным видом. Пусть пацанва кланяется, называет дядюшкой Суном…
– Я без понятия, что там варится внутри Гусу Лань, – сказал он, осознав, что Вэй Усянь по-прежнему ждет от него ответа. – Лань Ванцзи, насколько я понимаю, сейчас что-то вроде человека по особым поручениям при старшем брате, а Мастер Церемоний у них по-прежнему Лань Цижэнь.
Говорить Вэй Усяню о том, что планы, которые люди строят в свои двадцать лет, редко выливаются во что-то, когда им за тридцать, он не стал. Это было бы без нужды жестоко.
– Не знаю, как ты, а я жрать хочу как собака. – Сун Лань посмотрел на часы. Начало шестого… в последний раз он ел почти сутки назад, и топтать парковые дорожки ему вконец осточертело. – Тут есть неплохая пиццерия рядом. Пошли?
Дожидаться Лань Ванцзи вполне можно было и там. Опять же, парковаться удобнее.
Вэй Усянь молча кивнул и зашагал следом. Судя по виду, ему было совершенно все равно, куда идти.

“Мой доктор говорит, у меня не сформирована общественно-полезная железа и в организме наблюдается дефицит этических стандартов, – пробормотал он себе под нос, – так что спасать миры мне противопоказано”.

Само собой, к пицце они взяли еще пива. Внутри наконец сделалось тепло и сытно, даже слегка укачало. Дешевая забегаловка с красно-белыми клетчатыми салфетками и афишами старых итальянских фильмов на обшарпанных стенах приятно плыла, обнимала запахом сыра и базилика. Сун Лань вытянул в проход ноги, откинувшись на спинку скрипучего деревянного стула. Вэй Усянь, сидевший напротив него, неожиданно широко, совсем по-мальчишески улыбнулся, запихивая в рот целый ломоть "маргариты", подбирая пальцами капли томатного соуса и тягучую нитку моцареллы.
– Что-то в этом есть. Быть живым. Еще немного – и мне понравится.
…Пока сюда шли, трепались про город. О лотосах Вэй Усянь не спрашивал, зато его внезапно заинтересовал вокзал, где слишком привольно чувствовали себя пионы.
Пришлось объяснять, как подвинулся и съежился Мясной – который больше не был Мясным. И что Цзини перешли за Бондари-роуд еще три года назад.
Известие о смерти Не Минцзюэ заставило Вэй Усяня помрачнеть. Брови сошлись на переносице, глаза потемнели. "Жаль. Я хотел бы там быть, когда его провожали…" Он не сказал "хоронили". Значит, достаточно знал об обычаях Мясного, чтобы так не говорить.
"Ну вот, – продолжил Сун Лань подчеркнуто легким, ровным тоном. Не хотелось нырять в воспоминания о той ночи в “Юдоли”. – Считай, эпоха закончилась. Младший занял место брата, но это уже, как ты сам понимаешь, совсем другое. "Юдоль" теперь – ночной клуб, а самого рынка больше нет, снесли".
"То есть как – снесли?" – Вэй Усянь выглядел ошеломленным.
Он не сказал ни слова про Не Хуайсана, но и так все было ясно по тому, как он смотрел.
"Цинхэ Не по-прежнему называют в числе четырех триад. – Сун Лань пожал плечами. В городе многие спорили, чьей заслуги в том больше – Не Хуайсана или Лань Сичэня с Цзинь Гуанъяо, но об этом не было смысла упоминать. – Три года назад мало кто верил, что они уцелеют".
"Охренеть", – протянул Вэй Усянь. И до самой пиццерии они больше ни о чем не говорили.
Оказавшись внутри, заняли столик рядом с компанией студентов, заказали пиццу. Только тогда с лица Вэй Усяня ушло напряжение. О чем бы он ни думал все это время, похоже, теперь сказал себе: хватит. Расслабился, закурил, держа сигарету на отлете, пуская дым в потолок.
– Горячая жратва примиряет с реальностью, – глубокомысленно заметил Сун Лань.
– Знаешь, я до сих пор не могу поверить, что ты больше не коп. – Улыбка еще пару секунд продержалась на губах Вэй Усяня, потом сползла, незаметно и легко, как высохла. Он выглядел по-прежнему расслабленным, но взгляд опять заострился. – Ну… и как оно тебе теперь?
На это можно было много что ответить. Про быка, которого он хотел и которого ему так и не набили, – хотя Куань Тин до сих пор грозился, что однажды напоит Сун Ланя достаточно, чтобы тот проснулся утром… и оп-па! добро пожаловать в стойло… Про Остров и дружбу, которой Сун Лань никогда не планировал – и без которой теперь плохо понимал, как будет дальше… Про ночи без сна – в крохотной квартирке над мастерской, наедине с бутылкой виски. Бывало иногда и такое…
Вместо ответа он подвинул к себе салфетку, взял из пепельницы окурок и почти не глядя, быстрыми движениями пеплом начертил три иероглифа, перетекающих один в другой, добавил знаки стихий, прижал пальцами в нужных точках, активировал. Амулет едва заметно замерцал и тут же погас, но Сун Лань все равно прикрыл его ладонью от посторонних взглядов – на всякий случай.
Потом улыбнулся Вэй Усяню, кивая на рисунок:
– Интереснее. Временами.
Все звуки вокруг сделались громче, отчетливее.
– Ты ни черта не понимаешь, – донеслось от столика сбоку. Студент в очках с узкой металлической оправой ожесточенно что-то доказывал своему соседу слева. – Этот закон нарушает принцип "одна страна – две системы", они не имели права его принимать.
– Так это ж только в первом чтении, – неуверенно возразила коротко стриженная девица в мужской рубашке, сидевшая напротив. – Может, еще обойдется?
– И кто им помешает? Вето накладывать больше некому, губернатора нет…
Сун Лань на секунду прикрыл глаза. Смял салфетку, бросил в пепельницу. Кончики пальцев кольнуло остаточной энергией ци.
– Поднял семейный бизнес, – пояснил он, перехватив недоуменный взгляд Вэй Усяня, и запоздало осознал, что тот, кажется, понятия не имел, чем занимался отец Сун Ланя. – Каллиграфия.
– Серьезно? Тони Сун – мастер амулетов? – Было видно, как Вэй Усянь пытается уложить это в голове. – Ну, ты даешь. – Он хмыкнул, окидывая Сун Ланя заинтересованным взглядом. – А такой, чтоб копы не доебывались – можешь?
– Могу, – ответил Сун Лань, как отвечал на аналогичные шутки уже примерно две тысячи раз. – Амулет называется "не попадайся".
Они посмеялись. Доели пиццу. Тони рассказал любимую историю о том, как к нему приходили за защитой от триппера, – конечно, не называя имен: шутки шутками, но в его бизнесе были правила, и он их не нарушал.
Компания за соседним столом продолжала обсуждать закон об экстрадиции – спор накалялся, теперь было слышно уже и без амулета. Парень в очках размахивал руками, разве что не тряс за грудки несознательного соседа, двое других тщетно пытались его урезонить.
В какой-то момент гвалт привлек внимание Вэй Усяня. Судя по взгляду, который тот бросил через плечо, он явно ожидал, что там вот-вот подерутся, но осознав, что между собой ругаются чистенькие, прилизанные студенты, расслабился.
– Знакомые? – перегнувшись через стол, поинтересовался он у Сун Ланя. – Ты же их слушаешь все это время.
Заметил, конечно.
– Не моя клиентура, – покачал головой Сун Лань. – Просто любопытно.
Роберт года два назад предлагал ему наладить контакты в университете. Сам он ездил туда регулярно, выступал с лекциями, общался, пару раз даже писал статьи для студенческой газеты. "Если мы не убедим молодежь, все посыплется. Это им решать через пару лет, как будет жить Гонконг..." Но Сун Лань точно знал, что он не Чжулю, перевоплощаться не умеет и не научится. Своими наколками и блатными повадками он мог разве что запугивать этих приличных детишек по темным подворотням. Клеймо "змееголовый" на нем было выбито намертво, только гвайло мог такого не замечать.
– Они правы. – Сун Лань отодвинул пустую тарелку. Вздохнул, подавив искушение заказать еще одну пиццу. Было вкусно, но стоит переесть – и потянет в сон, а он не планировал заканчивать вечер так быстро. – Закон не должны были принимать.
Роберт еще месяц назад заявил, что не допустит "этот вопиющий образчик законотворческого абсурда" даже к первому чтению. Пригрозил наложить вето и уверенно сказал Сун Ланю: нет, так не будет. Пекин утрется.
И вот – два дня, как губернатора не стало… Быстро сработали, ничего не скажешь.
– Тебя ебут их сраные законы? – искренне опешил Вэй Усянь. В этом не было ничего нового: о том же самом спросил бы Сун Ланя любой из его триадных знакомых, окажись он сейчас рядом.
И был бы прав в своем недоумении. Даже когда Сун Лань еще служил в полиции, его это не ебало. Но Роберт с небрежными разговорами обо всем на свете… расчетливый, циничный идеалист – невообразимое британское сочетание, смешать-но-не-взбалтывать… временами целеустремленный, как чертов танк… Роберт умел менять людей.
Не то чтобы Сун Лань собирался объяснять это Вэй Усяню. Зачем? Но он сам был виноват, что попалился, прислушиваясь к студентам. Небрежно работаешь, Рыбка, расслабился, – сказала бы Лора и безусловно была бы права. За такие проколы полагалось платить.
Он в двух словах рассказал Вэй Усяню про законодательный совет, любимое детище губернатора. Они там напринимали столько законов, что последним уже давали четырехзначные номера. Пекин бесился, наблюдая за тем, как британцы в последнем отчаянном порыве цементируют систему, однако сделать ничего не мог.
– Этот чертов закон об экстрадиции красные проталкивают в отместку Лондону. Если его сейчас примут, тогда после Передачи они смогут вывезти из Гонконга на материк любого, кого обвинят в коррупции, еще во время следствия, без суда и приговора. Обвинение могут предъявить кому угодно, как ты понимаешь. Политическим активистам, политикам, бизнесменам – или змееголовым. А дальше… думаю, тебе не надо объяснять?
Вэй Усянь раздраженно потер шею. На Сун Ланя бросил взгляд, полный снисходительного недоумения, – как и положено было там, где он вырос, смотреть на ущербных, битых жизнью терпил.
– Да похуй. Если ты человек – ты не дашь никуда себя вывезти.
“Человек” означало того, кто умеет работать с ци.
Нет, остальные тоже, конечно, были людьми в глазах триад. Просто не первого сорта. О чем тут еще говорить?

…Студенты, доспорив и допив наконец свое пиво, убрались из пиццерии. Зал постепенно заполняли усталые клерки из окрестных офисов, влюбленные парочки, туристы, вдосталь нагулявшиеся по Коулунскому парку. В сторону Сун Ланя с Вэй Усянем уже недовольно косились официанты: нечего зря занимать столик.
Лань Ванцзи, с его безупречным чувством времени, выбрал именно этот момент, чтобы перезвонить со стоянки и сообщить, что он наконец приехал.
– Увидимся, – сказал Вэй Усянь, протягивая Сун Ланю руку. Пожатие у него было крепким, спокойным, но взгляд – уже где-то не здесь. – Спасибо тебе. За все.
– Не благодари пока – не за что, – хмыкнул Сун Лань. – Я дам знать, когда выясню про аварию.
На выходе из забегаловки Вэй Усянь обернулся, как будто вспомнил, что они о чем-то не успели договорить. Но потом сделал резкое движение рукой – не то отмахиваясь от лишних мыслей, не то просто прощаясь, – и вышел на улицу.
Когда Сун Лань не торопясь расплатился и последовал за ним, родстера Лань Ванцзи уже не было на стоянке.

Числа, написанные на ресторанных чеках в стенах ресторана, следуют иным математическим законам, чем числа на любом другом клочке бумаги в любой другой части вселенной.

Семь вечера – для "Юдоли" было еще слишком рано, даже охранник не встал на дверях. Сун Лань прошел через парковку на минус первом этаже, поднялся через черный ход. Клуб, отделанный в стиле индастриал, в это время мало чем отличался от какого-нибудь портового склада: мрачный, гулкий. Стальные балки на потолке, проклепанные железом стены, серый цементный пол. Ночью, когда здесь набивалось народа так, что сигаретной пачке негде было упасть, – становилось ярко, человеческое море колыхалось в едином ритме, прожекторы гуляли по головам, выхватывая крашеные пряди, потные лица, открытые рты, полузакрытые глаза, и пахло пивом, сексом, травой…
Травой, впрочем, несло и сейчас.
Сун Лань двинулся на запах, к полутемному бару, над которым горела единственная люминесцентная лампа. На полу за стойкой обнаружился Не Хуайсан – сидел, привалившись плечом к стене, с дымящейся самокруткой и пустым бокалом. Сун Ланя он, похоже, узнал по шагам: махнул рукой, не оборачиваясь.
– Тони. Как всегда вовремя. Налей себе чего-нибудь.
Судя по голосу, он отлично начал вечер. И трава была забористая. Впрочем, другой тут не водилось.
– От кого прячешься? – Сун Лань вытащил банку пива из холодильника, уселся рядом.
– От Марты. Она хочет… – Не Хуайсан втянул в себя дым, подержал, мечтательно полюбовался тлеющим огоньком. Потом, спохватившись, протянул косяк Сун Ланю. – Любви. – Слова он выговаривал старательно, как будто взвешивал на языке каждый звук, обкатывал его перед тем, как выпустить наружу. – Они все хотят от меня любви. К бухгалтерии. К этим чертовым цифрам. Женить меня на кассовой книге. Но ты же знаешь, Тони, я не готов.
Марта, когда Сун Лань проходил по темному коридору мимо приоткрытой двери кабинета, кивнула, не отрываясь от компьютера, но окликать не стала. Значит, до точки кипения эти двое пока еще не дошли. Иначе он бы все услышал и про "сраный бардак", и про "уволюсь к чертям собачьим", и про то, что она "тут в няньки не нанималась"…
– Ты злоупотребляешь ее материнскими инстинктами, – сказал Сун Лань. Шепотом – на всякий случай. Звуки в пустом клубе разносились далеко. – Кто еще собрался тебя женить?
Не Хуайсан протяжно вздохнул.
– Лань Сичэнь. Звонил. Мы с ним… выпили. – Он ткнул рукой куда-то в темноту. Только теперь Сун Лань заметил стоящий на полу пивной бокал, в котором был наполовину утоплен мобильник. – Я опять, кажется, куда-то не туда вложил. Или не вовремя вытащил? – Он задумчиво потер переносицу. – Ненавижу налоги. Зачем мне столько денег, Тони? Эти нули не помещаются в голове, и они все равно… нули.
Не Хуайсан был единственным, кому такие жалобы могли сойти с рук.
– Пожертвуй на благотворительность, – хмыкнул Сун Лань. Еще раз затянулся, подержал дым внутри, чтобы как следует пробрало. Действительно хорошая трава. – И снимай артхаус за пять долларов на помойке. Не жди сочувствия от человека, которому опять подняли арендную плату за мастерскую.
– Ты меняешь по три тачки за год, Тони. – Не Хуайсан попытался ткнуть его локтем в бок, но промазал. Привалился к Сун Ланю, щекой уткнувшись ему в плечо. – И каждая новая ездит быстрее предыдущей. Так что не жди сочувствия от человека, которому… – Он задумался. – Которого?.. В общем, который – я.
– Вэй Усянь вернулся, – сказал Сун Лань. Ему надоело носить эту новость в себе, крутить ее то так, то эдак, прикидывать варианты. Думать о совпадениях. Гадать, насколько глубоко Лани были замешаны во все это дерьмо. – Я его видел сегодня.
– Вэй Усянь, – повторил Не Хуайсан почти по слогам. Оторвал голову от плеча Сун Ланя, обхватил ее руками, словно силясь приставить на место. – Вэй Усянь – это как… наш Вэй Усянь? Как… я-разнесу-этот-город-нахрен Вэй Усянь? Как…
– Одиннадцать лет считавшийся покойным Вэй Усянь. Да. Тот самый. Или ты знаешь какого-то другого Вэй Усяня?
– М-м, – задумчиво протянул Не Хуайсан. – Нет. Другого не знаю. Но я рад… – Он не глядя потянулся за косяком, получил его от Сун Ланя и медленно начал чертить в воздухе иероглифы имени, – что это ты пришел мне сказать. Мог бы приехать Цзян Чэн. Или Лань Ванцзи.
– Я не уверен, что его названый брат уже в курсе. Но Лань Ванцзи был при нем.
– Это праздник. – Дописав имя, Не Хуайсан пару секунд глубокомысленно созерцал пустоту перед собой, как будто силился прочитать там что-то еще. – Не для всех, наверное. Но праздник. – Он поводил рукой перед собой, словно стирая написанное. – А где он был все это время? В Итоне?
– В психушке. – Сун Лань еще не начал раздражаться: Не Хуайсана он видел всяким, и в куда худшем состоянии тоже, не раз. Но сейчас, пожалуй, начал понимать Марту. – Он все эти годы валялся в психушке. Здесь, в Гонконге. Ты понимаешь?
– Нет.
– Я тоже, – обреченно согласился Сун Лань.
– Вот и хорошо, – сообщил Не Хуайсан таким тоном, словно ему только что открылась великая травяная истина. – Непонимание – первый шаг к пониманию. Так сказал бы учитель Длинные Брови. Хотя странно, что он выбрал психушку, в Итоне наверняка веселее.
…Потом он все-таки попросил Сун Ланя привести его в чувство и рассказать подробности. Таким обкуренным к началу вечера Сун Лань его давно уже не видел. На то, чтобы как следует разогнать ци по каналам и очистить кровь от каннабиноидов, ушло добрых полчаса, два амулета, нарисованных тут же на полу, и немало усилий. Заканчивая работать с чужим средоточием, Сун Лань уже ничего не хотел – только вырубиться в чиллауте часа на полтора и чтобы никто не ебал мозги, так что о воскрешении Вэй Усяня он рассказывал без увлечения, выпуская все подробности, которые Не Хуайсану были абсолютно ни к чему.
Тот все равно слушал как завороженный, с восторженной улыбкой ребенка, которому принесли на ночь новую сказку.
– Обалдеть. Серьезно, нет таких слов. И ты говоришь, Цзян Чэн еще ничего не знает? Вэй Усянь с ним не виделся? Черт. Это может быть… бурно.
– Я думаю, Лань Ванцзи привез ошейник и поводок.
– Для кого из двух?
Сун Лань ухмыльнулся, пожимая плечами:
– Посмотрим.
Не Хуайсан мечтательно закатил глаза. Вид у него по-прежнему был совершенно блаженный.
– Я рад. Знаешь, я по нему скучал все эти годы. Его тут не хватало. Понятно, конечно, что все поменялось – и еще больше поменяется теперь, но… Все равно. Это круто, что он вернулся. Прикольно будет.
– Отличный повод больше не заниматься финансами, – хмыкнул Сун Лань. – Так бы сразу и говорил.
– Бесчеловечно жестокое возвращение к реальности, – уныло констатировал Не Хуайсан. – Спасибо, Тони, ты настоящий друг, на тебя всегда можно положиться, кто еще напомнит мне о бремени ответственности на моих хрупких плечах.
– Всегда пожалуйста. Ты же знаешь.
– Отплачу добром за добро. Ведьма Ло заезжала. Осведомлялась, как твое здоровье.
– А, – сказал Сун Лань без особого интереса. – И что ты ей сказал?
– Как обычно. Ты где-то пьянствуешь с Куань Тином, и если у кого-то есть вопросы к твоим амулетам – пусть обращаются сразу к нему.
– Так у кого вопросы на этот раз?
– У Сонного. Ведьма дружит с его дочкой – женой Цзинь Гуанъяо. Так что поздравляю, отголоски твоей славы докатились до "Золотого феникса". – Не Хуайсан посерьезнел, искоса бросил взгляд на Сун Ланя – не то чтобы с упреком, скорее выжидающий. – Тони… ты точно не хочешь быть хоть немного поосторожнее?
Сун Лань поморщился. Во рту стало кисло.
Сонный все эти годы набирал силу, многие видели в нем серьезную альтернативу Цзинь Гуанъяо на новых выборах шань-чу Ланьлин Цзинь, до которых оставалось меньше двух недель. Зная, насколько тесно спаяны эти двое, Сун Лань не сомневался, что ничего не изменится, даже если Цзинь Гуанъяо пойдет на рокировку: власть все равно останется в тех же руках. Но люди Сонного вели себя в городе все более нагло, отправляли своих пушеров в чужие кварталы, затевали драки по поводу и без. И тому, что против них применяли амулеты, удивляться не стоило. Не все умеют стрелять, как Лани. Кому-то просто не хватает средоточия, чтобы как следует ударить огнем…
– Я не рисую для Цзиней.
Взгляд Не Хуайсана сделался страдальчески укоризненным. Вот этому он точно научился у Чжулю, Сун Лань готов был ручаться.
– Ты слишком хороший каллиграф, Тони. Было бы странно, если бы Сонный не задавался вопросом, почему ты до сих пор не работаешь на него.
– То есть Ло Цинъян передала мне приглашение на переговоры?
– Нет. Просто предупредила. Она тебя по-прежнему не любит, Тони, но Сонного не любит еще больше. Я думаю, с приглашением от него придет кто-то другой.
– Спасибо. Как-нибудь обойдусь.
Не Хуайсан помолчал. Потом неохотно поднялся с пола, провел ладонью по барной стойке. Не оборачиваясь, проронил:
– С Куань Тином я уже говорил. Он пришлет к тебе в мастерскую ребят. Не спорь. Они просто там поскучают денек-другой.
Сун Лань открыл рот, чтобы поспорить – и закрыл. Перекидываясь шуточками с Не Хуайсаном, раскуривая с ним один косяк на двоих, болтая о кино или о городских новостях, слишком просто было забыть, что говоришь на самом деле с главой Цинхэ Не. Но иногда тот сам напоминал об этом… вот как сейчас.
– Это лишнее, – все же сказал Сун Лань. – Но я благодарен.

Перед тем, как уйти из "Юдоли", он заглянул к Марте. Ей очень шла новая стрижка – короткий седой ежик. И деловой костюм.
– Тебе нужна сюда бабочка, – засмеялся Сун Лань.
– Большое спасибо. – Марта поджала губы. – Бабочка у меня уже есть, где-то там порхает… – Она кивнула в сторону зала, откуда зазвучала музыка. "Юдоль" распахнула двери, клуб понемногу заполнялся людьми. – Пока я сижу над его бухгалтерией, как раб на галерах. Он когда-нибудь повзрослеет, скажи?
Сун Лань обогнул стол. Марта поднялась ему навстречу, он обхватил ее за талию, прижал к себе. Настроение – черт знает почему – внезапно улучшилось, внутри разлилось тепло. Что бы там ни было… сейчас Сун Лань был точно уверен: все будет хорошо.
– Лучше ты мне скажи – ты счастлива?
– Идиот. – Она засмеялась ему в плечо. – Конечно. Но не вздумай никому проболтаться.

– Тебе тоже пора повзрослеть, – сказала она, когда Сун Лань уже уходил. – Найди себе кого-нибудь постоянного. Сколько можно?
– Мне никто не нужен, – сказал Сун Лань, почти не кривя душой. – У меня есть вы все.
– Значит, плохо ищешь, – сказала она.
И, наверное, была права. Но он ничего не собирался менять.

Прежде чем сесть в машину, Сун Лань, как обычно, ее проверил, хотя в "Юдоли" это было излишней предосторожностью.
Защитные амулеты мирно спали. Вот и хорошо.
Выезжая с парковки, он включил CD-плеер, наугад промотал пару глав.
– Правило номер шесть: победившей считается та команда, которая победит первой…
Роберт обещал, что ему понравится эта книга.
Было поздно говорить мертвецу, что он не ошибся. Но Сун Лань все равно сказал.

Chapter Text

Вид на убийство

Огонь вспыхнул и тут же погас. Вэй Усянь упрямо щелкнул колесиком – с тем же результатом. В этот раз он даже не почувствовал чужой силы.
– Здесь не курят, – повторил Лань Ванцзи.
Закатив глаза, Вэй Усянь поморщился от блеска хрустальных люстр – многоярусных, как свадебный торт, на длинных подвесках. С каждым шагом по выложенному мозаикой полу они все глубже продвигались на территорию томных официантов в бабочках, белоснежных женских спин, торжественных лиц, хрустящих скатертей. Все как в ресторане из “Вида на убийство”, только вместо Парижа – вечерняя гавань за окном, манящие небоскребы в алмазах, рубинах, сапфирах. Вместо Бонда – невозмутимый Лань Ванцзи, еще до въезда в тоннель предупредивший: тебе нужно одеться. Сам он был при галстуке и в новой рубашке, которая отличалась от прежней только отсутствием капель крови на воротнике.
– Куда ты меня везешь, братик? – спросил Вэй Усянь. Он вроде и не собирался больше паясничать, но быдловато-издевательский тон вернулся сам.
Во рту отчетливо не хватало жвачки.
– На ужин, – ответил Лань Ванцзи. И добавил, помолчав: – Так будет лучше.
– Я не голоден.
– Тебе не обязательно есть.
Они заехали в “Мандарин”, с поклонами и угодливыми улыбками их провели через мраморное лобби с квадратными золочеными люстрами в забитую костюмами лавку, где Вэй Усяню сразу стало нестерпимо душно, на языке вертелось едкое: днем ты вроде собирался меня осматривать, а не выставлять на витрину, – но от выпитого с Тони пива не то чтобы разморило, просто сделалось все равно. Натянув на футболку первый попавшийся черный пиджак на размер больше – так, чтобы рукава скрыли татуированные кисти рук, – Вэй Усянь сказал, что этого хватит.
– Обувь? – осведомился один из продавцов у Лань Ванцзи. Тот обернулся от стойки с кожаным ремнем в руках.
– Если “Доктор Мартенс” напротив не закрылся, принесите классические, восьмого размера.
Это взбесило уже по-настоящему. Особенно когда оказалось, что тяжелая пряжка и правда неплохо смотрится с пиджаком. Лань Ванцзи поймал его взгляд в зеркале и тут же отвернулся. С тех пор, как они проехали через тоннель, он как будто вытянулся еще на полголовы, весь его Остров тоже сильнее вытянулся, а в остальном мало чем изменился. В помещении стало еще теснее, когда вбежал запыхавшийся, вспотевший продавец с обувной коробкой. Пока Вэй Усянь переобувался, Лань Ванцзи протянул продавцу пластиковую карточку с визитку размером. Тот исчез с ней за стойкой на какое-то время, а потом вернул, так и не взяв за все шмотки денег.
– Давай еще к парикмахеру меня отведи, – усмехнулся Вэй Усянь, когда они вышли из гостиницы. Лань Ванцзи невозмутимо покосился на часы и кивнул:
– Успеем.
Все полтора квартала, что они шли навстречу гудящей пробке, пока не спустились в полуподвальное помещение, заставленное тесным рядом кресел, Вэй Усянь думал: а ведь мог бы сказать “к проктологу”. Вспышка раздражения развеялась, сменилась ленивым любопытством.
– Бреем, – скомандовал он совершенно пидорского вида мастеру в облегающей голубой майке. Призрак выблядка Мо в памяти похотливо облизал пухлые, вечно приоткрытые губы.
– Все? – уточнил парень.
Вэй Усянь покосился на бесшумно закрывшуюся за Лань Ванцзи входную дверь.
– Нет, только виски. Остальное не трогай.
Он подумывал сбежать отсюда к едреной матери и бродить, пока не отвалятся ноги, но сам не заметил, как отключился под гипнотическим жужжанием электробритвы. Во сне Вэй Усянь долго, не разбирая дороги, шел по темноте на мерцающее пламя, пока не осознал, что там горит впереди. Так и выбежал на улицу с влажной головой, резко оттолкнув пидора с феном. Перебравшийся к самому входу родстер мигнул аварийными огнями. Пришлось собраться и сделать вид, что... да хер знает что.

Только ленивый не споткнулся о него взглядом в ресторане. Возможно, они впервые видели джинсы. Еще немного, и покосилась бы даже пышнотелая дама с лилией на витраже посреди стеклянной стены, отделяющей обеденный зал от бара. Метрдотель провел их мимо нее, завернул за высоченный, под потолок шкаф, уставленный винными бутылками, нырнул в полумрак – к распахнутой двери, отступил в сторону, жестом приглашая войти. За дверью в отдельном небольшом зале тянулся длинный прямоугольный стол, там можно было бы разместить полтора десятка гостей, но приборы на девственно белой скатерти сверкнули в самом конце. Он выглядел манекеном из той дорогущей лавки в “Мандарине” – неподвижный человек, сидевший во главе стола спиной к окну, к переливающемуся всеми своими драгоценными металлами Коулуну. Идеальная стрижка с боковым пробором не шелохнулась, когда он сложил газету неторопливым, выверенным движением. На рубашке цвета молока, в котором растворили пару капель крови, темнел узкий галстук. Породистое светлокожее лицо до боли напоминало Лань Ванцзи, на мгновение показалось, что это он и есть, повзрослевший еще на несколько лет, что кошмар не закончился и за окном сейчас снова полыхнет. Но настоящий Лань Ванцзи уже шел вдоль стола, собранные в хвост смоляные волосы покачивались при каждом шаге. Вэй Усянь последовал за ним, неспособный оторваться от спокойных зеленых глаз его совершенного двойника.
– Ты не предупредил, что нас будет трое, – улыбнулся брату Лань Сичэнь и легко кивнул метрдотелю, который по-прежнему маячил в проеме. Тот бесшумно самоустранился и только за дверью зашипел на кого-то настолько резко, что Вэй Усянь вдруг запоздало осознал: его привели к самому главному на Острове, а то и во всем Гонконге человеку. Невпопад пришел в голову их с Лань Сичэнем единственный разговор по душам, незадолго до того, как все ебануло; когда не было сомнений, что дядя Фэнмянь бессмертен и Пристань бессмертна, а как иначе? Вспомнилось чудовищное чувство неловкости от того, как легко Лань Сичэнь угадывал все его мысли раньше, чем сам Вэй Усянь, порядком обдолбанный, разморенный, додумывал их до конца. Как паскудно после этого накрыло – хотя тот не сказал ему ни единого дурного слова. Одиннадцать лет, напомнил он себе. У этого человека, который и бровью не повел, увидев перед собой мертвеца, было одиннадцать лет, чтобы выращивать из себя главу семьи, пропалывая все, что от этого отвлекает.
Легкость, с которой его усадили за стол, отдавала чем-то противоестественным. Никто не подал никому руки, Лань Сичэнь просто опустился на свое место. Теплый взгляд коснулся Вэй Усяня, скользнул по застывшему в кресле младшему брату. Вошли сразу двое официантов с подносами, тарелками и третьим прибором. Лань Сичэнь отвел глаза на висевший слева горный пейзаж. Веселенькое у них тут намечалось застолье. Вэй Усяню отчетливо захотелось найти пульт и добавить звука в идеально немую сцену. Он пробормотал первое, что пришло в голову:
– Не хватает только Мэйдэй. Я бы на вашем месте проверил те тумбы.
Оба Ланя посмотрели на него с недоумением, официанты бесстрастно наполнили бокалы.
– Мэйдэй, ну. Подружка этого… как его... – Вэй Усянь пощелкал пальцами в воздухе. – Зорина из последнего Джеймса Бонда. Роскошная черная тетка, вскрыла детективу горло в ресторане… все еще мимо?
– Последний выйдет зимой, – мягко сказал Лань Сичэнь. – А предпоследний назывался “Золотой глаз”, если мне не изменяет память.
– Ну да, – кивнул Вэй Усянь. – Предпредсколькотампредпоследнего.
На прямоугольной тарелке перед ним лежала идеально ровная горка, с виду напоминающая сырой фарш, обрамленная двумя тонкими, почти прозрачными ломтиками поджаренного хлеба. Какой из трех имевшихся в его распоряжении вилок – если вилкой вообще – это следовало есть, Вэй Усянь не имел ни малейшего понятия. От сковавшей неловкости самому стало смешно.
– Он вышел, когда меня не было, “Вид на убийство”. – Он с усилием поднял глаза на Лань Сичэня. – Всем было не до того, но потом Джуниор как-то напомнил, уже в конце июля, когда мы пили в Юдоли. Психанули, прямо оттуда и поехали, как были – кто с пушками, кто с ножами. Вломились в кинотеатр на севере Монкока, тот древний, со скрипящими кожаными диванами. Добазарились, чтобы нам устроили ночной сеанс...
Лань Ванцзи не сводил с него взгляда все это время, еще немного – и пиджак должен был задымиться. Не похер ли, еще шире улыбнулся Вэй Усянь, подцепив кусок темно-красной массы хлебом. Пиджака ему было не жалко.
– Я, кажется, вспомнил Мэйдэй, – легко кивнул Лань Сичэнь, смочив губы красным вином, – это же она взорвалась в конце? Бондиана безжалостна к тем, кто невовремя меняет сторону.
В ответ Вэй Усянь громко захрустел хлебом. Даже прожевав и проглотив прохладную массу, он так и не понял толком, что за мясо ест. Вряд ли, впрочем, здесь подавали человечину. В руках у Лань Сичэня сверкнули приборы, присматриваться к тому, какие, Вэй Усянь не стал, чтобы не ронять остатки чувства собственного достоинства с двадцать какого-то этажа.
– Больница святого Игнатия закупала из Китая эфедрин с середины девяносто четвертого, – негромко начал Лань Ванцзи. К еде он так и не притронулся. – Общий вес поставок превышает тонну. Отто Чан из группы Тунва, который меня консультировал, не находит возможным целевое использование такого количества эфедрина в любой современной больнице.
– Печально. – Лань Сичэнь бесшумно отложил приборы и глотнул вина. – Ты успел поговорить с доктором Се до его смерти?
Вэй Усянь последовал хорошему примеру. Вино было непривычно легким, как будто разбавленным водой, но ароматным.
– Это ничего не принесло, но тогда я еще не знал, какие вопросы следует задавать. – Лань Ванцзи еле уловимо поджал губы. – Се слишком громко негодовал из-за старых перекрытий, которые позволили огню разойтись по всему этажу. Возможно, на самом деле он нервничал по другому поводу.
Взгляды братьев сошлись на Вэй Усяне.
– До пожара он лежал в больнице святого Игнатия. Се Илун лично его вел, – продолжил Лань Ванцзи. – Держал, как объясняет, посмотрев назначения, доктор Чан, на тяжелых препаратах. Регулярно менял их, чтобы исключить привыкание.
– Надо же. – Лань Сичэнь покачал головой. – Откуда мы это знаем?
– Из моей истории болезни, которую я стащил, когда уходил оттуда, – вмешался Вэй Усянь, которому надоело слушать разговор о себе в третьем лице. – Я мало что помню про больницу, но на этом удостоверении как-то оказалась моя фотография.
Он выложил карточку на стол перед Лань Сичэнем.
– На то же имя была заведена карта пациента, – добавил Лань Ванцзи. Вся воля Вэй Усяня ушла на то, чтобы удержать лицо. Лани не стали бы ломать дешевую комедию только затем, чтобы убедить его в своей непричастности. Они с Лань Ванцзи что, и правда столкнулись у больницы случайно?..
Пластиковую карточку его старший брат покрутил в пальцах с легким интересом.
– Это нужно будет проверить через городские реестры, – задумчиво проговорил он, возвращая удостоверение на то же самое место, откуда его взял. Ободряюще улыбнулся Вэй Усяню. – Вряд ли за давностью лет мы поймем, кто делал документы, но по крайней мере станет ясно, можешь ли ты спокойно ими пользоваться или имеет смысл заказать чуть более настоящие.
– Назовите хоть одну причину, зачем бы вам это делать, – сказал Вэй Усянь, пряча карточку в карман. Не то чтобы он не был благодарен за внезапное участие, но от легкого, приятельского радушия становилось не по себе. Лань Сичэнь вел себя так же, как в январе восемьдесят пятого. Словно не было никакой войны, словно не было этих лет между ними, словно в прошлый раз на заброшеной вилле они виделись неделю назад.
– Се Илун мог подписать пустые бланки заказов, – сухо сказал Лань Ванцзи, мешая брату ответить. – Но история болезни от начала и до конца заполнена его рукой. При том, что Вэй Усяня он лично по моей просьбе пару суток наблюдал еще в Сёнване в восемьдесят пятом.
Может, и хорошо, что способности обращаться с любой материей по своему усмотрению у Вэй Усяня больше не было. Отсюда хотелось провалиться под землю сквозь все ебаные этажи. Память навязчиво смаковала каждый из сегодняшних выкрутасов. И отдельно: недоумение на лице Тони, почему-то теперь самое обидное.
– Каждый год через доктора Се проходили десятки пациентов. – Лань Сичэнь снова взялся за приборы. Вэй Усянь впервые видел человека, настолько тщательно и ненапряженно выверяющего каждое движение.
– Таких? – Лань Ванцзи кивнул на Вэй Усяня, не отрывая взгляда от брата. Тот повел плечом и спокойно дожевал, прежде чем ответить:
– Се мог быть неосторожным, но я бы не торопился обвинять его в злонамеренных действиях. Он до последнего оставался нашим самым способным врачом, никогда не задавал лишних вопросов и еще с восьмидесятых неплохо представлял себе последствия двойной игры, если уж на то пошло.
– Он не мог не узнать Вэй Усяня, – медленно сказал Лань Ванцзи. – История поддельной болезни начинается с лета девяносто четвертого года.
Непонятно, что этот девяносто четвертый значил для братьев, но он заметно нажал на цифру голосом, как на акселератор. Улыбка медленно сошла с лица Лань Сичэня, с легким напряжением застыла в уголках губ. Лань Ванцзи по-прежнему сосредоточенно сверлил его глазами. Они как будто продолжали говорить на внутреннем языке семьи – ультразвуковых, не положенных чужакам частотах.
– Вообще-то я тоже думаю, что он не обязан был меня узнать, – разбил остекленевшую тишину Вэй Усянь. – Я вот, например, не сразу вспомнил его лицо... хотя у меня это тоже был не самый привычный опыт.
Лань Сичэнь медленно повернул голову, как будто вспоминая, что с этой стороны стола по-прежнему что-то находится, и снова приветливо улыбнулся.
– А до девяносто четвертого?
– Что?
– С девяносто четвертого, ты говоришь, тебя держали в Тюньмуне. А где ты был семь лет до этого?
– Май гесс из эз гуд эз йорз, – с демонстративным акцентом отозвался Вэй Усянь. – Или там надо наоборот?
Улыбка стала шире еще на дюйм. Лань Сичэнь хладнокровно расправился с остатком закуски и запил ее вином.
– Что ты помнишь последним? – спросил он.
В стекле отражалась полупрозрачная спина, обтянутая пиджаком цвета выцветшего неба в жаркий день перед штормом. Непроницаемо черная гладь воды за спиной Лань Сичэня притягивала взгляд.
– День, когда все похерилось. Больше ничего. Думаю, я варился за гранью какое-то время... оно там идет по-своему. Потом мутные обрывки из психушки. Будда, дерьмо... вряд ли вам нужны подробности.
– И когда ты пришел в себя? – участливо продолжил Лань Сичэнь.
– Сегодня.
– В больнице?
– В квартире.
– Это неважно, – вмешался Лань Ванцзи. – Кто знает, что Вэй Усянь там лежал?
– Понятия не имею, – покачал головой Лань Сичэнь. Промокнул губы белоснежной салфеткой, стирая улыбку. Добавил после паузы: – Мне никто об этом не докладывал. Мастер Церемоний не имеет отношения к больнице, но можешь справиться у него, если доверяешь только своим ушам. Завтра я попрошу его с тобой встретиться.
– Благодарю. – Лань Ванцзи не то кивнул, не то склонил голову. Только теперь, из-за нарочитой формальности жеста, которым он как будто просил прощения, до Вэй Усяня дошло, что Лань Ванцзи все это время проверял старшего брата на слух. Ни в одном языке мира не существовало таких слов, которыми за свои подозрения перед ним следовало извиняться.
– Так что за квартира? – прокручивая бокал в пальцах, уточнил Лань Сичэнь.
В мягком голосе по-прежнему не звучало ни намека на раздражение. Быстро покосившись на Лань Ванцзи, снова готового отвечать за него, Вэй Усянь пожал плечами. Что такого он мог выдать, сам ни черта не зная? Вэнь Нина? Тот спрячется в тени при малейшей опасности, как-то же он выживал все эти годы.
– В Чункинских особняках, квартира как квартира. У меня на шее болтался ключ с номером от камеры хранения. Код от нее я вырезал себе на руке. В камере на вокзале лежали всякие шмотки и папка с бумагами. – Он усмехнулся, покачал головой. Язык теперь не поворачивался пояснять про Мо Сюаньюя. Как будто Лань Ванцзи и так не понял с самого начала... – На папке остался след от сажи. Ну как, мой отпечаток. – Он схватился в воздухе за воображаемую папку. – Я полистал ее, охуел, подумал, что надо задать доктору вопросы. Приехал – ровно для того, чтобы увидеть, как его зарезали.
– Ты осматривал эту квартиру? – спросил Лань Сичэнь, ни на кого из них не глядя. Непонятно, кому был адресован вопрос.
– Ну да, – сказал Вэй Усянь. Одновременно с ним Лань Ванцзи тихо ответил:
– Нет.
– А зря. Пожар случился ночью. Се Илуна убили… – Лань Сичэнь помедлил.
– В час пятнадцать, – отозвался Лань Ванцзи.
– За полсуток сбежавший из больницы человек, которого годами держали на сильнодействующих препаратах, смог добраться через полгорода до Чункинских особняков, где-то разжиться деньгами, снять квартиру, завезти папку на вокзал... я не говорю, что это невозможно. Очевидно, доктор Се достаточно заботливо обращался со вверенным ему телом. Но я бы все же осмотрел квартиру на предмет посторонних следов.
Только не спорь с ним больше, мысленно взмолился Вэй Усянь, глядя на Лань Ванцзи. Словно и правда услышав, тот молча кивнул брату и поднялся. Следом встал и Вэй Усянь, одновременно с ним на ногах оказался Лань Сичэнь. Обошел стол, протянул руку. Некрепко сжал ладонь, накрыл другой, придерживая, мягко касаясь запястья.
– Несмотря на все печальные сопутствующие обстоятельства, я рад, что могу это сказать: добро пожаловать в мир живых, Вэй Усянь. Прошлое осталось в прошлом.
Светлую торжественность момента запятнало мерзкое ощущение, что его только что просканировали и признали временно безопасным.

– Твои бумаги там, – выезжая из подземного гаража, сказал Лань Ванцзи, кивнул на бардачок. Шансов убедить его не ехать в квартиру не было никаких. Вэй Усянь и сам понимал правоту прозвучавшего в ресторане укора. До сих пор все случившееся казалось ему довольно связным... но стоило задуматься об этом, как все связи зашатались, расползлись в стороны. Лань Ванцзи специально притащил его на семейный ужин, чтобы от старшего брата вслух прозвучала гарантия, что тот – как глава Гусу Лань – больше не держит зла за весь былой беспредел. А он мало того, что вел себя весь день по-мудацки, – ни словом не обмолвился про Чункинские особняки и подставил Лань Ванцзи как ребенка.
Достав папку, Вэй Усянь постучал ею по колену, полистал. Вытащил из подшивки страницы, которые не относились к истории болезни.
– Вам это, наверное, нужнее.
Лань Ванцзи смотрел на него так долго, что казалось, сейчас они пропустят поворот на тоннель. Или врежутся в затормозившую на светофоре машину. Все внутри снова свело от липкого, леденящего страха. Что он помнил последним, спросил Лань Сичэнь. Последним он помнил жар огня и вонь паленого мяса. И собственный ужас. И одержимую уверенность, что если хорошо постараться, он сможет вернуться из-за грани в то время, в котором все это можно исправить. А потом залитые кровью тела...
– Смотри на дорогу, – хрипло сказал Вэй Усянь.
И запихал листы с заказами назад в бардачок.
Подрагивающие ладони на коленях в призрачно-желтом свете тоннеля опять казались чужими, слишком хрупкими. Он сжимал папку, не разбирая, где заканчивается кожа и начинается пластик. Огни ночной Нэйтан-роуд резанули по глазам даже сквозь плотно прикрытые веки. Вывески ютились друг на друге так тесно, как не снилось даже жителям Неспящего, каждая орала неоном что-то свое. Расфокусировав взгляд, он перестал различать цвета, все слилось в сплошную массу единой ци, заметно бурлящую в местах скопления людей, спокойную в остальных. Хоть со зрением все было в порядке, чего не скажешь об остальном. Но об этом в присутствии Лань Ванцзи даже думать не хотелось, вот он и не стал. Беспомощные слова скучились на языке, с каждой новой милей все меньше было понятно, как начинать ебаный разговор.
Мимо Чункинских особняков они проехали, не останавливаясь. Лань Ванцзи завернул в переулок только через пару перекрестков, проехал до скопления мусорных баков, куда уже не добивал свет фонарей, и выключил мотор. Прикрыл глаза, опустив руки на колени.
– Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь меня простить, – тихо сказал Вэй Усянь.
Он засунул папку под коврик и вышел из машины, не дожидаясь ответа. Втянул полной грудью гнилой аромат подворотни, провел ладонями по шелково-бритым вискам. За спиной мягко щелкнула дверца.
– Что бы ни случилось, не отходи от меня, – поравнявшись с ним, сказал Лань Ванцзи.
– Что со мной еще может случиться. – Вэй Усянь дернул плечом, на ходу выбил сигарету из мятой пачки, которую отдал ему Тони, щелкнул зажигалкой. Случился – неудачный порыв ветра, задувший огонь. Пока Лань Ванцзи внимательно прислушивался к улице, у Вэй Усяня с большим трудом вышло раскурить крошечную искру на сигарете в надежде, что он не заметил. Все что угодно, лишь бы второй раз не щелкать кремнем. Последнее, что сейчас было надо, – чужая ладонь на сквозяще полом месте средоточия, приговор в светлых глазах.
– Пока мы туда не дошли... – с облегчением выдохнув дым, проговорил Вэй Усянь. Засунул ладонь в тесный карман джинсов, нащупал металл. Шумная вечерняя толпа глушила его слова, так было даже лучше. – Держи. Тони вряд ли станет говорить с тобой об этом.
Лань Ванцзи бегло взглянул на сдвоенную пулю и уронил ее в карман пиджака. Значит, еще в квартире, принюхавшись к дулу, почуял остатки пропущенной сквозь него ци.
– Тони сказал, что не узнал человека в маске.
– Не узнал. Но человек в маске сбил его пулю.
– Это несложно.
– Для тебя.
С каждым шагом к растянувшейся на целый квартал многобашенной высотке, пылающей рекламными огнями, Лань Ванцзи проявлял к разговору все меньше интереса. Казалось, он пытается слушать весь квартал одновременно, настолько сосредоточенным и пустым одновременно сделалось лицо.
Хотя скорее всего, он просто по-прежнему крепко обижался.
– Ты прав. Позже поговорим.
Они вошли через центральный вход, проследовали сквозь набитый разноцветной многоязычной толпой торговый центр в сторону нужной жилой башни. Немного постояли у лифта вместе с двумя немецкими туристками, выпившей компанией сопляков, которая никак не могла решить, кто заплатит за девочек там, куда они едут; хмырем в кожаном пиджаке, от которого за милю несло шмалью; тихо шипящими друг на друга, потертыми жизнью супругами. Немки на ломаном английском спросили у Лань Ванцзи, правильный ли это лифт в ресторан, он ответил, что давно здесь не был. По ровному лицу пробежала тень. Что бы он здесь ни делал, когда был – кажется, ему не понравилось.
Ладно, они сами шастали сюда в клуб с самого начала восьмидесятых. Малолеток там всегда хватало. Но что забыл в Чункине Лань Ванцзи и что его теперь так ощутимо напрягало? Могло ли это быть связано с загадочными делами, о которых упоминал Тони? Живо представился Лань Ванцзи со снайперской винтовкой. Лань Ванцзи в черной водолазке, крадущийся по коридору, за ним весь его выводок с такими же отмороженными лицами; по условному знаку свет в ресторане гаснет – у них есть полминуты до того, как включится резервный генератор, чтобы перерезать горло имениннику в вип-зале, а троих его гостей из Пекина спеленать и унести с собой. Лань Ванцзи в длинном свободном плаще, поднимающий автомат из-под полы, расстреливающий короткими очередями засевших в одной из квартир красных агентов. Густой дым, клочья фанеры в воздухе, звон стекла. Последний одиночный выстрел в люстру, которая, сорвавшись, добивает ползущего к выроненному пистолету гондона. Остается забрать неприметный серый чемодан с потертыми углами.
– Нажми этаж, – напомнил Лань Ванцзи.
Даже об этом он не стал спрашивать раньше. Вот насколько глубоко его задела вся дневная ебанина. Ткнув в цифру семь, Вэй Усянь отвернулся, чтобы не встречаться с ним взглядом. Вывалился на этаже, уверенный, что отлично помнит, куда идти, но номера на дверях висели вперемешку, ни одной знакомой вывески в окрестностях лифта не было. Он прошелся до конца коридора, где тот раздваивался. Постоял, пытаясь воскресить в памяти, как шел сюда прошлой ночью, – и ни хрена не преуспел. От некоторых дверей чудился смутно знакомый запах, и Вэй Усянь замирал, прислушиваясь к ощущениям. В коридоре было людно, на них поглядывали без тепла, но и без особой враждебности. Лань Ванцзи шел за ним, терпеливо ожидая в каждом месте, где Вэй Усяню что-то опять казалось. Когда до него дошло, что происходящее снова напоминает дневной балаган, – до семьсот сорок седьмой квартиры остались считанные шаги.
– У меня тут есть бутылка настойки, – улыбнулся Вэй Усянь, торопливо проворачивая ключ в дверях. – Знаешь, пока твой брат не стал задавать вопросов... как раз эта настойка меня окончательно и убедила. Хотя может, просто не стоило пить натощак.
Он продолжал говорить, глядя в спину Лань Ванцзи, который сразу двинулся через узкий коридор в гостиную, видно, заметив еще от порога то, чего здесь точно не было, когда Вэй Усянь уходил. Свет включать не требовалось – в окно шарашил неон от соседних домов. На полу у кровати лежала вытянутая из стены розетка, рядом – крошечное пластиковое устройство размером с ноготь большого пальца и двумя хвостами коротких пластиковых проводов. Над полом напротив чернела дыра. Лань Ванцзи присел, повертел в пальцах крышку от розетки, потом пластиковую хреновину. Сосредоточенное лицо подсветилось сперва красно-синим, потом желтым, потом ультрамариновым.
– Китайская.
– Что?
– Прослушка. – Он протянул ладонь. Вэй Усянь тряхнул головой, но ни единой толковой мысли в ней от этого не завелось.
– Я тебе клянусь, что вижу это первый раз в жизни. Да я лежал на этом самом месте, свалившись с... – он осекся. Конечно, это место сильнее всего в квартире им пахло, а постель была смята, на ней бы розетка потерялась, а в том, кто выковырял ее из стены, сомнений у Вэй Усяня не было.
Лань Ванцзи медленно отложил прослушку на кровать и поднялся, пристально всматриваясь сперва в потолок, потом в заросший паутиной угол. Комната на мгновение провалилась в темноту, потом по ней снова замелькал пятнистый свет.
– Лань Чжань, ты…
– Тише.
Он прикрыл глаза, повел головой. Вэй Усянь шумно выдохнул и придержал его за плечо. Позвал, не особо повышая голос:
– Вэнь Нин, все свои. Выходи.
Тот бесшумно выскользнул из ванной, неоновые сполохи бежали поверх татуированного лица. Засквозило гранью, Лань Ванцзи вскинул “рюгер”. Вэй Усянь рефлекторно шагнул вперед, заслоняя Вэнь Нина собой. Ненормально пустые светлые глаза уставились ему за плечо.
– Отойди.
– Да что с тобой такое? Это просто Вэнь Нин! Ты же видел его в подземелье! Ты его ещё слушал...
– Отойди, – повторил Лань Ванцзи прежним, совершенно выхолощенным тоном. Его скулы ощутимо затвердели.
– Ты сам виноват, – вдруг подал голос Вэнь Нин. – Тебя там не было. Вместо тебя пришел охотник.
Он спокойно стоял у входа в темную ванную, опустив руки.
– Какой охотник? – переспросил Вэй Усянь.
– Я его убил, – охотно ответил Вэнь Нин.
Лань Ванцзи вскинул руку с пистолетом и стало ясно: он сейчас выстрелит. Неважно, что они стояли посреди города, в одном из самых густонаселенных домов Коулуна, у него и раньше бывал этот взгляд – совершенно без разницы, какие преграды окажутся между ним и мишенью, с его-то способностью запускать пули под немыслимыми углами. Вот что заставило Лань Ванцзи медлить несколько секунд – просчет идеального пути для пули, от которой невозможно уйти. Раньше, чем пришло понимание того, что он творит, Вэй Усянь схватился за дуло, зажимая его ладонью. Он бы сам убивал за такое еще несколько месяцев назад. Он чуть не убил Лань Ванцзи за такое.
– Что он сделал, Лань Чжань?
Тот продолжал не мигая смотреть ему за плечо. Возможно, просто делал поправку на кусок мяса, сквозь который должна пройти пуля.
Вэнь Нин, как будто все это его не касалось, задумчиво сказал:
– Тебя ищут. Я прикрою.
Он сместился к окну, по-прежнему не издавая ни звука, о движении Вэй Усянь мог судить только по тому, как двигался следом взгляд Лань Ванцзи и рука с пистолетом, ее не было никаких сил удержать.
– Вэнь Нин! – не оборачиваясь, окликнул он. – Ты больше никого без меня не убьешь. Я тебе запрещаю. Ты слышишь?
– Ты разрешил, – с недоумением отозвался тот.
В дверь заколотили. Вэнь Нин метнулся в распахнутое настежь окно, этажом ниже звякнул карниз, за который он уцепился. Лань Ванцзи медленно опустил руку с “рюгером”, по-прежнему не глядя на Вэй Усяня, тот отдернул от потеплевшего дула свою. Красно-синее, желтое, ультрамариновое, невозможно красивое, неживое лицо перестало гипнотизировать, только когда Лань Ванцзи двинулся к окну, не обращая внимания на стук. Вэй Усянь решил оставить его в покое и пошел к двери.
– Он здесь, шань-чу, – повернулся к кому-то в конце заполненного людьми коридора плотный громила в кожаном пиджаке. А ведь раньше такие позволяли себе только мажоры вроде Цзысюаня. Вэй Усянь стиснул зубы, снова ужаленный памятью, и попытался высунуться в коридор, чтобы понять, вокруг кого там столпились люди, но громила навис, кивнул – вали мол, назад. Приоткрыл полу пиджака, светя стволом в кобуре.
– Ты уверен? – ухмыльнулся Вэй Усянь.
– Давай, давай. – Громила толкнул его пятерней в грудь. Хмыкнув, Вэй Усянь отступил из прихожей в гостиную. Продвинувшись на пару шагов, качок опешил, глядя ему за спину. По массивному лбу ощутимо перекатилась мысль, такая же большая и неповоротливая.
– Вон, – без всякого выражения сказал Лань Ванцзи.
– Выйди, пожалуйста, Цюй, – мягко прозвучало из-за огромного кожаного пиджака. Громила попятился, одновременно вжимаясь в дверной косяк, чтобы не сшибить человека, который за ним стоял. Вэй Усянь быстро глянул за плечо – Лань Ванцзи опускал пистолет – и шагнул в сторону, чтобы увидеть наконец всех в комнате одновременно.
Ростом человек в черном блейзере с расшитыми золотой ниткой лацканами еле доходил громиле до подбородка, из-под острого расстегнутого воротника шелковой рубашки виднелась плоская белая цепь. Если бы не четкий кадык на тонкой шее, его легко было бы спутать с хорошенькой девчонкой, переодевшейся в мужское. Подумав об этом, Вэй Усянь вспомнил, о ком они так раньше шутили, и наконец узнал человека, ласково улыбнувшегося Лань Ванцзи.
– Здравствуй, брат, – сказал Мэн Яо. – Прошу извинить Цюя, он совершенно не имел в виду ничего дурного.
Улыбка стала еще шире, когда Мэн Яо повернулся к нему.
– Вэй Усянь! – Глубокие глаза искрились теплом и недоверием одновременно. – Когда старший брат попросил об услуге, мне, признаться, сперва показалось, что я ослышался. Это… самое неожиданное, что случалось в нашем городе за последние несколько лет. Но ты всегда умел удивлять.
Сам ты самое неожиданное, подумал Вэй Усянь, ошалев от непривычного сочетания дружелюбия и властности в знакомом голосе. “Рюгер” за это время исчез из ладони Лань Ванцзи, тот подошел ближе.
– Нам нужно знать, кто и когда снял эту квартиру.
– Уже выясняют, – кивнул Мэн Яо. Он прошелся по гостиной, осматриваясь, вышел на крохотную кухню. Открылась и закрылась дверца холодильника, Мэн Яо снова появился в лишенном внутренней двери проеме. Он покачал головой, пялясь на Вэй Усяня с нескрываемым восхищением, как на спорткар свежей модели. – Но кто бы ее ни снял, он совсем о тебе не позаботился.
– Даже более чем, – пробормотал Вэй Усянь, покосившись на валявшуюся на кровати прослушку.
– Ничего-ничего, сейчас мы это исправим. – Мэн Яо, кажется, не расслышал. От клейстерной улыбки становилось немного не по себе. Его назвали шань-чу, Вэй Усянь не ослышался. Шань-чу Ланьлин Цзинь. Побратим Лань Сичэня, его ровня на материке – проворно вернулся в коридор, что-то негромко приказал застрявшему там громиле.
Пока его не было, Лань Ванцзи сунул прослушку в карман брюк и легко покачал головой в ответ на вопросительный взгляд Вэй Усяня.
Вы все заебали, с досадой отвернулся тот. Вы заебали быть такими взрослыми.
Он привык опережать людей на полтора шага, а не плестись в хвосте.

В комнате уже не было места, а люди продолжали приходить. Следом за продавленными креслами, подвязанными веревками и проволокой, внесли низкий прямоугольный стол, на нем выросли несколько бутылок китайской водки, сливовое вино, бренди в пузатом глиняном сосуде, острая, шкворчащая в масле свинина, фрукты, маслины, орехи, маринованные осьминоги, обжигающе горячие булки, рис в лотосовых листах, сушеный доуфу, столетние яйца, капуста в устричном соусе, обжаренная тыква. Мэн Яо, который за эти годы успел сменить даже личное имя, не говоря уже о семейном, – смиренно принимал подношения. Явно привычный: где бы он ни появлялся, везде начинается вот такой бардак. Вэй Усянь решил, что не будет большого вреда рассказать и ему про пожар в дурдоме, про провал в памяти длиной в одиннадцать лет, но о документах из больницы он в последний момент умолчал. Лань Ванцзи с тех пор, как опустился в кресло, не проронил ни слова и почти не притрагивался к еде, разве что булку преломил, но это было скорее жестом вежливости, демонстрацией согласия еще недолго потерпеть их импровизированное застолье. Больше всего его по-прежнему интересовало окно, даже Мэн Яо туда несколько раз покосился. Они не стали зажигать свет – вместе с едой сюда доставили десяток свечей, больших и маленьких. Подрагивающее пламя скрадывало незатейливую обстановку, сплеталось с неоновыми бликами, размывало границы. На еду, которая выглядела и пахла гораздо более знакомо, чем то, что подавали на Острове, Вэй Усянь набросился без лишней вежливости, он и сам не заметил, как зверски проголодался. Змеиная настойка, единственное, что вышло выставить на этот стол от себя, под сочную свинину зашла как родная.
– Хотел бы я знать, где ты ее взял, – улыбнулся Мэн Яо, крутя в пальцах рюмку. – Пахнет старыми временами. Сейчас уже редко где такую найдешь. Без этикеток больше не делают.
Смысл его вопроса не ускользнул от Вэй Усяня, он и сам бы не отказался узнать, с кем в городе оказался связан плотнее, чем думал. Чего было не отнять у Мэн Яо – чуткой деликатности. Стоило понять, что ответа не будет, он тут же подложил Вэй Усяню острой капусты – без лишней навязчивости, но с тихой уверенностью старшего за этим столом. Это старшинство удивительным образом признавал, похоже, даже Лань Ванцзи; впрочем, к тому в тарелку Мэн Яо лезть не пытался. Ответной любезностью, граничащей с хамством, Вэй Усянь разлил им еще настойки. Лань Ванцзи второй раз коснулся своей рюмки одними губами и отставил на место.
– Что ж, за твое возвращение мы уже выпили. Значит, за нашу встречу, – широко улыбнулся Мэн Яо и прикрыв рот левой ладонью, осушил рюмку. Вэй Усянь не отставал, свежая волна пронеслась по пищеводу, взбодрила. Разговор, поначалу неловко ехавший по бездорожью, то и дело проваливаясь в глубокие ухабы, наконец потек по-человечески ровно. Вэй Усяню было о чем спрашивать в ответ. Как они теперь делят город, как вообще Не Хуайсан умудрился удержать людей, что здесь вокруг в Чимсачёе, правда ли он слышал, что мета стало гораздо больше, чем в его времена. Отдельно забавляло то, как забавляют его вопросы Мэн Яо, и сам Мэн Яо это, кажется, отлично понимал. Сколько бы они ни ели, закусок на столе меньше не становилось: иногда после длинных шепотков в дверях кого-то, явно заплатившего охране, пропускали. Проситель замирал у входа в гостиную, дождидаясь паузы в разговоре и взгляда от Мэн Яо, разрешающего подойти. Уже у стола люди низко кланялись, подносили очередные угощения и красные конверты, просили о своем. Кто-то о новой работе, кому-то требовалось взять в долг по-крупному или рассчитаться с обидчиком, испортившим дочь. Мэн Яо не отдавал никаких распоряжений, просто выслушивал, улыбался и всем говорил одно и то же: он посмотрит, что можно сделать. Идеальный ответ, хмыкнул Вэй Усянь, отрывая мясо от кости, чувствуя, как сок течет по подбородку, чувствуя себя наконец по-настоящему живым. От улыбки на порозовевших щеках Мэн Яо проступили ямочки, но это была его очередь промолчать. В том, с какой ровной спиной он продолжал сидеть, даже набираясь, как выверенно поворачивал голову, было что-то до смешного похожее на Лань Сичэня, словно Мэн Яо угнал с Острова его манеры, как дорогую тачку, разобрал до последнего винтика и собрал снова во что-то совсем новое, не слишком бросающееся в глаза на материке, в окружении всех этих конвертов и многоэтажных поклонов. Когда их разговор прерывался новым гостем, Вэй Усянь поглядывал на Лань Ванцзи – тот сидел, прикрыв глаза, явно продолжая прислушиваться. Правая ладонь лежала на колене, обманчиво расслабленная с виду, но Мэн Яо не воспринимал это как угрозу, спокойно ужинал – явно привычный растягивать еду на много часов. Вэй Усянь начисто успел позабыть эту манеру, по-настоящему большие застолья закончились для него вместе с Пристанью, где море алкоголя шумело в ушах, не забирая по-настоящему, и по просторному двору Большого дома, вмещавшему всех, кого он знал, гулял веселый, безудержный смех, причудливой сетью сплетались разговоры о рыбе и лодках, о детях, о будущих детях, об отведенных от островов тайфунах, а когда становилось совсем пьяно – о далеких временах, когда никого постороннего, паскудящего жизнь, здесь еще не водилось, только лотосы и их море; голоса сливались, как шуршащий по морской глади ливень, а потом горькая ночная волна накрывала с головой, чтобы выбросить на предрассветный берег еще немного повзрослевшими.
Как же страшно их всех, живых и мертвых, теперь не хватало.
– Я знаю, что это дико прозвучит после того, что обо мне говорили под конец, – смахнув ресницами лишнюю влагу из глаз, проговорил Вэй Усянь. – Наверное, дохера запоздало... но мне жаль, что с Мясником все так вышло. Он был хороший человек.
– Такое никогда не запаздывает. Спасибо, Вэй Усянь. – Мэн Яо качнул головой. – Мир стал другим без него.
Он разлил настойку по рюмкам, помянули. Подозвав громилу Чжана, Мэн Яо шепнул ему больше не пускать посторонних и снял пиджак, оставшись в золотисто-кремовой рубашке. Пожаловался: ужасно скучает по таким вечерам там, где теперь живет. Таким душевным, простым. Дурацкие, сказал, настали времена. Люди больше не понимают, что нужно делать перерывы в бесконечных сутяжных дрязгах. Поднимать голову, смотреть на звезды.
– Много ты увидишь отсюда звезд, – хмыкнул Вэй Усянь, и Мэн Яо понимающе отозвался:
– То-то и оно.
Он поморщился, тряхнув остатками настойки, и Вэй Усянь потянулся к рюмке Лань Ванцзи – поминать Мясника тот с ними не стал, хотя что ему стоило... Подмигнув Мэн Яо, Вэй Усянь поделил между ними содержимое чужой рюмки, тот вылил остатки из бутылки поверх. Погладил змею через стекло.
– При Вэнь Жохане там были звезды... но такие, понимаешь, наоборот. Черные дыры в небе. И в людях черные дыры. Сплошные дыры вместо людей и все сосут, сосут. Столько лет прошло, а мне иногда кажется, я до сих пор оттуда не вышел. Когда город тряхнуло, первое, о чем я подумал, было: он встал, чтобы дать всем прикурить в последний раз. Это конец, подумал я. Как сейчас помню, мне не было страшно, ни капли. Наоборот. Это наконец-то конец.
– Я хотел, чтобы это стало концом. – Вэй Усянь отвел влажные волосы со лба, зарылся в них пятерней, сжал кулак. Все, что раньше не представлялось возможным произнести, выходило теперь само. – Для всех. После того, как они перерезали моих людей, невиновных в Неспящем не осталось.
– Из-под завалов много кто не выбрался. – Мэн Яо сдержанно кивнул. – Плохие, хорошие. Разные… Цзян Ваньинь сказал, что тебя не стало. Нашлись такие, кто не поверил сразу. Искали тело, но там так все завалило, что... – Он развел руками. – Ваш дом осел грудой щебня. Тронешь ее, завалятся соседние… поэтому все разобрали только через пару лет, когда всех оттуда отселили. Теперь там парк, как и обещал всем старший брат в самом начале войны. Вот когда я по-настоящему поверил, что Вэнь Жохань никогда не вернется. Когда открыли парк. Он бы ни за что такого не допустил.
Вэй Усянь широко растянул губы в улыбке, не глядя открутил крышку с ближайшей бутылки, наполнил стопки. Бесцветная жидкость плеснула на стол.
– Цзян Ваньинь вам не врал. Я был за гранью. Оттуда он не мог меня почувствовать.
Вдруг свело скулы от очевидной, но до сих пор не приходившей в голову мысли: а ведь теперь снова может. Все эти годы – мог. Правильной татуировке поебать, есть ли у тела средоточие. Иначе все, что он вытворял в Неспящем по ее образу и подобию, все что он делал с Вэнь Нином, а позже с бомжами, – не сработало бы.
– Это как... на том свете? – осторожно спросил Мэн Яо. Любой человек на его месте спросил бы об этом. Любой человек, кроме Лань Ванцзи.
Рисовая водка после настойки казалась слишком масляной, отдавала вонючим сыром. Поморщившись, Вэй Усянь закусил маринованным яйцом, которое долго, старательно прожевывал, улыбаясь пришедшей в голову мысли. Это неважно, что Лань Ванцзи ни о чем не спрашивал. Он сидел здесь и слушал, а значит, все ему можно было рассказать и так.
– Помнишь, когда ты спустился ко мне и просил слить Красному все, что я знаю – иначе это не прекратится? Помнишь, что я тебе ответил?
– Как будто это было вчера, – кивнул Мэн Яо. – Ты сказал: “Он думает, что нашел мой страх. А все совсем наоборот”. Я был уверен, ты повредился рассудком. Это было недели за полторы до взрыва и твоего побега.
– Может, и повредился. – Вэй Усянь пожал плечами. – А кто из нас вменяемый? Посмотри на нас, посмотри, что мы делаем. Покажи это кому-то снаружи... В круге, куда он меня засунул, никогда не было тихо. Так они теряли себя, бесконечно твердя ебанину о том, что красные знают, как надо. Знают, как лучше. Но был один, кто держался и до последнего держал меня. Он сразу назвал свою цену. Он хотел умереть. Еще он знал Красного. Это Красный в свое время разъебал их монастырь. Я не стану называть имени, чтобы не тревожить, мало ли. Грань – чуткая сука. Он сказал, что с такой силой, как у меня, можно уцелеть, если не заблудиться и вовремя найти дверь назад. Он сказал, придется пролить много крови, потому что грань всегда тоньше всего там, где кровь. Это ведь ты надоумил Вэнь Нина взорвать лабораторию, чтобы я смог хорошенько хлебнуть огня и вгасить в этот круг со всей дури?
– Я... догадывался, что ты устроишь что-то такое, если дать тебе шанс. – Мэн Яо пригубил водку и задумчиво облизал губы. – Но если честно, я просто пытался... помочь тебе уйти, пока ты... окончательно не сломался. Я же видел, как Неспящий ломает людей. Красный… был просто еще одним послушным орудием в руках Вэнь Жоханя. Хитрым, но не самым умным. Он был ничем без своего Хозяина. Это Вэнь Жохань вылепил Красного из тех обносков, что сбежали из Китая, потому что Вэнь Жоханю в его крепости понадобился самый страшный на свете палач.
Вэй Усянь закурил, откинулся на спинку кресла.
– Я вспоминал о нем потом. Вэнь Жоханем дохера все пропахло в Неспящем. Куда ни посмотри, понимаешь: это выращено руками человека, который уничтожил все, что было тебе дорого. Не из-за тебя. Он вообще о тебе не думал. Но его нет, а ты остался. Можешь занять его дом, если захочешь – кто тебя остановит? – Лицо Мэн Яо, подернутое дымом, расплывалось. Он покачивался, мерно кивая, уже изрядно поддатый. В темных глазах светилось искреннее понимание. Не сиди они так далеко, Вэй Усянь бы его обнял. – Но в его доме устроили церковную школу, прикинь? Я бы в жизни не выдумал так насрать покойному. Иногда это все веселило. Иногда бесило. А теперь вот, парк... Но понимаешь, после того, как я вышел из-за грани, я прекрасно понимал, что живу взаймы. Этот парень, который мечтал раствориться в пустоте, остальные, кого я смог зацепить огнем – они вложили в меня все, что могли, умирая. Но нихера они там не растворились. За гранью нельзя умереть, пока ты чего-то хочешь. Можно потерять память, можно потерять форму, можно потерять сознание. А умереть нельзя. Так что все, что от них осталось – оно осталось со мной, их можно было пригасить на какое-то время, но уничтожить не получалось. Вот почему грань, которую я показывал всем, когда хотел напугать, – выглядела настолько кошмарно. Где бы я ни был, они всегда ходили следом. Прикроешь глаза – видишь безволосые, бесформенные головы. Отовсюду сочатся глаза. Некоторые жуют ресницами. Некоторые тем, что осталось от носа. Только заснешь – горло оплетают зубастые щупальца, они растут хер уже знает откуда и тянут вниз, на глубину, где тебя проще жрать. Поди еще вынырни оттуда назад.
– Значит, тот свет и сон... это одно и то же? – вдумчиво спросил Мэн Яо и громко икнул.
– Разница только в том, что ты там делаешь, – пожал плечами Вэй Усянь. – И в глубине. Знаешь, как... можно всю жизнь прожить в одном доме и не выходить наружу. Спать из комнаты в комнату. Можно оказаться на улице. Можно спуститься в канализацию. Можно... можно улететь в Рим.
– Если ты не мог нормально спать, как ты вообще держался?
Чужая оторопь вызвала усмешку. Даже странно, как легко теперь оказалось об этом говорить, когда терять было больше нечего.
– Я быстро бегал. – Он смочил сухое горло, вытряхнул на язык последние капли. – Одно время помогало постоянно убивать, отбирая силу. Поддерживая себя на пике, я научился их кормить. Выделять из себя столько, чтобы им хватало, а меня не рвало на части. Потом им стало мало... Я почти обрадовался, когда понял, что, кажется, мы серьезно взбесили Ланей и Мясника одновременно. Ничем хорошим это все равно закончиться не могло, а смерть от снайперской пули – быстрая, достойная смерть. Я к ним поехал за этим на ипподром, готовый нарываться до последнего. Я и так уже сколько, почти год жил за чужой счет. Этому все время находились оправдания. Сперва я мстил за Пристань. Потом спасал людей, до которых больше никому не было дела. Но я подумал, Вэнь Цин дальше как-то справится и без меня. А Цзысюань... какого хера там взялся этот придурок, ты мне скажи? Я не хотел его трогать. Я ни хрена не помню, кроме того, что он орал мне в лицо лютую чушь, а мне стало так прохладно и спокойно, как бывало только за гранью, когда большой кровью удавалось ненадолго заткнуть моей голодной своре пасти. И дальше – я просто вытягиваю руку, точно зная, что хочу одного: пусть он навсегда заткнется. А она...
На плече болезненно сжались пальцы. Кресло, в котором сидел Лань Ванцзи, оказалось пустым.
– Хватит, – тихо сказал он из-за спины и отошел к окну.
Вэй Усянь покачал головой, уставившись в стол. Кажется, ничего из его шикарной идеи не вышло. Что еще это, в самом деле, могло вызвать, кроме желания промыть уши и оказаться как можно дальше.
– Ты не виноват.
Тихий голос Мэн Яо долетел как будто из другой комнаты. Из-за грани.
– Все это... все, что случилось с тобой потом – это Вэнь. Он отравил тебя. Ты... справлялся как мог. Не думай, что не осталось людей, которые этого не понимают. Я там был. Я знал, что тебя держат под землей. Я не раз думал, как могу дать тебе уйти. Но до последнего ничего не делал, потому что боялся. Я знал, что могу быть по-крупному полезен тем, кто с ним воюет, пока он мне доверяет. И говорил себе: я не могу так рисковать. – Он высоко, некрасиво хихикнул. Махнул рюмкой в воздухе, не заметив, как намочил рукав рубашки. Взгляд застыл на Вэй Усяне – пронзительный, открытый. – Это живет со мной до сих пор. Все, чего я не сделал или сделал наполовину.
Он осушил рюмку и веско отставил ее на край стола, этим движением неуловимо напоминая стариков. Они поднялись вместе, обошли стол.
– Во всем, что случилось после смерти Вэнь Жоханя, – тихо сказал Вэй Усянь, – никто, кроме меня, не виноват. Запомни это. И спи спокойно.
Вместо ответа Мэн Яо протянул ему руку. Ладонь у него была прохладная и влажная, по-женски узкая. Другая мягко накрыла плечо Вэй Усяня.
– Что бы тебе ни понадобилось... – Мэн Яо говорил медленно, тщательно выговаривая каждый звук. – Любое. Что угодно. Ты знаешь, где меня найти.
Вэй Усянь молча кивнул и проводил его до двери, он плохо помнил, что на такое отвечают. Снаружи по глазам неприятно резанул электрический свет, Мэн Яо тоже поморщился. Громила Цюй с трогательной заботой протянул ему темные очки.

Закрыв за ними дверь и прижавшись к ней спиной, Вэй Усянь медленно оглядел плывущую, покачивающуюся квартиру. С ломящимся от еды столом, занимавшим большую часть гостиной, стащенными сюда креслами, она вдруг сделалась тесной, как заставленная хабаром каюта на старой моторке. Потолок надвигался и ощутимо давил на плечи. Щеку обожгла влажная дорожка, потом и другую. Горло сдавило, перед глазами стоял ядовито-черный дым. Пламя доедало людей в машине, жар валил в лицо, невозможно было подойти ближе.
– Никто, кроме меня, – повторил Вэй Усянь. Он чуть было не сполз по двери на пол, но почувствовал испытующий взгляд из гостиной. Темный силуэт Лань Ванцзи выделялся на фоне пышущего неоновыми сполохами окна, неестественно застывший, напряженный. Стоило моргнуть – и он оказался совсем близко, красно-синий, желтый, ультрамариновый. Вэй Усянь вяло от него отмахнулся, но не помогло, Лань Ванцзи стоял так близко, что перехватывало дыхание, виском касаясь виска, обжигая щеку ровным дыханием.
– Ты...
– Тебе нужно протрезветь. Извини.
– Нет, – плотно сжав зубы, процедил Вэй Усянь, но теплая солоноватая волна от ладони на солнечном сплетении уже захлестнула меридианы. Сколько ни сглатывай, этого было не удержать. Его вывернуло прямо в коридоре, сил едва хватало на то, чтобы упираться в пол рукой и наматывать бесконечно длинную простую мысль: я тебе врежу сейчас, дай мне только разогнуться, и я тебе наконец врежу. Когда в голове немного прояснилось, он почувствовал стальную хватку на плече. Другой рукой Лань Ванцзи придерживал его волосы.
– Мы выйдем к ближайшей справа лестнице, пока что там меньше всего людей. Если что, держись у меня за спиной. Не лезь в драку. Наша задача не победить, а уйти.
– Ты ебанулся, Лань Чжань? – прохрипел он, дергая плечом, чтобы избавиться от чужой руки. Кое-как, по стеночке поднялся. Коридор перестал расплываться. – А узнать, кто снял эту квартиру? Был ли он похож на меня? Вдруг нам с тобой расскажут что-то такое, что зассут говорить своему шань-чу?
– Уходим, – безжалостно отрезал Лань Ванцзи.

Тело затормозило на паскудной границе понимания, что наебенился он от души, и желания немедленно залить в себя еще, чтобы вернуть обманчивое чувство легкости и взаимопроникновения. Человек, с которым он пытался раз в жизни по-человечески поговорить, превратился в снаряд, преодолевающий пролет за пролетом. Седьмой… шестой.. пятый… голосов сверху стало гораздо больше. Кто-то окликнул по имени. Вэй Усянь попытался вспомнить, когда он убегал от кого-то живого в последний раз, в нос ударила гарь полыхающей Пристани. От злости он нагнал Лань Ванцзи, дернул за пиджак, вжимая в стену, заставляя остановиться. Уже другой голос позвал Вэй Усяня, потом громко хлопнула дверь.
– Да они мирные, как котята. Ты реально ебанулся. Может, решили, что ты ушел, а за мной надо присмотреть, иначе прилетит с утра. Слышал, звали только меня.
– Разумеется, – беззвучно ответил Лань Ванцзи. – Никто не должен был слышать, что они зовут меня. От этого сложнее отмазаться.
На третьем этаже он вдруг потянул Вэй Усяня в коридор. Здесь толпились люди, кто в очереди за едой, кто уже обдолбанный по самое не хочу. Расталкивая их, как кегли, Лань Ванцзи добрался до центрального эскалатора. Почти все лавки внизу еще работали. Только теперь стало ясно, чего он добивался. Выйти из Чункинских особняков на глазах у доброй сотни свидетелей.
– Ты ебаный параноик, Лань Чжань. – Пользуясь тем, что стоит на ступеньку выше, Вэй Усянь закинул руку ему на плечо. С тем же успехом можно было бы приобнять памятник на площади Статуй.
– На улице будет место запускать круговые, – отозвался Лань Ванцзи. – Двух обойм до машины хватит.
Круговые пули, слова из прошлой жизни. В Юдоли, бывало, рассказывали – те, кто сам видел и те, кто слышал от тех, кто видел, – как братья Лани отбивались от боевиков Вэнь Жоханя спина к спине, множа трупы на крыше. Их вроде как пришли спасать, а ушли уверенные, что сорвали людям вечеринку. Число трупов росло с каждым стаканом джина, Вэй Усянь слышал и про три десятка, и про три сотни.
– А прикинь, тачку могли за это время и заминировать. – Он упустил момент, когда ступеньки на эскалаторе стали складываться, так и остался висеть у Лань Ванцзи на плече. Тот подхватил его за спину, как сам Вэй Усянь не раз подхватывал нетрезвых друзей и приятелей. Так они окончательно слились с ночной толпой, поднабравшиеся люди в пиджаках.
– Нет, – уверенно отозвался Лань Ванцзи.
Видел бы он себя те несколько мгновений, что медлил, пока не провернул ключ в замке зажигания. Веселый адреналин мешался с обидой и все еще не утихшим желанием надраться в хлам. Раз уж Вэй Усянь выжил, хоть это он мог себе это позволить. Но машина рванула, будто за ней гналось десятка полтора озверевших яогуаев. По спинке сиденья размазало так, что впервые в жизни он сам нашарил ремень и пристегнулся. Родстер выделывал немыслимые трюки, то подрезая кого-то, то пролетая на красный – до самого тоннеля. Только выехав на Острове, Лань Ванцзи сбавил скорость и потянулся к телефону, мельком глянул на экран, нажал на пару кнопок и прижал к уху. Кивнул на бардачок до того понятно, что Вэй Усянь не мог сбросить с лица улыбку, пока тянулся туда и доставал сигаретную пачку. За это время крыша снова сложилась. Он достал зажигалку из кармана, прикурил сразу две.
– Еду домой, приезжай туда, – сказал Лань Ванцзи.
Из трубки ответили что-то неодносложное. Вэй Усянь почти решился вложить ему в губы сигарету, но Лань Ванцзи, не глядя и не касаясь его пальцев, забрал ее сам.
– Тем лучше, – ответил он невидимому собеседнику. – Свари кофе.
– Мы должны друг другу по паре объяснений. – Говорить на полной скорости, перекрикивая шум дороги, было ни хрена не удобно. Сразу же запершило в горле.
– Дома, – кивнул Лань Ванцзи.
Сигаретой он почти не затягивался, как и в прежние времена.

Им пришлось остановиться – сразу за Абердином. Скорости и пустоты снова стало слишком много. В этот раз он даже не блевал, просто нес какую-то чушь, вцепившись в сиденье омертвевшими пальцами. Пришел в себя на том, что говорил:
– ...это нормально. Ты сам читал, меня добрых три года долбили чем-то тяжелым. Оно уйдет. Или я уйду. Это уже не жизнь взаймы, это кредит под проценты. Просто я поклялся за нее отомстить, понимаешь?
– Сядь за руль, – сказал Лань Ванцзи.
Вэй Усянь усмехнулся. Посмотрел в его сторону, но до лица взгляд так и не довел.
– Теперь я точно схожу с ума. Кажется, начались слуховые галлюцинации.
Они действительно поменялись местами. За рулем стало страшнее, но вместе с тем спокойнее, Лань Ванцзи оказался прав. Ему позвонили, когда родстер на черепашьей скорости тянулся мимо двух высоток на месте вечной стройки у берега Рипалс-бэй. Окна горели всеми оттенками желтого, за одними мелькали силуэты, другие наглухо отгородились портьерами.
– Все в порядке, мы едем, – сказал он и захлопнул крышку телефона.
Надо было все-таки взять себе такой же, с крышкой. Что-то в этом тихом хлопке было характерное, изящное. Как мягкое утолщение в конце черты иероглифа.
– Соскучились? – усмехнулся Вэй Усянь, не отрываясь от дороги.
– Проверяет, – отозвался Лань Ванцзи.
В месте, которое он называл домом, его с горячим кофе ждал человек, точно знающий, за какое время он доезжает от тоннеля до входной двери. Вопрос о домашних тапочках, как ни формулируй, показался слишком дешевым, чтобы задавать его вслух. Прямо посреди высотки темнела прорезь – квартир на десять в высоту и на семь в ширину, через нее можно было рассмотреть кусок неба.
– А твоя семья реально заебывается с феншуем, – хмыкнул Вэй Усянь.
– На материке теперь тоже так строят. Но больше для вида. Готовься, следующий поворот направо.
Сворачивая с главной дороги, поднимая родстер по крутому, выложенному старой брусчаткой отрезку на высокий, выходящий в море холм, мимо огромных особняков и совсем крохотных с виду домов, утопающих в зелени, Вэй Усянь никак не мог обуздать растущую злость. С Лань Ванцзи хотелось сперва поговорить обо всем начистоту, потом помолчать. Поблагодарить наконец за ресторан. Расспросить, что ему оказалось дороже места Мастера Церемоний...
– Не разгоняйся, здесь резко направо в конце забора.
С тем, прежним Лань Ванцзи, он бы знал что делать. Ударил бы по тормозам, сказал бы: слушай. Даже если тебя там ждет ее величество Елизавета Вторая со всеми своими детьми и внуками – пусть еще немного посидят без нас, а? Но руки сами выкрутили руль. До сих пор Лань Ванцзи настолько старательно избегал всего личного, надо было быть совсем слепым дураком, чтобы не замечать, как ему неприятно от всплывшей памяти из прошлого десятилетия. Он и так уже сделал достаточно, нахрен было лезть в давно чужую душу.

Только для твоих глаз

Лань Сычжуй захотел выучиться на врача два года назад, когда на семинаре по биологии рассказали, что память перемещается внутри мозга. Например, цыплёнок – увидев первый в жизни большой движущийся предмет, он немедленно записывает в крохотной голове: это мама, ходить надо за ней. Но если потом удалить у птенца гиппокамп, окажется, что усвоенный навык никуда не делся. Свой первый в жизни конспект это крохотное существо успело переписать и спрятать в каком-то другом ящичке головы. После звонка Сычжуй ушёл в туалет и долго крутился, рассматривал в зеркале кожу под волосами в поисках старых шрамов. В тот же день они познакомились с Джеки Мо.
Сычжуй отправился в городскую библиотеку, не дожидаясь, пока им начнут читать человеческую анатомию, и набрал книжек про устройство памяти. Предисловие первой, которую он открыл, начиналось с пересказа романа "Сто лет одиночества", где на жителей обрушилась эпидемия забывчивости. Идея о том, что амнезия может быть спровоцирована вирусной болезнью, настолько возбудила Сычжуя, что он попросил ещё и этот роман, оказавшийся тягостным нагромождением человеческих глупостей. Вот тогда-то парень в кожаной жилетке, с густо забитыми бицепсами, стукнул кулаком по столу и пробормотал:
– Ну как это, блядь, запомнить...
Вид у него для библиотеки был приметный. Обвисшая майка не скрывала цветок лотоса на груди.
– Ты с Пристани, – негромко сказал Сычжуй.
Джеки Мо удивленно приподнял брови, потом прищурился, окинув понимающим взглядом его костюм.
– Лань?
Сычжуй кивнул, поднялся и представился, протянув руку. Джеки тоже представился, пожимая ладонь с некоторой опаской, хотя был старше на добрых лет пять. Тогда Сычжую ещё не хватало умения распознавать средоточие в людях; точнее, оно уже жило в нем, но еще не находило себе подходящего объяснения. Просто одни люди были немного насыщеннее других. По Джеки Мо сразу стало ясно, что тот иной породы и сам отлично это осознает. Его выдало поведение, а не отсутствие способности накапливать внутри себя ци. Касаясь мозолистой ладони, Сычжуй сказал себе: они должны подружиться. В колледже святого Павла детей с Пристани не было, если не считать первоклассников, которых явно запихнули туда вслед за племянником Цзян Ваньиня. Несколько будущих пионов с уже окрепшим средоточием учились парой классов помладше Сычжуя, постоянно набивались в компанию, но их, назойливых и шумных, сторонился он сам. А узнавать, что творится за пределами Острова, из первых рук, чтобы рано или поздно оказаться полезным Мастеру Церемоний или Лань Ванцзи, уже давно хотелось.
Джеки Мо готовился к поступлению на инженерный факультет, в математических формулах, которые он тщетно пытался вызубрить, Сычжуй мало что понимал. Зато он читал на восьми языках, включая вэньянь, и помнил несколько тысяч основных чэнъюев с толкованиями. Так что в чем-в чем, а в мнемонических техниках Сычжуй что-то да понимал. Они обменялись телефонами и договорились заниматься в сквере у библиотеки, чтобы никому не мешать. Брать за такое репетиторство деньгами было немного неловко, но Джеки уже явно ломал голову, где в этой встрече подстава. Цена в сто пятьдесят долларов за занятие его слегка потрясла, но одновременно расположила к Сычжую. Заработанные деньги исправно оседали в храме Маньмо по дороге домой, это избавило от необходимости кому-то о них рассказывать.
– Выставил бы тебе вискарь за труды, – в чувствах сказал Джеки через три месяца, когда успешно сдал экзамены, – но мне тогда на Остров дороги не будет, а учиться как?
К этому времени он уже знал, что Сычжуй – приемный сын Мастера Церемоний, и относился к этому с трогательным сочувствием, на которое было глупо обижаться.
Они договорились подвесить вискарь на потом, когда Сычжуй до него дорастёт, и Джеки Мо – Мо Пин для совсем своих – на какое-то время пропал с горизонта, оставив Сычжуя разбираться с планами на свою дальнейшую жизнь. До этого семинара про память все казалось предельно ясным: когда придёт срок, Мастер Церемоний даст ему работу. Приставит к гостинице, скорее всего: самое ответственное, чем можно было заняться на Острове, исключая охрану Глубин, конечно. Но в охране, давно говорил Лань Ванцзи, ему не место. Там оседают сильные, исполнительные и недалекие люди. Сычжуй не знал никого другого, кому удалось бы произнести такие слова без тени презрения или снисходительности. Он старался учиться этому у Лань Ванцзи: бесстрастной маркировке окружающего мира, точной, как вылетевшая из Бичэня пуля.
Мысль о том, что после школы можно податься в университет, тоже зародил в нем Лань Ванцзи – не называя этот путь ни лучшим, ни худшим. То, что они умели, по-прежнему плохо сочеталось с современной наукой. Слишком мало было таких, как доктор Се Илун – получивших высшее образование, одновременно подчинив себе тело и дух. Биологов, врачей, физиков. Мастер Церемоний считал это избыточным: мало ли, во что там верит современная белая наука. Когда-то они выдумывали себе эфир, потом флогистон, в двадцатых все лечились кокаином, еще раньше опием, а сколько веков травились ртутью?
Ртутью лечили даосы, уточнил Лань Ванцзи. Они пили чай в беседке на крыше, над идеально ровными кустами носились желтые бабочки. Доливая всем из заварочного чайника, Сычжуй украдкой взглянул на скривившееся лицо Мастера Церемоний и улыбнулся. Дядя с племянником редко виделись – Лань Ванцзи появлялся только после предупреждения, зачастую вообще забирал Сычжуя у входа в подъезд, чтобы потом точно так же высадить и уехать, – а когда виделись, не проходило и нескольких минут, как Мастер Церемоний находил новый способ сообщить Лань Ванцзи, что тот растрачивает себя на ерунду. Свое мнение Лань Ванцзи держал так же глубоко, как “рюгер”, когда тот не требовался, тем ценнее были такие одиночные выстрелы, простые с виду и многослойные, как чэнъюи. До девяносто пятого Сычжуй скорее склонен был согласиться с Мастером Церемоний: белое образование пахло белой беспомощностью перед настоящим миром, постичь который им было не дано. Но в той же книжке, которая начиналась ужасным романом об эпидемии забывчивости, упоминался еще итальянец Франко Маньяни, который стал писать потрясающе точные картины после того, как переболел лихорадкой. У него, как и у самого Сычжуя в детстве, диагностировали височную эпилепсию. В отличие от итальянца ничего о своих первых годах Сычжуй вспомнить не мог, как ни старался. В этот темный колодец не раз пытались заглянуть – сперва гипнозом, потом обучив его медитации, – но это ничего не давало. Первое яркое воспоминание: он вырывается из чьих-то неродных рук и бежит по узкой пыльной улице, перепрыгивает через кучу щебня, пролезает под завалившимся балконом, сдирает локоть об острый кусок жести, но не останавливается, иначе не успеет, бежит, бежит, и наконец обхватывает черную штанину. Она пахнет безопасностью. Потом они торгуются над его головой: Лань Ванцзи и воблы из Армии Спасения. Его называют сиротой и не хотят отдавать. Слово “сирота” горькое, наполняет глаза слезами. Лань Ванцзи говорит: вы не сможете его защитить. Не угрожайте мне, цедит старшая вобла, от треска ее сушеного голоса у Сычжуя взрывается голова.
В себя он пришел уже на Острове и несколько лет страдал от приступов. Они становились тем реже, чем лучше Сычжуй обучался балансировать в себе ци, но по-настоящему не прошли до сих пор, иногда оборачиваясь странными снами среди дня, порой – даже не снами, а такими ощущениями, как сегодня. Как будто он на самом деле видит и понимает гораздо больше, чем способен осознать.
С Мастером Церемоний Сычжуй ни разу не заговаривал об этом.

Алекс выдернул его из глубокого оцепенения чашкой ароматного кофе с тонкой пеночкой.
– Задерживаются. Сварю свежий. Ни о чем не хочешь рассказать?
– Не хочу, – честно признался Сычжуй. – Кажется, я сделал очень большую ошибку.
Алекс закурил, развернул стул спинкой к столу, устроил на нем согнутые в локтях руки. На загорелой коже бледнели тонкие, как леска, шрамы. Из джунглей, где они ему достались, не вышел их с Лань Ванцзи друг, отец Цзинъи, так в восемьдесят восьмом у Сычжуя появился младший брат.
Который звонил за сегодня всего восемь раз.
И всего тринадцать раз назвал его предателем. Подлецом. Бесчестным человеком.
Кажется, они с Цзинь Лином успели похвастаться кому-то из пиончиков, что пойдут в настоящий тир. Неудобно вышло.
– Все делают ошибки... – начал Алекс.
– Кроме Лань Ванцзи, – невесело улыбнулся Сычжуй.
Алекс хмыкнул, признавая его правоту.
– Но чем больше ошибок ты сейчас наделаешь, тем лучше научишься их признавать и исправлять. Потом не раз пригодится.
– Задерживаются, ты сказал. – Сычжуй покосился в открытое окно, откуда гостиную обдувало прохладным соленым ветром. Он обожал виллу Лань Ванцзи, как будто законсервированную в семидесятых, британскую насквозь, но при этом выстроенную в полном соответствии с законами фэншуя. Здесь даже вентиляторов не было, удушливая жара уходила сама, не к чему ей было прицепиться. – Значит, он приедет... с этим человеком?
Прищурившись, Алекс отхлебнул кофе.
– Есть такая вероятность.
– Кто он такой?
– А кем он тебе кажется?
Сычжуй вздохнул. Собрал пеночку ложкой, которую Алекс заботливо оставил рядом. Покрутил ложку в пальцах. Легче не стало. Если они приедут вдвоем, Сычжуя немедленно выдворят домой и здесь начнется взрослый разговор. А у него уже было два неотвеченных вызова от Джеки. И полное непонимание, что с этим делать.
– Кем-то очень странным, – наконец ответил он. – Я... звонил приятелю, когда меня не пустили с тобой в больницу и ты сказал ждать в машине. Он живет на Пристани. И носит ту же фамилию – Мо. И... кажется, я зря ему позвонил.
– Не разобрался в том, что происходит, и вывалил это на Пристань, – резюмировал Алекс без тени осуждения в голосе. – И что он тебе сказал?
– У Джеки был старший брат с таким же именем. И если бы он дожил до наших дней... возраста он был бы такого же. Не то чтобы мы были задушевными друзьями... но это странно, что он почти не говорил о брате за два года, что мы общались.
– На это может быть много причин. – Алекс затушил сигарету и кивнул, приглашая за собой на кухню. Кофеварку он игнорировал принципиально, предпочитая варить вручную, в пузатой медной джезве. – Но теперь у твоего приятеля много вопросов, на которые ты не можешь ему ответить.
– Я сказал, что мне неудобно говорить и что я перезвоню позже.
Вообще-то, он с трудом смог спросить о Мо Сюаньюе. Джеки явно торчал в кампусе, судя по отголоскам бурного обсуждения, которые долетали до Сычжуя. “Ты уже знаешь? Ну да, понятно, тебе – и не знать. Это трындец, – выпалил Джеки, как только их соединило. Еще один признак, что вокруг собралась университетская компания, при них он никогда не матерился всерьез. – Ты вообще понимаешь, что это для всех означает?”
Было неловко его разочаровывать, но про закон об экстрадиции Сычжуй услышал впервые. В любой другой день он бы извернулся как угодно, чтобы туда к ним выбраться. Что ему стоило прислушаться, посчитать это веским знаком и попрощаться?
Мастер Церемоний не верил в знаки. Терпеть не мог разговоров об этом.
Лань Ванцзи, наоборот, говорил, что на чутье нужно полагаться, куда бы оно ни вело.
И вот чем обернулась попытка усидеть на двух стульях...
– И теперь уже глубокая ночь, а твой приятель по-прежнему не забыл. – Алекс задумчиво рассматривал темнеющий в горлышке джезвы кофе. По крохотной кухне расходился жар от раскаленного песка, засыпанного в поддон из нержавейки, который снаружи тоже был отделан медью с незатейливым резным орнаментом.
– Сейчас он на Острове, я надеюсь. Там у них шумно из-за этого закона. Я так понял, его друзья по кампусу собираются выходить на протест с утра, но не могут договориться, идти на площадь Статуй или сразу под Синьхуа. Может, я просто надумал себе лишнего, а он перезванивал, чтобы сказать, на чем они сошлись.
– Тебе оно зачем? – покосился на него Алекс и нахмурился. Кажется, можно было не отвечать. – Не стоит. Это политика.
– По тому, что говорит Джеки, это не просто политика. Он уверен, если закон примут...
– От первого чтения до окончательного утверждения путь длиной в тысячу услуг. – Алекс флегматично пожал плечами. – Глубинам виднее. Если понадобятся протесты, нам об этом скажут.

Черная фигура на мгновение напугала. Ветер с моря усилился, трепал длинные волосы, от этого голова Мо Сюаньюя показалась бесформенным клубком щупальцев, как в японских комиксах Цзинъи. Сычжуй поймал себя на том, что ждет, когда посреди этой сгущенной мглы раскроются десятки кроваво-алых глаз. Он накрыл левой ладонью средоточие, дождался, пока утихнет неприятная мелкая вибрация, и только после этого спустился по заросшим травой каменным ступенькам к небольшой круглой площадке, за которой обрывался утес.
– Глубоко здесь? – не оборачиваясь спросил Мо Сюаньюй и покачнулся. Ветер донес от него резкий, кисловатый запах спиртного. Носки “мартенсов” почти свисали с обрыва. Далеко под ними пенные волны яростно набрасывались на скалу, гудели.
– Лучше не проверяйте, – тихо, чтобы не дернулся, сказал Сычжуй. – Даже если вы выросли на Пристани и с морем у вас свои отношения... тут высоковато.
Теперь он и сам не мог понять, с чего вдруг стало так жутко, когда, выйдя в сад через раздвижные балконные окна гостиной, Сычжуй сперва не смог нигде найти Мо Сюаньюя, а потом ноги сделались непослушными, потянули обогнуть дом, он почти бежал к ступенькам в уверенности, что там откроется что-то необратимое. Дело было даже не столько в самом Мо Сюаньюе, сколько в том, как еле уловимо колебался воздух вокруг него. Еще днем, возле больницы, и теперь, когда они вошли в дом с Лань Ванцзи. В новом пиджаке и сверкающе-черных ботинках, с вымытой головой, подбритыми висками – он преобразился, исчезло ощущение грязи, разболтанной неухоженности, которым несло за милю. А воздух по-прежнему подрагивал, словно желал занять место человека, который вытеснил его без всякого права здесь находиться. Напряжение растекалось по гостиной, Алекс поставил кружки со свежим кофе на стол, но садиться не стал, отошел к выходу в коридор и уперся плечом в дверной косяк, скрестив на груди руки. Лань Ванцзи переглянулся с ним, приближаясь к столу, легко качнул головой.
– С ума сойти, – ни к кому не обращаясь, проговорил Мо Сюаньюй. Он замер у рояля, коснувшись крышки пальцами, и как будто заглянул глубоко внутрь себя.
– На Пристани знают. Или скоро узнают, – негромко проговорил Алекс.
Так даже лучше, подумал Сычжуй. Во-первых, спокойный деловитый голос наконец разбил застоявшуюся тишину. Во-вторых, сам бы он ни за что не уложился в шесть слов.
– Кто-то приезжал в больницу? – спросил Лань Ванцзи.
Алекс отрицательно качнул головой и кивнул в сторону Сычжуя. Тот вздохнул, готовясь пояснять, и пообещал себе не затягивать дольше минуты.
– Пойду, подышу немного, – сказал Мо Сюаньюй, направляясь к раздвижным дверям в сад.
– Постой, – окликнул его Лань Ванцзи, но он, не оборачиваясь, махнул рукой.
– Не бойся, куда я отсюда сбегу.
И вдруг замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Лань Ванцзи смотрел ему в спину еще пару секунд, а потом спокойно опустился за стол. Кивнул Сычжую, приглашая присоединяться. Тихо щелкнули двери, выпустив Мо Сюаньюя в темноту, но ощущение сосущей бреши от этого никуда не делось, словно позабытое им на пороге.
– Рассказывай, – мягко подбодрил Алекс.
И Сычжуй рассказал про Мо Пина.
– Я его помню, – отозвался Лань Ванцзи, когда он закончил. – Ничего страшного. – Он перевел взгляд на Алекса. – Об этом уже знает Цзинь Гуанъяо. Если Пристани не расскажет Мо – расскажет он.
– Как все прошло? – Алекс наконец оторвался от дверного косяка и тоже опустился за стол. Поймал взгляд Сычжуя, глазами указал на нетронутую кружку кофе.
– Сходи, отнеси ему. Присмотри, чтобы никуда не свалился по темноте.
По крайней мере так было гораздо лучше, чем сразу отправляться домой. Сычжуй обернулся на виллу, но отсюда над кустами виднелись только темные окна второго этажа. Пока он вспомнил про кофе, который по-прежнему держал в руках, Мо Сюаньюй опустился на корточки, погладил землю. Припал на одно колено, почти прижался щекой к траве, не жалея пиджака, завел руку вниз – явно нащупав железную сетку, которая защищала верхушку холма от эрозии. Обернулся к Сычжую, полумесяц осветил улыбку на бледном лице.
– Он что, висит здесь?
Вопрос казался куском незнакомого чэнъюя. Откуда этот человек вообще знал Лань Ванцзи и почему притворялся днем, что не знает? Судя по тому, как помрачнело лицо Алекса, когда о Мо Сюаньюе зашла речь, – ничего хорошего его появление не обещало.
Ответа на свой вопрос гость не ждал.
– Ну и жара, – пробормотал он. Стащил пиджак, бросил на торчащий из травы под наклоном пень и вдруг опять замер, как раньше, в гостиной. Пень был здесь всегда, сколько Сычжуй помнил виллу “Безмолвие”, дерево явно срубили, когда стало ясно, что оно своим весом рано или поздно устроит здесь обвал. Мо Сюаньюй потянулся к пиджаку, забрал его на колени и медленно протянул руку к коре. Только бы с ним не случилось какого-то приступа, подумал Сычжуй, заранее прикидывая, как половчее броситься вперед и подхватить, если что.
– Я кофе принес, – осторожно сообщил он вслух.
– Кофе, – кивнул Мо Сюаньюй. Кора по-прежнему интересовала его гораздо больше. Сычжуй приблизился и поставил кружку на пень. Подтянул брюки, опустился на корточки рядом.
– Там наверху вообще-то беседка есть. И вид с нее ничуть не хуже. Хотите, провожу?
Мо Сюаньюй зевнул и пожал плечами. Дотянулся до кофе, выпил залпом, как горькую, но полезную микстуру. За его настроениями было не уследить. Не человек, а комок ртути, хуже мелкого Цзинь Лина. Ну хоть от обрыва его удалось отвести, порадовался Сычжуй, когда они поднялись по ступенькам.
– Так что там Пристань? – спросил Мо Сюаньюй, доставая из кармана пиджака сигареты.
– У вас на островах младшего брата случайно нет?
Хуже, подумал Сычжуй, от этого вопроса уже точно никому не будет.
– Случайно только триппер заводится. – Мо Сюаньюй усмехнулся. – А братьев дарят небеса, но совершенно не обязательно в награду.
Губы Сычжуя сами разошлись в улыбке. Сложно было выразить точнее, что он каждый день чувствовал, глядя на растущего Цзинъи. Уже у беседки он не выдержал и спросил прямо:
– Вы знаете Мо Пина или нет?
– А то, – кивнул Мо Сюаньюй. – Как он там? Уже вымахал, наверное, выше меня ростом.
Отсюда даже сквозь густые ветки акации было видно, что разговор в доме продолжался. Глядя в какие-то бумаги, Лань Ванцзи отрицательно качнул головой. Алекса скрывала портьера. В том, что Сычжуя отправили в сад, было побольше смысла, чем просто избавиться от лишних ушей. Но задача оказалась не из легких. Здесь мало смотреть и запоминать, осознал Сычжуй, здесь надо все время решать самому. Что говорить, о чем умалчивать. Что полезно, что вредно.
– Вы можете сами у него спросить, – предложил он, вспомнив слова Лань Ванцзи о том, что Пристани и так все расскажут. – Хотите, я наберу?
– Откуда ты-то его знаешь? – спросил Мо Сюаньюй, как будто не заметив телефона в руке Сычжуя. Услышав историю о поступлении в университет, он рассмеялся так по-детски задорно, что даже в гостиной, наверное, услышали. За приятеля почти стало обидно. Он вообще один из лучших на своем потоке, сообщил Сычжуй. И начал было объяснять про проект экраноплана, но на уточняющие вопросы Мо Сюаньюя ответить уже не смог. Он помнил с чужих слов, что немецкую разработку недокатера-недосамолета опробовали в конце семидесятых, над поверхностью она держалась за счет отраженного от земли или воды воздуха и спокойно могла перелетать небольшие острова, прежде чем снова опускаться на воду. Почему ее так и не выпустили в массовое производство, Сычжуй тоже не знал, но Джеки не сомневался: помножив эту идею на способность управлять ци огня и воды, можно было получить на выходе нечто совершенно фантастическое. При помощи университетских ресурсов и пары энтузиастов он собирался доработать этот экраноплан, уверенный, что никто всерьез не заинтересуется, а потом отнести разработку на Пристань, собрать опытный образец и вдали от посторонних глаз проверить, на что эта штука способна при правильном управлении.
– Он сказал, это будет круче наших пистолетов, – подытожил Сычжуй.
– Он дурак, – с неожиданной злостью отрезал Мо Сюаньюй, глядя куда-то в сторону. – Забудь о том, что он тебе говорил.
– Почему?
Длинные пальцы уже какое-то время барабанили по столу сложный, смутно знакомый ритм, сперва совсем тихо, но с каждой итерацией все быстрее и громче.
– Если притащишь мне что-нибудь покрепче кофе, узнаешь, – наконец сказал Мо Сюаньюй.
– Тогда вы должны пообещать, что никуда отсюда не уйдете.
Согласно хмыкнув, Мо Сюаньюй провел ладонью по горлу, будто пытался распустить невидимый галстук. Накрутил на палец воротник футболки.
– Обойдемся сегодня без крови. Просто поверь на слово.
Одну закономерность Сычжую из его поведения удалось вывести: чем хуже Мо Сюаньюй себя чувствовал, тем шире улыбался.

Живешь лишь дважды

Почувствовать себя обратно собой несложно. Например: приподнять большие пальцы ног, чтобы они уперлись в жесткие носки ботинок, и давить, пока боль не приведет в себя. Это самый свежий способ номер сорок пять, Вэй Усянь выдумал его, глядя в спину Сычжую. Предыдущий способ работал не хуже: ответить себе на вопрос, как бы ты это написал – о чем угодно, например о симпатичном парне, удивительно свежем, несмотря на свой не распущенный до поздней ночи галстук.

Как, как... сперва отпустить руку, дать ей полную свободу. Пусть уголь попляшет в пальцах, заштрихует полотно мелкими, зыбкими чертами. Когда из беглых штрихов проступят границы дома и сада – никакого насилия над природой, деревья растут как попало, дорожки еле видны в густой траве, правый край дома оплетен плющом, слева между широкими стволами скрипит на ветру, болтается ветхая качель, – хватит. Немного растереть по краям и взяться за уголь совсем по-другому – теперь не он контролирует кисть, а наоборот. Резко вдавить его, навести тренировочную площадку перед домом, засыпанную мелкой белой галькой. Линии прямые, пренебречь перспективой. Вдавить двери. Вдавить окна второго этажа. Вдавить крышу. Безжалостно вытереть добела все, что мешает литься свету изнутри. Контраст подчеркнет одинокую фигуру, такую же геометрично прямолинейную, как и все, чего коснулась рука нынешнего хозяина виллы. Фигура движется ровно по центру тренировочной площадки, разделяя прямоугольник на два квадрата. Последний штрих – это тень, вот с ней придется по-настоящему повозиться, иначе парень не оживет.

Щелкнула балконная дверь. Вэй Усянь машинально растер в пальцах дотлевший до фильтра окурок, откинулся на спинку деревянной скамейки. Способ номер двадцать один: хорошенько надраться – запаздывал. Нет, он больше не воображал себя Мо Сюаньюем всерьез. Его просто размывало. Казалось, стоит совсем ненадолго отвлечься, и он забудет, что должен чувствовать. Так не раз бывало раньше, но раньше были другие способы собираться. Луна высунулась из-за крыши беседки, прохладно гладила по векам, мешая дремать. Способ номер пять: вспомнить о чем-то натирающем, как попавшая в ботинок песчинка. Он случайно узнал об истории этой виллы еще до начала войны, но так и не нашел ни возможности, ни подходящих слов поговорить о ней с Лань Ванцзи. Хотя откровенных разговоров – и летом, и потом, уже в Неспящем – у них хватало, все они были отзвуком, далеким эхом прошлых. С тех пор, как он вернулся из-за грани, будто по негласно заключенному договору, они не касались ни прошлого, ни будущего.
А теперь и подавно поздно было открывать рот.
Знаешь, Лань Чжань, я много думал об этом, когда познакомился со сводным братом, когда наматывал бесконечные круги по квартире, где жила мама, пытаясь сопоставить рассказы Стивена с ее фотографиями. Я страшно завидовал ему и тебе. Вам обоим досталось гораздо больше размытой маминой улыбки. Я раз за разом мысленно возвращался на пирс, куда ты приходил ребенком, уже тогда оттачивая свое безграничное упрямство, и пытался представить: если тебе хватало воли, чтобы там оказаться, – что тебя останавливало? Ты легко мог сбежать, мог дойти до виллы, мог перелезть через забор... возможно, ты и делал что-то такое, просто об этом твой брат не стал рассказывать. Не мог же ты спокойно принять наказание, которое назначил твоей матери твой отец, и раз за разом возвращаться на пирс, убеждаясь, что оно надлежащим образом исполняется.
Дикая история.
У Лань Сичэня в свое время она заняла пару минут, а обо всей этой семье объяснила больше, чем кому бы то ни было стоило знать. И ведь он не был похож на человека, который просто так делится с посторонними болезненной памятью… хороший вопрос, как бы он написал Лань Сичэня. Наверное, как белоснежный, идеально ровный круг. На это ушло бы очень много мела...
Голова сделалась свинцовой, непомерно тяжелой. Вэй Усянь как будто сквозь сон слышал приближающиеся шаги. Бутылка глухо стукнула о деревянный стол, гораздо тише опустился бокал.
– Простите, я не уточнил, вы хотели белого или красного, – сказал Сычжуй. Должно быть, ровесников изрядно бесил его спокойный тон с легкой ноткой морального превосходства. – Но открытым оказалось красное, так что теперь ваша очередь. Почему вы упомянули клятву на крови?
Неправда.
Он спросил: “Почему вы назвали Мо Пина дураком?”
Вэй Усянь попытался открыть глаза, но веки склеились, срослись, намертво запечатались. Снова возникло дурное чувство, что тело ему на самом деле не принадлежит, что он с другой стороны экрана. Безучастно наблюдает, как чужая голова с трудом отрывается от скамейки, как рука тянется к бутылке, игнорируя бокал.
– Никто не любит людей, способных на штуки, недоступные другим. Зачем еще твоя семейка год за годом приглашала другие кланы поучиться стрелять? Вроде как выходило, что они делятся, – говорил его голосом чужой человек, выдохшийся, как это хер знает сколько простоявшее открытым вино. – Но на деле они показывали только штуки, до которых остальные могли бы дойти и сами. А вещи посерьезнее, вроде контролируемого смещения центра тяжести пули, оставляли за закрытыми дверями. Теперь представь, что у Мо Пина все получилось. И у одних, значит, воздушный катер летает как птица, а у других с трудом отрывается от земли. А дальше к боссу Мо Пина приходят и говорят: ты ебанулся, Змей Цзян? Завтра твоего шибздика поймают красные, кинут на подвал и будут допрашивать, пока он не признается, на каком топливе на самом деле гоняют ваши суперлодки. Без средоточия – сколько он выдержит? У Цзян Ваньиня отличный выбор: слать их нахуй и настраивать против себя город или собственноручно пробивать дыру в днище каждой такой моторки. Потому что владеть уникальным даром можно, только пока у тебя хватает сил его защищать. А против Ланей, под которых прогнулся Коулун, – много ли он сделает?
Зубы скрежетнули по стеклу, терпкое вино снова смочило гортань. Капля щекотно текла по подбородку, но Вэй Усянь никак не мог заставить себя поднять руку со спинки скамейки, чтобы вытереть лицо.
– Что вы знаете о моей семье, чтобы так о ней говорить?
– И правда, – усмехнулся его ртом мертвый человек. – Разве твоя семья когда-то следила за тем, чтобы ни одна живая душа в Гонконге не вякнула где не надо о том, какие здесь живут люди?
Размытый Сычжуй отпрянул, как от пощечины. Набрал воздуха, чтобы ответить, но промолчал. Сложил руки на коленях, нахмурился. Такой звеняще чистый, что хотелось прикрикнуть: пошел вон отсюда, не надо тебе. Но человек, распоряжавшийся горлом Вэй Усяня, не хотел ничего. Ему было разве что любопытно, как среди Ланей могло такое вырасти.
– Вы так часто меняетесь, – задумчиво, без капли обиды в голосе проговорил Сычжуй. – Сами не запутались, какой настоящий?
– Зависит. – Бутылка качнулась в его руке. – Что называть настоящим?
– Подлинное. Искреннее. То, что чувствуешь на самом деле. – В голосе звенело искреннее недоумение.
– Ничего, – отозвался губами Вэй Усяня человек, которому незачем было врать.
– Ничего... – повторил Сычжуй, будто пробуя это слово на вкус. – Как во время выстрела?
Иди нахер со своим “ничего”, сказал себе Вэй Усянь. Наблюдать за этим стало почти настолько же невыносимо, как тогда, среди ночи, когда он позволил своим рукам затягивать ленту на горле Лань Ванцзи. Бутылка выскользнула, он дернулся и подхватил ее у самого пола. Приложился к горлышку, тщетно заливая бездонную полость внутри. От градуса безысходности самому стало смешно. Способ номер один, по-настоящему безотказный: смеяться. Этого мертвец не умел.
– По-моему я знаю, кто учил тебя задавать вопросы. Сам-то уже размочил счет?
Помедлив, Сычжуй качнул головой.
– Все настолько спокойно, что охотиться не на кого? Что за жизнь у вас, – хмыкнул Вэй Усянь. Закуривая, он решил: когда закончится сигарета, пора будет возвращаться в дом. У них там было достаточно времени от души перемыть ему кости.
– Теперь есть, – ответил Сычжуй со сдержанной, но решительной готовностью. – Я думаю, на убийцу доктора Се должны объявить охоту.
Чтобы не смотреть ему в глаза, Вэй Усянь снова запрокинул голову, принялся выпускать дым колечками, ловя в них луну.
– Держись от нее подальше.
– Вы знаете убийцу.
– Хоть бы притворился, что задаешь вопрос.
А если заштриховать все дочерна, а потом рисовать ластиком поверх, то на стертой луне нужно заново мазнуть пятно пониже лопатки слева, такое ушастое пятно с белой радужкой вокруг зрачка, потому что цветных чернил в подземелье не было. И глаз остался незакрашенным обещанием. Вэй Усянь дернул плечом, почесал лопатку о спинку скамейки.
– Это еще днем было понятно, – негромко долетело как будто с луны. – Вы помогли ему уйти.
Видел бы ты... Вэй Усянь усмехнулся, вспомнив, как зажимал пистолет ладонью в Чункинских особняках. За это ему еще предстояло ответить, а у него самого ответов так и не прибавилось. Следовало все-таки настоять на своем и остаться там ночевать. Вэнь Нин вернулся бы после того, как все разошлись. Как его теперь было искать, особенно если Сычжуй не ошибался про охоту?
Скамейка скользила в сторону, как на карусели, чернильно-черный восьмигранный свод беседки медленно прокручивался, ввинчиваясь в податливое небо. Не таким уж и легким оказалось это вино. Равнодушная мысль, что туда могли что-то подсыпать, легко растворилась в другой, гораздо более важной.
А если представить, что пуля вылетела из ствола.
А если представить себя пулей, бездумно несущимся сквозь черноту сгустком воли. Пуле все равно, промахнется она или нет, но, выпущенная умелым стрелком, она не способна не следовать кратчайшим маршрутом до цели.

– Ты не спишь, не притворяйся, – сказал Вэнь Нин.
Сквозь приоткрытые веки в глаза светило солнце. Над головой шуршала листва. Тело было легким, как воздух, словно кто-то пересобрал его, тщательно размял ноющие мышцы, промыл внутренности, а потом не поленился заново сложить. Пахло травой и лесными цветами. Трещали птицы. Где-то неподалеку журчала вода. А морской соли в воздухе больше не было. И беседки не было. И сада. Он лежал на земле, в густой тени разлапистой софоры. Она надежно укрывала от полуденного солнца, по глазам скользил одинокий зайчик, отраженный от железного наруча на правом запястье Вэнь Нина.
– Вставай. Буду учить тебя ходить.
Темнота выплеснулась из его зрачков, полностью залила глаза.
– Ты не охуел? – голос выходил изо рта ненормально звонким. Детским.
– Запомни. Все, что ты не можешь менять, не твое. Но не все, что ты можешь менять, твое.
Вэй Усянь уставился на детские, розовые ладони. Ощупал на себе шелковый халат, подвязанный широким поясом. Рядом флегматично жрал траву осел, отгоняя мух хвостом. У дерева стояла плетеная корзинка, из которой Вэй Усянь достал зеленое яблоко. Он в жизни не ел ничего вкуснее.
– Сделай как было, – дожевав, потребовал он.
– Сам попробуй, – качнул головой Вэнь Нин. В черной полотняной куртке и штанах, заправленных в высокие пыльные сапоги, он здесь мало чем от себя-настоящего отличался, разве что распущенные волосы стали длиннее и гуще, и еще глаза – непроницаемо-темные, как будто вставленные в глазницы камни.
Вэй Усянь спустился к ручью по обманчиво пологой горке, резко обрывающейся у самой воды, оступился на скользкой траве и съехал, увязнув босыми ногами в иле. Вода была ледяная, от нее все свело внутри, и вместе с тем стало так свежо, что захотелось идти дальше на глубину. Мокрый халат облепил ноги и сперва превратился во вторую кожу, а потом и вовсе растворился.
– Мне тридцать лет, – сказал Вэй Усянь.
Прежний голос нравился ему гораздо больше.
– Быстрый...
Вэнь Нин по-птичьи сидел на корточках у самого обрыва, сложив на коленях руки. Вэй Усянь откинулся на спину и смотрел на ослепительно ясное небо с плоскими облаками, которые меняли форму, стоило ему захотеть. Нарисовав на небе внушительных размеров хер, он решил, что провалялся достаточно, и ушел под воду с головой. Ты соленая, сказал он воде, она защипала глаза. Вместо ила ноги нащупали гладкую морскую гальку, присыпанную песком. Он выбрался на берег Чаукун-тоу, которого еще не коснулся тайфун. Дворы ближайших домов были завешаны бельем и рыбацкими снастями. У старого причала бились друг о друга деревянными бортами два десятка лодок, новых и потрепанных. Только людей не было. Вэнь Нин ждал его на песке, задумчиво пересыпая тонкую струйку в ладонях.
– Ты умеешь ходить. Я тебе не нужен, – вздохнул он. Вэй Усянь растянулся рядом, позволяя горячему песку облепить мокрую кожу. – Сказал бы раньше. Я тебя искал. Каждую ночь.
– Значит, ты тоже не знаешь, где меня носило все эти годы...
Вэнь Нин покосился сквозь густые пряди, до смешного взрослый и одновременно нет. Что-то было не так с его лицом.
– Здесь тебя точно не было. Я бы нашел. Я ее нашел. Она сказала, хочешь – ищи, если осталось, что искать. Она сказала, тебя могли доесть. – Вэнь Нин постучал пальцем по голове. – И если там ничего нет, какая разница, где валяется мясо.
– Доброта ее второе имя, – отозвался Вэй Усянь. Повернулся на бок, подставил под голову согнутую в локте руку. Что-то внутри противилось тому, чтобы упоминать Баошань любым по-настоящему относящимся к ней словом. Значит, так было надо. Способ номер двадцать восемь: не знаешь, что делать – не парься. Оно как-нибудь само...
– Как ты выжил вообще? Как здесь живешь?
Он запоздало осознал, что за это время необходимость выживать перед Вэнь Нином могла вставать много раз. Но тот ответил без промедления, как много раз до этого отвечал на любые его вопросы.
– Сестренка нашла. И перепрятала. Долго казнилась, что из-за этого никого больше не смогла спасти. Я бы ушел уже, скучно... но она совсем одна. И потом, А-Юань…
Вэй Усянь снова вспомнил комнату, забитую телами, и тут же сам себя остановил, осознав, что еще немного – и он туда провалится.
– Он выжил?!
В этот раз Вэнь Нин долго смотрел, прежде чем ответить.
– Я бы тоже его не узнал, если бы не следил. Это Остров. Он меняет.
– Что?
– Он не помнит. Не слышит, не учится. Он теперь такой же, как ты раньше был, полный здесь. – Вэнь Нин похлопал пальцами по низу живота. – Но тут его никто не ест. Я слежу.
И Лань Ванцзи ничего не сказал… Вэй Усянь покачал головой, улыбка висела на губах как приклеенная. Но обижаться здесь было не на кого, кроме себя самого. Это он сперва не оставил ни одного шанса для нормального разговора, а потом сбежал из гостиной, потому что слишком ярко вспомнил, как они бродили по ней в прошлый раз, как кололо в животе от неожиданной близости с человеком, который до этого все время держался на расстоянии, как горели губы от непонятного тогда, жадного, перевернувшего все внутри поцелуя.
Он поднялся, отряхнулся от песка. Татуировки снова были чернильно-черными, как будто набитые позавчера. Свободные, рваные на коленях джинсы нашлись чуть поодаль.
– Назад! – крикнул Вэнь Нин, стоило к ним потянуться. Мимо с лязгом пронеслась цепь, ударила по черноте под джинсами, которая казалась футболкой. Та вспыхнула и пропала. Цепь как будто всосалась назад, в рукав полотняной куртки, ничуть не изменившейся здесь, как и сам Вэнь Нин.
– Что это за... – ошалело проговорил Вэй Усянь, ответ он дал себе раньше, чем Вэнь Нин заговорил. Он же успел разглядеть ее сквозь полуоткрытые веки, переливающуюся противной радужной пленкой каплю мазута. Скользкую и сквозящую одновременно, как изменчивые твари, поджидавшие раньше за гранью.
– Здесь опасно думать о мертвых. Лезет всякая дрянь. Или думай тихо, или учись бить.
Они пошли вдоль берега бок о бок. Вэнь Нин как будто приободрился, осознав, что ему есть еще чем похвастаться, и какое-то время рассказывал, что яогуаи бывают разных размеров, с большими лучше не связываться лишний раз, если не расставил ловушек загодя.
– Кого ты убил у Ланей, раз мы все равно заговорили о мертвых? – спросил Вэй Усянь. Вэнь Нин безмолвно протянул ему ладонь. Стоило ее коснуться, цепь выползла из-под рукава и намертво оплела их запястья.
– Я буду показывать, – пояснил Вэнь Нин. – А ты молчи. Так надежнее.

И он смотрел из-за плеча Вэнь Нина – на людный ипподром, на свою исчезающую в толпе спину, на Тихого Хо, смерившего ненавидящим взглядом сперва его самого, потом Вэнь Нина, на распоротое горло Тихого Хо, на раскаленное дуло в руке человека, вложившего в посмертный выстрел всю свою душу.
– Как ты выжил? – не удержался Вэй Усянь, хотя помнил о предупреждении.
За это он увидел, как умер Джонни. От равнодушного взгляда собственного призрачного двойника, позволившего это убийство Вэнь Нину, передернуло. Вот значит, как он выглядел, когда позволял остывшему за гранью отморозку за себя говорить.
– Значит, так ты теперь всех убиваешь... – тихо проговорил Вэй Усянь, не ожидая ответа.
Но Вэнь Нин толкнул ближайшую по коридору дверь, и в лицо ударил сухой, прохладный воздух. Они оказались на краю просторной террасы, под ногами зеленели верхушки деревьев, небоскребы далеко внизу казались игрушечными. Рядом на полголовы возвышался какой-то белобрысый британец, он сосредоточенно втолковывал по крошечному мобильному телефону, что если кто-то в Форин-офисе решил сделать карьеру на дружбе с Пекином или настолько недальновиден, чтобы вестись на оголтелый шантаж, то есть и другие методы... больше Вэй Усянь не смог ничего расслышать, потому что с другой стороны снова возник он сам и отрицательно мотнул головой. Цепь напряглась на руке, не позволила сделать ни шагу вперед.
– Не всех, – сказал Вэнь Нин. – Этого ты не дал.
Вэй Усянь покачал головой, глядя вслед долговязому бриту, уходящему к столику, где его дожидался пузатый бокал с янтарной, искрящейся в лучах закатного солнца жидкостью и сложенная вдвое газета.
– Что бы со мной за это сделала твоя сестра...
– Сестренка расстроилась, – вздохнул Вэнь Нин. – Сказала, мы же уже взяли заказ. Но я ей объяснил.
– Отведи меня к ней, – сказал Вэй Усянь. В ушах нарастал гул, как будто откуда-то издалека неумолимо приближался поезд, но Вэнь Нин стоял рядом спокойно, ничего не замечая.
– Я к ней так не хожу, она не любит. Лучше ногами.
Земля затряслась, плиты вспучились и пошли трещинами, Вэй Усянь обернулся. Грохот заглушил все прочие звуки, сквозь него еле слышно пробился крик Вэнь Нина, цепь на руке напряглась и с треском лопнула, он сам превратился в песчинку на угольной горе грузового вагона, мчащегося по бесконечно длинному тоннелю, свет в конце оказался огнём пожара, еще немного – и они полезли бы из машины, извивающиеся, обезумевшие от боли куски мяса, он пытался кричать, но горло намертво зажалось, не пропуская ни звука, он вывалился в беспределье и снова искал дорогу сквозь время, удушливая паника накрыла с головой и выбросила в руки Лань Ванцзи. Деревянная скамейка врезалась в спину, над головой по-прежнему немного покачивался свод беседки. В полурасстегнутой рубашке, с побелевшим как мел лицом, Лань Ванцзи держал одну ладонь у него на горле, другую на средоточии. По каналам медленно расходилось тепло, расправляя их, расслабляя. Затопившая благодарность сменилась злой мыслью: вот ты наконец меня и осмотрел, как еще днем собирался. Понравилось? Хуже всего была теплившаяся надежда: а вдруг все исправится от наплыва чужой силы, вдруг что-то проявится, отрастет само, станет как было раньше, говорили же, что у китайских беженцев средоточие настолько пересыхало, что их невозможно было отличить от простых людей. Следом за надеждой, слепой и нелепой, снова разобрала злость на себя, которому требовалось ничтожно мало, чтобы обмануться, и во сто крат больше на Лань Ванцзи, продолжавшего смотреть на него с таким видом, словно только что похоронил.
– Ты сам это с собой делаешь, – слетело с сухих губ.
– Отвали, – глухо попросил Вэй Усянь, это следовало сказать совсем иначе, но у него не осталось ни сил, ни голоса изображать перед Лань Ванцзи что-то, на что он не был похож. – Я уже отдал тебе ваши бумаги. Я сказал, что ни хрена не помню. Дай я... просто поживу немного, а?
Вместо ответа тот еще крепче сомкнул пальцы на горле, показалось: сейчас раздавит кадык. Вэй Усянь расслабился, заранее это принимая, и кажется, отключился, потому что когда он снова открыл глаза – в беседке больше не было никого, кроме него и задумчивого Вэнь Нина, сидевшего на корточках на скамейке напротив и обгладывающего свиное ребрышко – жирное и зажаренное до углей, точь-в-точь как те, что подносили среди прочих угощений в Чункине.
– Он сложный, – еще не дожевав, проговорил Вэнь Нин. – Но я справлюсь. – Он кивнул себе за спину, на дом. – Я знаю, где он спит.
Как назло под рукой не было ничего, кроме ножа в кармане.
– Ты никогда его не тронешь. Ты меня слышишь? Не существует меня, который может сказать тебе “да”.
Нож пригвоздил куртку у самого предплечья Вэнь Нина к стойке беседки. Тот поднял удивленный взгляд без тени обиды или укоризны.
– Ты будешь круче. Я несколько лет такому учился.
Вэй Усянь устало закрыл глаза. Из темноты прорезались еле слышные голоса, доносящиеся откуда-то снизу. Ладони нащупали влажную от пота простыню. Он полежал еще немного, потом осторожно поднялся. На деревянной напольной вешалке болтался пиджак, под ним стояли ботинки. За открытым окном неспешно занимался рассвет. Вэй Усянь приблизился, не высовываясь из-за сдвинутой в сторону шторы. Сквозь мерный шум прибоя безбрежно спокойный Лань Ванцзи сказал:
– Тебе придется выбрать сторону.
– Но... обязательно ли выбирать? – возразил Сычжуй. – Такого времени, как наше, ни у кого из тех, кто жил до нас, еще не было.
– Так говорит каждое поколение, – отозвался Лань Ванцзи.
– Гонконг еще ни разу в истории не отдавали назад китайцам.
Даже знакомая упрямая интонация никуда не делась, просто смазалась возрастом и рафинированным произношением. Вэй Усянь покачал головой. Вчерашний день ему следовало записать в личную историю днем абсолютной, идеально черной слепоты. Сделать вид, что во всем виновата дурь, которой его долбили несколько лет. Тело заметно потряхивало, хотелось пить, выпить и проблеваться одновременно. Он привычным движением накрыл ладонью пустоту внизу живота и сам себе улыбнулся. От этого вряд ли удастся быстро отвыкнуть. Способ номер восемь: поменьше думать о том, что внутри, побольше слушать, что творится снаружи.
– Чем мирный протест отличается от восстания? – спросил Лань Ванцзи.
– И то, и другое – реакция людей на что-то, идущее вразрез с их представлениями о норме жизни, – незамедлительно ответил Сычжуй, будто читал ответ из раскрытой книги. – Но на восстание люди идут, когда уверены, что правящий режим не пойдет им навстречу. А протест это...
– Чем, по-твоему, были триады в девятнадцатом веке?
Вэй Усянь вышел из-за шторы и удобно устроился на подоконнике, свесив ногу вниз.
– Подпольем, – без прежней уверенности в голосе проговорил Сычжуй. Он стоял у самого начала тропинки, что вела к обрыву.
Во всех смыслах сразу.
– Чем занимается подполье?
– Борьбой с режимом.
– Лучше сдавайся, – посоветовал сверху Вэй Усянь. – Этого человека невозможно переспорить.
Сычжуй вздрогнул от неожиданности, но гордо проигнорировал попытку спасти ему лицо.
– Мы только что установили природу триад, – спокойно продолжил Лань Ванцзи. – Она диктует невозможность договориться с властями. Именно поэтому для нас этически допустима любая степень беззакония: мы не признаем правил режима, который не поддерживаем. В свое время наша семья помогла британцам победить в войне и оккупировать китайский остров. Никто из тех, кто принимал в этом участие, не чувствовал себя предателем.
– Вряд ли кто-то из них делился своим самочувствием с кем-то из ныне живущих, – усмехнулся Вэй Усянь. – И тем более странно было бы делиться с ними тем, что Гонконг Гусу Лань открыли далеко не первыми. Потому что фраза “нас с нашими лаоваями тут никто не ждал” плохо смотрится в мемуарах, согласись.
– Я рад, что вам стало лучше, – чуть громче прежнего проговорил Сычжуй, задрав голову. – Но если честно, так не очень удобно разговаривать.
Да он размажет тебя, пока я буду спускаться по лестнице, – покачал головой Вэй Усянь, перебрасывая через подоконник другую ногу. Он прыгнул раньше, чем вспомнил, что балансировать на снижении ему больше нечем. Удар об землю гулко разошелся по телу, гораздо менее сильный, чем он ожидал. Вокруг звенело от всплеска выпущенной наружу ци. Лань Ванцзи встряхнул кистью точно так же, как делал это днем в подъезде, избавляясь от “рюгера”. Унизительней было бы только, кинься он опрометью вперед, в попытке поймать неудачливого идиота руками.
– Что ж, теперь мы можем пообщаться на равных, – сказал Вэй Усянь, отряхивая влажные ладони от налипшей земли. Он надеялся, что улыбка не выглядит слишком криво. – Давайте сойдемся на том, что с маньчжурами много кто не соглашался. Но только Гусу Лань решили, что все средства в этой войне хороши, – и помогли бритам выиграть войну. Если что, я последний, кто осуждает вашего прапрапрадеда. По-моему, мы бы отлично поладили.
– Вы были пиратами по меньшей мере с восемнадцатого века, – кивнул Лань Ванцзи, складывая руки за спиной. Чего бы ни стоила ему чертова воздушная подушка, по ровному лицу этого заметно не было. – Ваш опыт открытого сопротивления режиму богаче нашего на добрую сотню лет. Что бы сделали лотосы, увидев, что режим собирается принять закон, который их не устраивает?
– Нас одинаково не устраивают все законы, – улыбнулся Вэй Усянь. – Зачем мелочиться? Нам похуй.
– Это ответ триады. – Лань Ванцзи повернул голову к Сычжую, чем-то – тоном или этим бесконечно терпеливым лицом – напоминая своего старшего брата.
– Но нам не... похуй, – возмутился Сычжуй. – Этот закон касается нас напрямую, его проталкивают из-за нас. И если другие люди, лишенные средоточия, вообще не понимающие настоящих причин, выходят высказаться…
– То они высказывают доверие колонизаторам, которые способны их услышать и изменить выбранный курс. Так ведут себя студенты, это нормально. Так ведут себя люди, которые исправно платят налоги, это нормально.
– Им тоже есть, чего опасаться. Оргпреступностью через три месяца назовут кого угодно.
Не было другого способа его заткнуть, кроме как по-дружески плотно приобнять за плечо. Сработало отлично, Сычжуй поперхнулся.
– Он имеет в виду, что такие как мы не ждут ни от кого добра, – сказал Вэй Усянь. – Мы его берем, когда хотим или можем. Но не рассчитываем на подарки.
– Тем самым триада отличается от налогоплательщиков, уверенных, что государственный аппарат обязан, раз он существует на их ресурсы, наилучшим образом защищать их интересы. – Лань Ванцзи не сводил с Сычжуя внимательного взгляда. Это вряд ли был их первый подобный разговор. Вот, значит, как А-Юань вырос таким... – Когда их интересам что-то угрожает, они выходят на улицу, показать: мы не согласны, мы платим вам как аппарату за другое. Триадам не нужно никому ничего показывать. Триады не согласны по умолчанию. Но ты все еще можешь сделать выбор.
– Выбор, – уточнил за парня Вэй Усянь.
– Гусу Лань давно не ограничивает себя подпольем, – мягко сказал Лань Ванцзи им обоим. – Наша семья больше, чем триада. Мастер Церемоний может не одобрить твоего выбора, но он его примет, как и все остальные. Если ты видишь себя будущим студентом – и будущим ученым – ты свободен стоять рядом с теми, кто призывает власти к ответу. Если ты собираешься охранять порядок – твое место в структуре под Мастером Церемоний. И тогда ты не доверяешь охрану порядка никому постороннему.
– Теперь я понял, – тихо проговорил Сычжуй.
– А я нет, – еще шире улыбнулся Вэй Усянь. – Свободные люди свободны появляться там, где захотят. Не веришь мне – иди, останови море.
Сычжуй дернул плечом, выворачиваясь из-под его руки.
– Третья дверь слева по коридору, – сказал Лань Ванцзи. – Постельное белье в нише под диваном.
– Тебе не все равно? – глядя ему в спину, спросил Вэй Усянь. – Ну сходит парень на эти сраные протесты. У кого-то корона с головы упадет?
– Нет.
– Вот и поговорили. – Вэй Усянь покачал головой. Столько всего хотелось ему сказать. И про А-Юаня, которого никто не воспитал бы лучше. И про Вэнь Нина, которого просто нельзя было оставлять тогда одного. Столько всего сгустилось в горле, что оно опять затвердело, отказывалось пропускать даже звук.
– Ты прыгал оттуда? – хрипло выдавил он, кивая в сторону обрыва.
– Во время прилива там глубоко, – ответил Лань Ванцзи. – Но волны сильные, если сразу не выгрести, может оглушить о скалу.
Он говорил со знанием дела, немедленно представилось, как он висит там – час, другой, сколько надо для того, чтобы пальцы онемели и разжались сами. Что, если все его занятия на крыше в прошлом были всего лишь тренировками перед этим нависающим над пропастью обрывом. А потом краткий миг полета, обжигающе ледяная вода. Скалы в крохотной бухте, сколько ни греби, до них все ближе. Рядом никого, кто сказал бы: расслабься, с морем нельзя бороться. Первое, чему тебя учит море – оно сильнее, что бы ты ни делал, на что бы ни решился. Пропусти его сквозь себя, дыши как оно, стань его частью. Вэй Усянь машинально потер горло, но Лань Ванцзи оказался рядом быстрее, чем он дошел в своем воображении до удара о камни. Придержал за плечо, положил ладонь на шею поверх руки Вэй Усяня.
– У тебя здесь старый узел. Его питает твой направляющий меридиан.
Хороший знак, усмехнулся Вэй Усянь. Хоть с меридианами все в порядке. Способ номер три: ищи что-нибудь хорошее. Если не получается, назначь что-нибудь хорошим. Ты сам хозяин своего хорошего, в конце концов.
– Это клятва, – вздохнул он, в первый раз произнося вслух то, о чем уже не раз думал, придя в себя. – В свое время Баошань сказала, что это, возможно, единственная разумная штука, которую я в своей жизни сделал. Я тогда не понял… или не захотел понять.
– Клятва на крови, – уточнил Лань Ванцзи. Стоило подумать, что с ним невозможно разговаривать на таком расстоянии, когда каждое сказанное им слово оседает теплом на лице, – он опустил руки и отступил на полшага.
Вэй Усянь кивнул.
– Когда я давал ее, сам плохо понимал, что делаю. Просто очень сильно разозлился. И пообещал выпустить кишки любому, кто навредит Яньли, даже если ради этого придется вернуться с того света. Я… был уверен сперва: я сам взорвал машину. Ебанулся настолько, что врезал по ней, когда догнал. Не рассчитал силу.
Голос дрогнул. Он отвернулся и долго смотрел на море, пока не набрался уверенности, что это не повторится.
– Ты не мог ее убить, – тихо долетело в спину.
– Не говори мне, чего я не мог, Лань Чжань, – огрызнулся он, злой на непоколебимую чужую уверенность, на то, как мало было надо, чтобы в глазах опять повлажнело. – Знаешь, в этом есть какая-то сказочная, неземная справедливость. В том, как все со мной вышло. Как бесконечный счет в конце очень шумного ужина, когда мы с пионами как-то наперегонки заказывали “Дом Периньон”, но вся разница была в том, что Цзысюаню было, чем платить, а нам нет, и тогда всех крепко выручил Джуниор, заявив, что он еще не готов уходить, и заказав еще одну бутылку. Пока ее несли, кто-то сбегал на Мясной. Может и Мэн Яо, я не помню. Цзян Чэн, конечно, сказал, мы все отдадим, Джуниор и сам не был уверен, что брат это просто так спустит, и охотно согласился. Пришлось рассказывать дома, я пытался взять все на себя, потому что это была от начала и до конца моя идея, но пизды от дяди Фэнмяня Цзян Чэн выгреб гораздо сильнее, что бы я ни говорил. Мы потом несколько месяцев, почти до самых стрельб у вас, пахали как проклятые – отрабатывали. Все, что я вижу теперь вокруг, все, о чем слышу, – как строчки в этом ебаном счете. Осьминога давно нет, и Мясника нет, и все, чем я был, ушло на его оплату, но едва ли покрыло половину, а что делать с другой, еще поди разбери. Если клятва и правда помогла мне не загнуться за гранью, что-то нечисто с этой аварией.
– Я смотрел заключение криминалистической экспертизы, – сказал Лань Ванцзи. – Машина ушла в неконтролируемый занос и взорвалась от столкновения с отбойником.
Каждое из этих слов было понятно по отдельности, но все вместе они не помещались в голове. Лань Ванцзи молча смотрел на него, излучая раздражающую уверенность, что сказал очевидную даже трехлетнему ребенку вещь. Это тянулось бесконечно долго, но Вэй Усянь твёрдо решил, что переспрашивать не станет.
– За рулем сидел Арестант. Очевидно, увидев тебя в зеркале заднего вида, он испугался и дернул рулем. На скорости этого хватило.
– Но Тони сказал…
– Арестант не врал в больнице, я его слышал. Но он был контужен и мало что внятно помнил.
И вряд ли хотел это помнить, кивнул Вэй Усянь. Думать об этом было противно до дрожи. Тенцин был мелким гнилым уебком, но любой человек на его месте мог дернуть рулем. Выходит, клятве этого хватило, чтобы сложить с Вэй Усяня вину?
— Мне надо… туда. — Он махнул рукой в сторону обрыва. — Не иди за мной. Я тебя прошу.
Лицо Лань Ванцзи перечеркнула выбившаяся из хвоста прядь. Он медленно кивнул и отвернулся.

Второй раз спускаться по с трудом различимым в траве ступеням, покрытым густым, скользким от росы мхом, было гораздо сложнее. В висках пульсировало: что, если станет страшно на обрыве, если он вдруг возьмет и испугается моря, что вообще остается тогда? Даже многоэтажные Глубины в свое время стремали гораздо меньше. Лопатки до сих пор резало ощущение чужого присутствия. Вряд ли Лань Ванцзи ушел далеко. Стоит там, спокойно слушает – раздастся отдаленный всплеск или нет. И ведь небось уверен, что ничего подобного не услышит.
Вэй Усянь остановился на самом краю, развел руки в стороны, позволил свежему ветру слизать испарину с лица. Ну, и чего он боялся? Шаг в пустоту случился сам, все внутри сжалось и расслабилось одновременно, как всегда во время длинного прыжка. Когда тело коснулось воды, пробило ее, ушло почти до самого дна – в нем больше не было ничего лишнего. Гулкий всплеск забивался под ребра, а сами ребра висели под вибрирующим пространством. Это продолжалось бесконечно долго, потом он медленно поднялся на поверхность, обнаженный, несмотря на облепившую одежду, каждая пора тела превратилась в окно, каждое окно было открыто, море проходило насквозь, пронизывая матовым, спокойным светом. Он потерял всякое представление о времени и месте, уравновешенный чувством покоя. Сперва и правда понесло в сторону утеса, сквозь приоткрытые веки он рассматривал бесконечную, уходящую вверх черноту. Но потом, передумав, теплое течение завернуло размытое, распростертое по поверхности тело в сторону. Все началось задолго до пыточной камеры в Неспящем, задолго до пожара на Пристани, отчетливо осознал Вэй Усянь. Все началось с фотоаппарата. Пластикового фотоаппарата с совершенно неподходящим ему тяжелым леечным объективом. Его держала угловатая девчонка в потертых джинсах, пока могла. Потом ее убили, и эта смерть все перевернула.

Он насквозь пропитался водой и солью, безвольно болтающийся на поверхности клубок переплетенных водорослей. Под лопатками проносились косяки рыб. Небо светлело, пронзительно скулили чайки. Они спускались так близко, что можно было различить алые ободки вокруг плоских янтарно-желтых глаз. Они напоминали о разговоре, затянувшемся до рассвета. Не с братом, как следовало, а в Большом доме. Ее отец следил за нами, сказал дядя Фэнмянь, поэтому его не стало. Мы не успели его допросить, поэтому не стало Чаукун-тоу. Теперь ее тело выводит все концы на нас. Это справедливо, сказал дядя Фэнмянь. Вэй Усянь ответил: это ни хрена не справедливо. Его трясло, он впервые в жизни позволил себе так говорить с человеком, который дал ему, круглому сироте, дом, семью и будущее. Дядя Фэнмянь повел плечом. Мы все, сказал он, уверены, что выплывем против течения, пока молодые.

Ты убил Пристань, – крикнула чайка над самым лицом. Нас стравливают Вэни, говорил он тогда дяде Фэнмяню. Как знать, пожал тот плечами. Вэни, Лани... они же почти породнились, но что-то в начале осени не задалось. Если им верить, конечно. У Цзиней опасаются другого. Неспящий с Глубинами могли задумать что-то вместе, для этого им нужно всех убедить, что они разругались.
Я выясню, сказал Вэй Усянь. Ты полезешь туда, даже если я тебе запрещу, пожал плечами дядя. Но Цзян Ваньиня не втягивай. Его матери это не понравится.
Все началось с обещания, данного в ту ночь, ничего не говорить о своих поисках Цзян Чэну. Трещины между ними, которая так никогда и не склеилась.

Первый солнечный луч потерся о мокрую щеку. Нет, все началось раньше, за четыре года до этого. С непривычно тихой выволочки, которую устроила ему госпожа Юй. А ведь Вэй Усянь не собирался бежать из дома, он просто хотел оказаться как можно дальше от места где, что бы он ни делал, выходило, что он вел себя самым неблагодарным образом, отбирая у Цзян Чэна свет, воздух и внимание отца. Он целый час шел на катере куда глаза глядят, обогнул Мидл-Айленд и уже разглядывая громаду нависшего над бухтой Пика Виктория вдруг услышал судорожный плеск за бортом. Вытащив из воды Лань Чжаня, он еще долго выдумывал, что бы соврать дома. Иначе никто не поверил бы, что он оказался там совершенно случайно.
Баошань бы спросила: и кто из вас кого позвал?

Он перевернулся, уловив правильное течение. Спрятал голову под водой, загребая руками. Все началось с первых зашифрованных слов в дневнике агента О’Малли, замаскированном под шекспировскую пьесу. “Если ты в меньшинстве – и даже в единственном числе, – это не значит, что ты безумен.” Все началось еще раньше в шестьдесят девятом, когда мамы не стало, а Баошань пожелала всем виновникам ее смерти умереть, спасая самое дорогое. В проклятии не было слов “...и не спасти”, потому что лисы помнят свои зароки. Но Пристани на Лантау, которую еще в юности выстроил Осьминог, больше нет. Все началось, если нырять глубже, со взрыва на семейном празднике Ланей, превратившего чье-то детство в ад. Все началось задолго до рождения Вэй Усяня, когда мама ушла от губернатора Грэнтама, оставив британцу на воспитание старшего сына, и ни одна живая душа теперь не расскажет почему. Любила ли она когда-нибудь дядю Фэнмяня. Любила ли она отца. Как они все с этим справились...

Силы были на исходе, когда ноги коснулись песка. Крохотная точка на пирсе давно превратилась в человеческую фигуру. Темный пиджак, короткая, но не слишком стрижка. Вэй Усянь выбрался на берег, сорвал пропитанную солью футболку. Растянулся на песке, совсем как в недавнем сне. Что мешало ему приходить к морю с тех пор, как он засел в Неспящем? Он даже в Риме успел побывать, а поплавать так ни разу и не выбрался. Мертвый голос внутри напоминал, что о срезанных ногтях никто не жалеет. В пустоте нет ни начала, ни конца, ни страдания, ни причины страдания, ни прекращения страдания, ни пути, – шептал песок. Вэй Усянь перевернулся на бок, с усилием приподнялся на локте. Все началось, когда он, впервые в жизни по-настоящему накурившись, уверенный, что постиг самую главную истину на свете, – вырезал “похуй” на стволе револьвера,
Вот и выгребал теперь.

– Переоденься, – сказал Алекс.
Рядом со щекой на песок что-то негромко опустилось. Тихий ветер не спеша, как горбатый старьевщик в лавке на углу Женского рынка, проковылял по телу, закрывая окна-поры, и Вэй Усянь снова обрел себя. Какое-то время он боролся с джинсами, превратившимися во вторую кожу. Их, пожалуй, проще было бы разрезать, но нож, вдруг отчетливо вспомнилось, лежал в спальне, на тумбочке у изголовья, рядом с красным “эриксоном”. Кто-то старательно обыскал его ночью, прежде чем оставлять одного.
Алекс стоял чуть поодаль, скрестив на груди руки, и равнодушно смотрел в сторону, не выказывая ни малейшего нетерпения. У дороги, по которой пролетали, разрезая утреннюю тишину, редкие машины, темнел его седан. Справившись с джинсами наконец, Вэй Усянь без тени смущения стащил следом за ними и свободные бледно-голубые боксеры, напомнившие о больнице. У него была еще сорочка такого же цвета, длинная, ниже колена. Стоило вспомнить о ней, намоталось сразу много чего другого. Откуда, например, взялась уверенность, что Мо Сюаньюю нравилось переодеваться в женское? Помнил ли об этом сам Вэй Усянь еще с детства, когда на того орал Одноглазый. Рассказал ли об этом покойный доктор Се – и если да, то зачем. Какая ему была разница. Что-то внутри сосредоточенно подбирало для доктора оправдания: может, он просто не понимал, что происходит. Может, он и правда не узнал своего странного пациента без средоточия через столько-то лет. Вэй Усянь поморщился, вспоминая фруктовый вкус помады на губах. Откуда взялась эта помада, от какой-то медсестры? Он облизал соленые, потрескавшиеся губы, покачал головой. Если бы Вэнь Нин не убил доктора Се, тому хватило бы одного личного разговора, чтобы Вэй Усяня качнуло назад, в этом сомнений не было…

Натянув камуфляжные брюки, он не смог сдержать улыбку: заметно выгоревшие, ношеные не один год, они были чуть длиннее, чем надо – по росту Лань Ванцзи. Заправляя брюки в насквозь мокрые “мартенсы”, он погладил грубую, нагретую солнцем ткань. Светло-серая футболка немного болталась на плечах, из-под рукавов ползли такие же выцветшие, как чужая одежда, змеи и прочие твари, которых Вэй Усянь набивал себе за последние полгода, заключенные в узоры – наполовину ритуальные, наполовину декоративные. На то, чтобы воскресить их, уйдет не один день и много черной туши, да и стоит ли? Тогда все это помогало приводить себя в чувство, удерживать средоточие. К чему напоминать телу о том, чем оно никогда больше не сможет владеть?
– Все в порядке? – донеслось из-за спины, и Вэй Усянь понял, что надолго застыл, прижав одну руку к низу живота, водя по ней другой – от локтя к запястью. Он кивнул и подобрав мокрые шмотки с песка, побрел следом за Алексом к машине. В мусорнике у самой проезжей части копалась жирная черная чайка. Из-под прикрытых век она выглядела побледнее обычного живого существа. В Неспящий такие твари стягивались десятками – кто-то подчинял себе птиц, кто-то крыс, кто-то полз вместе с плесенью. Поначалу Вэй Усянь уничтожал их, потом забил. На место каждого убитого паразита лезло несколько новых. Люди их редко замечали, даже способные различать избыток и нехватку ци, вот и Алекс прошел совершенно спокойно, не глянув. Обернулся только на шум, скривив лицо: Вэй Усянь швырнул мокрыми шмотками в чайку, та не успела увернуться, свалилась в мусорник под их весом и теперь беспомощно шуршала там, посреди пластика и чего-то жестяного, придавленная сверху тяжелыми джинсами. Совсем уже дохлая, бедняга.
– Это было обязательно? – уточнил Алекс.
– Конечно. – Вэй Усянь улыбнулся. – А чего она?
Ну давай, мысленно подбодрил он Алекса, закати уже глаза.
Но тот всего лишь вздохнул, пожал плечами и пошел к машине, предусмотрительно оставленной в тени высокого куста.

Чем-то Алекс напоминал людей, следивших за Неспящим с прошлой осени – осени восемьдесят пятого, поправил себя Вэй Усянь, стоило бы к этому уже наконец привыкнуть, – такой же тихий, бережливый в движениях, избегающий прямых взглядов. Этому их, должно быть, отдельно учили – не уделять слишком много живого внимания мишени, чтобы не потревожить ее досрочно. Он и заметил слежку в свое время только потому, что любил сидеть на крыше по ночам и в какой-то момент ощутил: на месте прежней снайперской лежки Лань Ванцзи снова фонит жизнью. Спустя несколько месяцев он как-то сказал Вэнь Цин: знаешь, мне их искренне жаль. Изо дня в день часами неподвижно лежать, без возможности на что-то отвлекаться, без задачи непременно выстрелить. Точно знать, что это ждет тебя завтра, послезавтра, еще хрен знает сколько времени. Вэй Усянь отдавал себе отчет, что пялится на Алекса непристойно долго, но тот как будто не замечал – мягко вырулил на дорогу, двинул машину дальше по Рипалс-бэй-роуд. Только потом кивнул на заднее сидение, где лежал бумажный конверт.
– Посмотри фотографии, может, узнаешь что-то.
От них пахнуло кисловатыми реактивами, как от свежих снимков, которые печатал Цзян Чэн. Потребовалось заметное усилие воли, чтобы перестать думать о лишнем.
– Это... кабинет доктора?
Алекс кивнул.
– Общая комната отдыха... здесь еще стоял телевизор, кажется. А здесь в углу Будда любил срать.
– Будда?
– Да, там был один сирота из Чимсачёя, который называл себя Гаутамой. Мы с ним... неплохо понимали друг друга, пока он снова не начинал вонять. Я могу ошибаться... но по-моему, его туда запихнули, чтобы не мешал делить наследство. Удобная у вас была больница…
– Хочешь сказать, там кого-то сводили с ума целенаправленно?
Глаза у Алекса были вроде и обычные, темные. Но взгляд все равно казался водянистым. Болотисто зыбким. Вряд ли Лань Ванцзи все эти годы держал бы при себе дурного человека, одернул себя Вэй Усянь. Возможно, дело было именно в этом. Что Алекс находился здесь в сознании все эти годы, пока он сам был черт знает где.
– Понятия не имею, – легко отозвался Вэй Усянь. – Я был, видишь ли, немного занят. Меня сводили с ума.
– С девяносто четвертого, – кивнул Алекс. – А до этого?
Как же им всем нравился этот вопрос.
– Понятия не имею, – еще шире улыбнувшись, повторил Вэй Усянь.
– Смотри дальше.
Дальше был кусок какого-то формуляра, лежавшего на столе – буквы размытые, будто снимали торопливо, наводясь прежде всего на приклеенную сверху фотографию. В заплывшем жиром лице Вэй Усянь без труда опознал Крошку Ма.
– Санитар… я его убил, да?
– Возможно.
– Я помню его со свернутой шеей.
– У него была свернута шея, – подтвердил Алекс и после основательной паузы добавил: – Но раз кто-то поселил тебя в Чункине, он же мог помогать тебе и раньше. Смотри дальше.
Еще один такой же размытый кусок формуляра с другой фотографией. Еще одно смутно знакомое лицо. Зализанные волосы, короткая челка... возможно, оно и попадалось в больнице. Чем-то похожий на Алекса человек без особых примет, серенький, никакой, но что-то в этом последнем снимке топорщило каждый волосок на загривке.
– Этого не помню, – сказал Вэй Усянь.
Алекс покосился на него, кивнул на конверт, предлагая убрать снимки обратно.
– Еще один санитар. Двух месяцев не успел проработать до пожара. Считается пропавшим без вести.
– Ого, – вяло отозвался Вэй Усянь, даже не пытаясь добавить голосу убедительности. Они уже давно свернули с основной дороги и карабкались по узкому подъему, объезжая припаркованные по бокам автомобили. Обтекаемые, яркие, сплющенные и раздутые одновременно.
– Если вспомнишь, где ты его видел, это может заметно нас продвинуть, – сказал Алекс перед тем, как выйти из машины и открыть ворота. Они не изменились за десять с лишним лет, старые и натужно скрипящие. Фонтан во внешнем дворе тоже никто не стал менять, по дну шли широкие черные трещины, полускрытые опавшими листьями, мелкими ветками и цветами. Это не выглядело небрежностью, скорее ненавязчиво подчеркивало возраст виллы и общее нежелание ее хозяина указывать окружающей природе ее место. Рядом с родстером Лань Ванцзи седану с трудом хватило места, но вписался он туда совершенно привычно, как явно делал не раз.
– Спасибо, что подбросил, – широко улыбнулся Вэй Усянь.
Алекс молча кивнул. Что бы его ни раздражало, он отлично скрывал лишние эмоции под спокойной, доброжелательной маской. Этому своих людей вряд ли научил Лань Ванцзи, но они могли подсматривать в щелочку за его старшим братом.

Проходя мимо балконных дверей, Вэй Усянь замер. Ночью он не ошибся, посчитав площадку перед ними тренировочной. Лань Ванцзи двигался с молниеносной скоростью, пистолет то появлялся, то снова исчезал в правой руке. Он не стрелял, но был – если полуприкрыть глаза – окутан сплошным сиреневым туманом ровной, струящейся из средоточия энергии. Всякий раз, доведя сложную комбинацию до конца, он на мгновение замирал, отпуская “рюгер”, но гранью из сада почти не сквозило.
– Если хочешь отдохнуть, пройди до конца коридора на втором этаже, крайняя дверь слева, – негромко сказал Алекс.
Самое обидное, что глаза и правда слипались. Возможно, он даже успел зевнуть вслух.
Лань Ванцзи снова повернулся к ним лицом, он стоял достаточно близко, чтобы можно было различить каждую бисерную каплю пота под голубой повязкой, державшей волосы. Но на застывшем лице не отразилось ничего, светлые глаза смотрели внутрь. Он был обнажен по пояс, на груди, на месте семейной татуировки – драконьей головы, выныривающей из облака, – вызывающе темнел след старого ожога. Сразу вспомнились все рассказы о том, что они бывали в Китае, вспомнилась заметная сетка шрамов на ладонях Алекса. Скулы затвердели. Могло ли это каким-то образом быть связано с тем, что Лань Ванцзи по-прежнему не занял место их семейного Мастера Церемоний? Он давно развернулся, резко выбросил правую руку вперед, имитируя выстрел, ушел в перекат, снова поднял пистолет, стоя на одном колене, теперь как будто блокируя чужой удар, а Вэй Усянь не мог пошевелиться. За это время Алекс вышел через балконную дверь, и, остановившись на краю площадки, бросил в Лань Ванцзи полотенцем.
Рисковый человек, подумал Вэй Усянь, глядя, как дернулось дуло прежде, чем в воздух взлетела рука, поймала полотенце рядом с лицом.
Рисковый или просто бывалый, поправил он себя, скрываясь в глубине гостиной, пока Лань Ванцзи не обернулся в сторону дома. Каждая ступенька на лестнице скрипела по-своему. Все они говорили о том, что эти люди провели вместе не один год и отлично изучили привычки друг друга.
Пожалуй даже хорошо, что рядом с Лань Ванцзи был такой человек, улыбнулся Вэй Усянь, закрывая за собой дверь самой дальней по коридору спальни, в которой проснулся на рассвете. Он опустился на край скомканной постели, расшнуровал ботинки, швырнул их к стене и собрался было завалиться на спину, но замер, поймав взглядом свое изрядно взбешенное отражение в зеркале шкафа. С чего тут беситься, покачал головой Вэй Усянь, тяжело поднимаясь. Солнечный луч бил прямо в окно, прокладывал границу между ним с этой стороны и бледным, взъерошенным человеком из зеркала. Он выглядел таким по-детски обиженным, словно забыл, как они прощались с Лань Ванцзи на крыше Неспящего в последний раз; забыл, что он нес, желая убрать Лань Ванцзи как можно дальше от своей разболтанной в дерьмо головы.
Отражению было поебать на все разумные доводы.
Вэй Усянь поморщился и раздвинул створки шкафа, чтобы убрать его с глаз долой. А сделав это, оторопело уставился на монотонную череду пиджаков слева, брюк по центру, белоснежных, светло-голубых, бледно-розовых рубашек справа.
– У тебя что, не нашлось другой свободной комнаты на весь дом? – едва слышно спросил он, принюхиваясь к легкому сандаловому запаху, исходящему от одежды. Будничность, с которой Лань Ванцзи предоставил собственную спальню человеку, с которым когда-то делил постель, лучше прочего говорила о том, что для него это осталось в далеком прошлом. Вэй Усянь покачал головой и отступил в сторону, отдавая тело тому, кто ничего здесь не разъебет. Сознание раздвоилось, он продолжал самым идиотским образом себя жалеть и вместе с тем перестал чувствовать что бы то ни было, кроме интереса: почему внутренняя стенка выпуклого снаружи шкафа оказалась так близко. Он сдвинул пиджаки в сторону и постучал по стенке костяшкой указательного пальца – звук был полый, за стенкой чувствовалось много пустого пространства, не занятого ни деревом, ни камнем. Она послушно ушла в сторону от одного нажатия, как наверняка сдвигалась не раз – и Вэй Усянь шагнул вперед.
Открывшаяся идеально квадратная ниша была совсем небольшой, пятнадцать на пятнадцать футов. На боковых стенах висели четыре винтовки, на отдельных крепежах – какие-то надстройки на них, прицелы, упоры. Под ними стояли одинаковые металлические кейсы, в первом попавшемся под руку оказался непонятный механизм из пластиковой штуковины в сигаретную пачку размером, от которой отходило несколько тонких проводов. Вспомнилось, с какой легкостью Лань Ванцзи прошлым вечером назвал похожую хрень прослушкой, и одновременно удивило отсутствие пыли. Вряд ли сюда приходил убираться кто-то посторонний.
Захлопнув кейс и отложив его на прежнее место, Вэй Усянь остановился возле узкой циновки. На стене над ней висел бегло, но искусно нарисованный тушью летящий в галопе вороной жеребец. Он с улыбкой вспомнил ревнивую тварь на ипподроме, которая чуть не отгрызла колено. Присел, принюхался. Здесь время от времени курили благовония, запах был не новым, но въевшимся в стены. Вот чем еще несло от пиджака Лань Ванцзи накануне. Левый край циновки был слегка приподнят, под ним обнаружился томик Шекспира. Тот самый потасканный, исчерканный томик Шекспира, который потерялся хер знает где еще во время войны, когда стал ненужным. Вэй Усянь потом жалел об этом, когда подумал рассказать Лань Ванцзи правду о бомжах и человеке, который умудрился сколотить из них секту. Но тот немедленно спросил бы: где эта книжка, ее нужно уничтожить. А он понятия не имел, где она, он так часто бегал сквозь грань, что книжка запросто могла остаться где-то там. Вэй Усянь раскрыл ее на самой первой странице, снова наткнулся на единственную неразгаданную комбинацию: семь цифр, которые могли бы быть, например, номером телефона, но когда Вэй Усянь прошлым летом – летом восемьдесят пятого – звонил по нему, трубку никто не снял. Они могли быть последовательностью томов, в которых было зашифровано что-то еще, но никто из бездомной секты свидетелей последних времен, даже Белка, которая была поумнее прочих, не видел других книжек. Услышав шум снаружи, Вэй Усянь вскочил на ноги. Прежде чем понял, нахрена это делает – выхватил из книжки закладку, которой в ней раньше не было, засунул ее в карман. Кто-то стучал в дверь спальни. Все, что он успел сделать – закрыть шкаф изнутри и задвинуть переборку. Сквозь крохотную оставшуюся ему для наблюдения щель он увидел Сычжуя с серебряным подносом. Покрутившись с ним, тот оставил поднос на тумбочке у кровати, рядом с ножом – это стало ясно скорее по звуку – и быстро вышел. Когда Вэй Усянь выбрался из шкафа, из-за дверей донесся приглушенный голос.
– Там никого нет.
– Ты уверен? – спокойно уточнил Алекс.
– Я осмотрелся, – без большой уверенности сказал Сычжуй. – И никого не увидел.
– Собирайся, я отвезу тебя в школу.
Вэй Усянь беззвучно прокрался к кровати, сунул книжку под подушку и растянулся сверху, накрывшись одеялом с головой. Он услышал, как скрипнула дверь, но ходил Алекс беззвучно, почти как Вэнь Нин. Над самым ухом раздалось тихое:
– Законы гостеприимства – дорога с двусторонним движением.
И все.
Снова скрипнула дверь спальни.
Все-таки я тебя достал, не без удовольствия подумал Вэй Усянь. Он отбросил одеяло, сел на кровати и достал из кармана закладку. Когда-то красную, полуистлевшую, оборванную с одного конца ленту. Последнее, что он держал в руках, когда земля уже ходила ходуном.
Пустую и бездушную, теперь никому не опасную.
Мы с тобой одной крови, ты и я, – пробормотал Вэй Усянь по-английски. Он никак не мог вспомнить, из какого кино была эта фраза.
Нынешней длины ленты с трудом хватило, чтобы намотать на запястье и накрепко завязать зубами. Из-под шкафа сочилась темнота. Она обняла его, мягкая и ласковая, как большая кошка. А что я говорила? – прошуршало со всех сторон одновременно, и Вэй Усянь скатился с постели, сжимая подушку в руке. Темнота шептала голосом Баошань что-то еще, он зажал уши ладонями, чтобы не слушать. Спальня ничем не отличалась от той, в которой Вэй Усянь сам не заметил, как отключился. Даже ботинки валялись у стены носками в разные стороны. Отбросив подушку, он поднял их и двинулся к двери, на ходу вспоминая все, о чем рассказывал Вэнь Нин. Я не хочу тебя видеть, проговорил Вэй Усянь, представляя себе за дверью самое простое, самое понятное – Пристань. Но распахнув ее, не увидел ничего, кроме темного коридора. Длинного, как тоннель, без единой двери. Издалека, откуда-то из-под пола бархатистый шепот прорвала еле слышная мелодия “Пещеры горного короля”. Неожиданная, единственно настоящая в том, что с виду ничем не отличалось от настоящего. Вэй Усянь засвистел ее в ответ, точно помня, что частить в конце не стоит, иначе он не удержит перехода…
...и снова открыл глаза в постели. Утер испарину, огладил голое запястье. На зубах хрустнул песок. Лента нашлась в кармане, до того ветхая, что наяву он бы так ее завязывать в жизни не стал – нитки, чудом держащиеся вместе, рассыпались бы в прах от малейшего натяжения. Звуки рояля снизу никуда не делись, мелодия ускорялась и нарастала с каждым повторением темы. Сам того не подозревая, Лань Ванцзи, кажется, снова вытащил его из дерьма.

С лестницы виднелся только кусок плеча в серой футболке – сестре-близняшке той, что была на Вэй Усяне, – и еще мелькающие по клавишам пальцы. Следить за ними – свежий способ приходить в себя номер сорок шесть. Сквозь прозрачную занавеску в гостиную струился рассеянный свет, омывая неподвижную фигуру. Вэй Усянь никогда бы не поверил, скажи ему кто-то, что играть на рояле можно так захватывающе красиво. Он не спешил приближаться, до конца мелодии оставалось ещё несколько тактов, которые можно было впитывать, прикрыв глаза, притворяясь: между ними с Лань Ванцзи не выросло никаких лишних лет и людей и тот не отшатнется, если закинуть руки ему на плечи, зарыться в волосы лицом. Вместо этого Вэй Усянь мягко положил книжку на край рояля. Светлые глаза скользнули по ней, Лань Ванцзи кивнул. Если ему и не понравилось, что в тайнике беспардонно порылись, это осталось глубоко внутри.
– Видно, судьба у неё такая, – улыбнулся Вэй Усянь. – Находиться и исчезать, а потом снова находиться в самом неожиданном месте. Сперва я был уверен, что она у тебя… а потом нашёл на пепелище Пристани. Потом я хотел ее тебе показать, но нигде не мог найти. А теперь вот… чем-то мы с ней похожи.
Лань Ванцзи тихо вздохнул и посмотрел за окно. Солнце золотило длинные густые ресницы. Когда-то Вэй Усяню казалось, что он умеет читать это лицо, теперь он уже в который раз за сутки не мог определиться: так Лань Ванцзи стал гораздо бесстрастнее с виду или Вэй Усянь ни черта толком и прежде не понимал.
– Я серьезно про судьбу. У таких вещей, как у людей, свои дороги. Я бы не удивился, подбери ее кто-то в следующий раз за гранью. Ты ее читал?
Уголок плотно сжатых губ дрогнул. Похоже, за свой тайник Лань Ванцзи всё-таки беспокоился. Возможно стоило порыться там дольше – и в одном из железных кейсов или под половицей обнаружилось бы что-нибудь ужасно личное. Что, если он вёл дневник?
– Читал.
– Бедняга О’Малли, столько лет ненавидеть триады и загнуться, невольно помогая нам спастись... – Вэй Усянь покачал головой. – Слушай, Лань Чжань, ты же дотошный. Что здесь за номер на первой странице? Я сломал голову в своё время.
– Неважно, – сказал Лань Ванцзи.
– Что значит, неважно? За ночь расшифровать всю книжку и сломаться на ебаных семи цифрах, мне это до смерти не давало покоя! Так это все-таки телефон?
– Он давно не обслуживается. Оставь прошлое прошлому.
Значит, об ожоге точно не стоило спрашивать. Взгляд все это время тянулся к футболке, как намагниченный. Вэй Усянь отвернулся, чтобы не пялиться совсем уж вызывающе. Ты прошлое, улыбнулся он себе. Не твое дело. Оставь. Дойдя до окна, он подергал толстый витой шнур, которым крепилась к крюку в стене тяжелая портьера, проследил пальцем узор резного комода. Цветы в вазе стояли свежие – бледно-желтые, со сладковатым запахом. И ни единой фотографии, только акварельные пейзажи на стенах. Сплошные горы, горы, горы.
– Ладно, давай поговорим о настоящем, – сказал он, обернувшись. Лань Ванцзи с видимым усилием оторвал взгляд от потертой обложки. И правда, чем Вэй Усянь думал, подсовывая книжку ему под нос. Кому приятно узнать такое о своей семье. Из тысячи способов избавиться от неудобного британца Лани тогда выбрали самый бездушный. – С чего ты взял вчера, что Мэн... Цзинь Гуанъяо опасен?
Показалось, что Лань Ванцзи сейчас опять заиграет, но беззвучно коснувшись клавиш, пальцы соскользнули, замерли на колене.
– Три года назад ему удалось меня обмануть. Я узнал, что он договорился с Вэнь Цин и руками ее брата истреблял всех, кто ему мешает. Когда мы заговорили об этом, Цзинь Гуанъяо заверил, что Вэни мертвы. Он врал, что ни о чем не догадывался, что все это крутил у него под носом тесть. Но об их смерти не врал. Не знаю, как ему удалось. – Он делал совершенно одинаковые паузы между фразами, будто читал их с листа. Неторопливо, размеренно, без особого выражения. – Тогда я согласился молчать, потому что думал: живых не осталось, не о чем больше говорить. Я ошибся. Квартира, в которой ты очнулся – та самая, в которой я разговаривал с Вэнь Цин. Мне было сказано, что она сгорела. Там и правда был пожар, на следующий день после того, как я с ней говорил.
– Три года назад… – Вэй Усянь запустил ладонь в волосы, она тут же застряла. Хорошо, что нигде поблизости не было никаких отражений.
– В девяносто четвертом, – подтвердил Лань Ванцзи. – За пару месяцев до того, как ты, по записям, появился в больнице святого Игнатия.
– Вэнь Нин без руля, где я пропадал. И потом... кто бы ни всадил в розетки ту херню, это он ее выковырял. Может, проголодался...
Шутка повисла в воздухе. Он попробовал прочесать волосы пальцами, но только сильнее их запутал.
– Короче, у нас два больших вопроса. Первый, как я попал в вашу клинику, второй – как я из нее выбрался. И раз Цзинь Гуанъяо лично приехал контролировать поиски ответа на второй вопрос, ты считаешь, что ответ на первый – это он сам.
Лань Ванцзи кивнул.
– По-моему, ты перегибаешь. Он выглядит практичным парнем, а не двинутым уебком вроде того маньяка, которого мы с тобой когда-то ловили на фабрике. Если я уже выбрался – зачем ему было пытаться убирать меня прямо в Чункине?
– Убирать нас, – поправил Лань Ванцзи. – Но хватило бы и меня одного. Чтобы потом повесить это на тебя. С момента, когда мы встретились в этой квартире, Цзинь Гуанъяо знает, что я знаю.
Вэй Усянь наконец распутал клубок влажных волос, отряхнул руку от песка. Поймал взгляд Лань Ванцзи – твердый и пустой одновременно. Если бы Мэн Яо сейчас оказался поблизости, он бы нажал на спусковой крючок раньше, чем достал “рюгер” из-за грани – и да, у него бы это получилось.
– Что такого ты знаешь? Даже если ты во всем прав... ладно, он как-то снюхался с доком, откуда-то взял меня, рассказал доку историю Мо Сюаньюя… и что, вся эта ебанина стоит того, чтобы пытаться тебя убить?
– Дело не в тебе, – голос Лань Ванцзи зазвучал неожиданно мягко. – В восемьдесят шестом Вэнь Нин убил Тихого Хо – на глазах у десятков свидетелей. Цзинь Гуанъяо прекрасно понимал, что это значит для Гусу Лань. Но продолжал его использовать. Даже после того, как имитировал их с сестрой смерть. Теперь Вэнь Нин зарезал Се Илуна. Цзинь Гуанъяо заметает следы.
Вот почему он сразу же потащил Вэй Усяня к старшему брату – отмазывать от убийства одиннадцатилетней давности. Брать с того слово, что месть остановится на исполнителе, хотя заказчик известен. Как еще они могли на это смотреть…
– Я не приказывал Вэнь Нину убивать старика. – Вэй Усянь вернулся к роялю, остановился рядом с Лань Ванцзи. Тот поднялся. – Но по-прежнему за него отвечаю.
– Нет. Иначе ты отвечаешь за смерти нескольких десятков пионов…
– Да поебать мне на пионов, – перебил его Вэй Усянь.
– ...включая самого Цзинь Гуаншаня, – продолжил Лань Ванцзи, как будто и не заметив. – Ты больше не можешь брать на себя убийства Вэнь Нина. Ты их не заказывал, ты ничего за них не получал. Вмешавшись, ты защитишь не Вэнь Нина, а человека, который удерживал тебя в больнице.
– Лань Чжань, я тебе не Сычжуй. Смени тон. Если я сказал, что за кого-то отвечаю, я не заберу слов назад.
Снова этот пустой, обращенный в себя взгляд.
– Слушай. Я понимаю, что у вас здесь свои игры, из которых я вывалился хер знает сколько лет назад. Дай мне немного времени. Я узнаю, что смогу, про эту аварию. Заберу его и уеду отсюда. Он больше никому не причинит вреда. А вы... можете искать нас, если хотите, – Вэй Усянь облизал пересохшие губы. – Я знаю, что я слишком много прошу. Но это я его поднял, помнишь? Я его не удержал на ипподроме. Я его бросил. Что бы он ни делал потом – без разницы, кто с ним договаривался, кто кому платил, кто наживался на этом – это по-прежнему мой Вэнь Нин.
Баошань бы непременно ввернула здесь что-то про карму.

Дядя Фэнмянь обожал это выражение, карма злая сука. Возможно, он всякий раз вспоминал конкретную старую суку. Улыбнувшись этой мысли, Вэй Усянь остановился у крана на кухне, налил в стакан холодной воды. Одного стакана оказалось мало, сушить начало еще больше. Внутри будто тлело что-то, забивая горло угарным газом. Его не душило, как раньше, нет. Но по какой бы причине Лань Ванцзи ни желал убрать Цзинь Гуанъяо – выходило, что Вэнь Нин был в этой партии главным козырем. И потом, кто сказал, что сам Лань Ванцзи не хотел его прикончить? Наоборот, Вэй Усянь отлично помнил, как он озверел в Чункине, стоило Вэнь Нину появиться.
– Как ты с ним связываешься?
Вэй Усянь закрутил кран, в третий раз наполнив стакан. Лань Ванцзи стоял в дверях, не проходя дальше: кухня здесь была узкая и вытянутая, удобная только для одного.
– Если по-простому, он мне снится. И я ему снюсь в это же время. В том же месте.
– Что изменилось? Раньше ты не умел ходить во снах.
Беглость, с которой Лань Ванцзи упомянул о ходящих, неприятно уколола. Что он об этом вообще знал.
– Кроме очевидного? – Вэй Усянь усмехнулся. – А больше ничего и не понадобилось.
Он собирался было продолжить. О чем угодно, лишь бы смазать лишнюю резкость ответа... Лань Ванцзи дернул бровью, как будто услышал эти мысли.
– Неважно. Скажи ему, чтобы больше не брал заказов. Иначе после этого его уберут, покажут всем тело и обвинят в смерти его жертвы тебя.
Убрать Вэнь Нина раньше было не проще, чем нас с тобой, покачал головой Вэй Усянь, а может и посложнее. Кто сказал, что он ничему не научился за десять с лишним лет?
Что-то вдруг закололо, завибрировало сзади. Вэй Усянь дернулся как ошпаренный: совсем забыл, что выходя из спальни, сунул в задний карман долбаный крошечный мобильник. Выругавшись под нос, он повисел какое-то время, соображая, как принять вызов.
– Можешь приехать в район центрального участка? – На приветствия Тони времени не терял. – По-моему, у меня кое-что есть.
– Дай мне... полчаса, что ли.
– Там через дорогу торговый центр, кафе на первом этаже. – Он явно куда-то быстро шел сквозь очень шумную толпу. – Удобное людное место, особенно сегодня. Я уже захожу, забью столик. Жду.
Вэй Усянь отключил телефон и уже собирался отпустить пошлую шутку про размер, но Лань Ванцзи сказал с гробовой серьезностью:
– Ты не поедешь к нему один.
А громкость в динамике не мешало бы убавить...
– Почему? – Вэй Усянь склонил голову к плечу, поболтал водой в стакане, как обычно делал с виски. Так и пил, мелкими глотками, слушая мерный голос.
– Тони своими глазами видел, как Вэнь Нин зарезал Цзинь Гуаншаня в тюрьме. Он знал, что Вэнь Цин варила метамфетамин для Гуанъяо в той самой квартире, где нашли тебя. Три года назад он рассказал мне о том и о другом. Он слишком много знает, чтобы наша встреча в квартире Се была совпадением.
– Думаешь, это он снял мне хату в Чункине? – Покрутив эту мысль на языке, Вэй Усянь мотнул головой. Алекс сказал, санитар в клинике торчал почти два месяца. Если это был какой-то подручный Тони… – Я могу просто спросить у него об этом.
– Лучше, если его ответ услышу я.
– Тони… – Вэй Усянь промотал в голове несколько проведенных с бывшим копом часов и после легкой заминки продолжил, – не стал бы играть меня втемную. Даже не потому, что я сводный брат Стивена. Он просто не такой человек.
– Ты его не знаешь.
– Ты дал мне спокойно спрыгнуть с обрыва, а теперь не даешь на пару часов уехать в центр города средь бела дня?
Лань Ванцзи вздохнул и снова включил этот свой новый мягкий голос, идеально подходящий для разговора с умалишенными беспредельщиками.
– Кто бы ни помог тебе выбраться из больницы, он не хотел тебе добра. Он собирался следить за тобой. Использовать тебя в своих целях. Возможно, против Глубин. Тебе не зря подбросили таможенные накладные.
– Отлично, пусть продолжает, если ему есть чем! Чем больше мы знаем, тем лучше понимаем, что с этим делать.
– Нет.
Вэй Усянь не швырнул стаканом в стену. Не взялся проверять остроту кухонных ножей. Не ебанул кулаком по столу. Да идеальное у него было самообладание.
– Нет?
– Тони Суну давал работу покойный губернатор. Ты пришел в себя ровно через два дня после его смерти. В городе по-прежнему не все верят, что это несчастный случай.
– Губернатор… – Он потер подбородок. Сигареты – вот что проебалось в какой-то момент этой бесконечной ночи, теперь их остро не хватало. – Вэнь Нин показывал мне брита, которого он почему-то не взялся мочить... долго объяснять, просто не захотел и все. Русый такой, долговязый – выше твоего брата. Где-то с Мясника ростом.
Покойного, добавил внутренний голос. Во рту опять стало противно.
– Давно?
– А я ебу. Вэнь Нину бесполезно задавать вопросы про время. Для него любое время – сейчас.
– Пойдем со мной, – сказал Лань Ванцзи. Вернувшись в гостиную, он открыл тумбу у стены, наполовину заполненную газетами. Перебрал несколько верхних и протянул Вэй Усяню ту самую передовицу, которую тот видел, едва придя в себя, еще не понимая, где он, кто он и зачем. “Самый несчастный случай двадцатого века…” – вот же почему лицо брита во сне выглядело знакомым.
– Это он, – сказали они оба одновременно. В голосе Лань Ванцзи не звучало ни тени вопроса. – Значит, нашелся другой киллер. Никому пока не говори об этом. Если Цзинь Гуанъяо узнает, что тебе известно о намерении снять губернатора, он положит все силы на то, чтобы тебя не стало.
Вэй Усянь прищурился, вспоминая все, о чем вчера рассказывал и красноречиво молчал Тони Сун.
– Цзинь Гуанъяо... или твой старший брат?
– Я не знаю, – помолчав, глухо ответил Лань Ванцзи.

Chapter Text

– Ты же знаешь, Сун Лань, я всегда говорю: семья – самое дорогое, что есть у человека.
С этим утверждением Сун Лань был готов поспорить: самым дорогим, что у него было, он не без оснований считал свой "лэндкрузер". Но дядюшка Яо застал его врасплох несусветно ранним приездом, Сун Лань толком не успел даже умыться, не говоря уже о кружке кофе и сигарете. Мысли ползли медленно, как обдолбанные мыши по лабиринту, построенному не менее обдолбанными лаборантами, и никак не могли добраться до цели. Сун Лань точно помнил, что вчера, прощаясь с Не Хуайсаном, собирался позвонить дядюшке и поговорить с ним про Сонного и амулеты – но в упор не помнил, чтобы он это сделал, вернувшись домой.
А если он не звонил… с какой стати тогда Яо Фэнсянь у него объявился?
– Кофе? – неуверенно сказал Сун Лань, косясь на крохотную двухконфорочную плиту, притулившуюся в углу.
Квартира, в которой он жил, была рассчитана на одного, Сун Лань не водил сюда посторонних. Дядюшка Яо, раздобревший за последние годы, обзаведшийся солидным брюшком, в ней с трудом помещался. Сейчас он переминался с ноги на ногу посреди комнаты. Уступать ему свое единственное кресло Сун Лань не собирался.
– Что? – Дядюшка воззрился на него с таким недоумением, точно Сун Лань предложил ему ширнуться в восемь утра, а затем отправиться на блядки. – Нет-нет, какой кофе, мне нельзя, у меня же сердце. И давление. Знаешь, твоя тетушка говорит, кофе – это яд. Создает переизбыток ци земли в организме, крайне вредно для гармонии, ты бы тоже прислушался к ней, она знает толк в таких вещах.
Мысли описали наконец полный круг и вернулись к тому, с чего Яо Фэнсянь начал, едва переступив порог. Семья… Да, конечно.
– Что у вас там стряслось? – спросил Сун Лань. – Вэй Усянь?
Дядюшкино лицо отразило такую сложную гамму чувств, что позавидовали бы звезды Голливуда.
– А, так ты уже знаешь! И откуда он свалился на наши головы?! Говорят, все эти годы Лани прятали его где-то на Острове. Говорят, он решил развязать в Гонконге войну триад, чтобы помешать Передаче. Говорят, он где-то прячет целую армию лис, вооруженных до зубов, и пойдет делить лотосов с Цзян Ваньинем…
Сун Лань обреченно вздохнул и заглянул под кровать. Выудил закатившуюся туда бутылку. Виски оставалось еще на добрую треть.
– Будешь? – Он приложился первым, не дожидаясь ответа.
Яо Фэнсянь с готовностью последовал его примеру, как только "Баллантайн" оказался у него в руках.
– Контрабандный? – С вежливым поклоном в сторону Сун Ланя дядюшка примостил свою задницу на краешек постели и сделал еще глоток.
– Лотосы возят.
– Почем? – мгновенно оживился Яо Фэнсянь. – А то мне они так задрали цену, это что-то несусветное, Змей решил выжать из нас все соки. Клянусь тебе, он доиграется, скоро мы вообще перестанем у него покупать!
Два новых ночных клуба рядом с вокзалом, еще один в окрестностях университетского кампуса… Нет, если кто в Гонконге и рисковал пойти по миру, то точно не Яо Фэнсянь. Через Бондари-роуд он перебрался одним из первых, как только стало ясно, что новый глава Цинхэ Не готов подвинуться. По-тихому через Сун Ланя договорился с Куань Тином, под пятнадцать процентов от выручки брал теперь там героин. Мет покупал у Сонного, как и все остальные пионы. Жаловался не переставая, что его обдирают как липку. И потихоньку жирел.
– Не знаю. – Сун Лань равнодушно пожал плечами. – Виски мне приносят за услуги.
– Надо брать деньгами, – неодобрительно покачал головой дядюшка. – Послушай доброго совета. Люди должны понимать, сколько ты стоишь, иначе никто не будет тебя уважать.
По опыту Сун Ланя, ему в итоге платили куда дороже, если не называть цену. Но спорить с дядюшкой он не стал.
– Что там у вас говорят про Вэй Усяня, я уже понял. Расскажи теперь, что он натворил.
– По-твоему, мало, что он воскрес? Кто ему разрешил вообще? – Яо Фэнсянь с горестным видом уставился на бутылку, словно ожидал от нее ответа. – Это ж насколько надо быть бессовестным человеком… вернуться после всего, что он устроил одиннадцать лет назад!
Иногда Сун Лань задавался вопросом: Яо Фэнсянь и вправду настолько глуп, или буйный поток несуразицы, который он извергал, был на самом деле завесой – продуманной, тщательно отшлифованной, безупречно сидящей маской идиота, под которого дядюшка умело косил.
– Где он сейчас? – спросил Сун Лань.
Если слухи про воскресшего Вэй Усяня уже расползлись по Гонконгу… похоже, тот неплохо провел эту ночь.
– Они были в Чункинских особняках – Вэй Усянь и Лань Ванцзи. Сам Цзинь Гуанъяо – чтоб ему десять тысяч лет здравствовать и процветать! – среди ночи туда поехал. Говорят, там чуть стрельба не началась!
– И кто в кого собирался стрелять?
Ответный вздох был таким тяжким, что, наверное, придавил бы к земле Неспящий, если бы его не снесли. Дядюшка Яо метнул на Сун Ланя взгляд из-под набрякших век и еще больше понизил голос:
– Чего не знаю, того не знаю. Но теперь по всему выходит, Сонный Цинь провинился перед шань-чу. То ли недосмотрел, то ли что еще… Они с Цзинь Гуанъяо разругались вдрызг перед тем, как шань-чу оттуда уехал. И говорят, что Сонный на поклон в Башню Феникса не пойдет. Понимаешь, что это значит?
Меньше недели до выборов. И если дядюшка говорит правду – а слухи он обычно собирает толково, – то Сонный сейчас активно начнет вербовать сторонников. И Яо Фэнсянь, похоже, заторопился решить, на чью сторону ему встать.
– Гусу Лань никуда не денутся.
Цзинь Гуанъяо был перчаткой на руке Лань Сичэня. Связи Острова, финансовые возможности Острова – на это опирался нынешний шань-чу Ланьлин Цзинь, и до сих пор никто не сомневался, что такой поддержки будет достаточно, чтобы он удержал власть еще на три года.
– Так-то оно так. – Дядюшка задумчиво пожевал губами. – А сколько Лани будут весить после Передачи? Может, новые антитриады первым делом вцепятся им в глотку. У легавых ведь тоже сменится власть.
На этом месте дядюшку можно было спокойно послать к черту, как это делал Сун Лань всякий раз, когда тот осторожно интересовался, не поможет ли ему племянник с выходами на копов. Но сейчас Сун Лань был кровно заинтересован в том, чтобы дядюшка Яо удержался на плаву и не поставил на проигравшего. У него не было лучшего источника информации.
– Если вдруг я что-то услышу – скажу.
– Семья, – всплеснул руками Яо Фэнсянь, – это самое дорогое! Ты даже не представляешь, племянник, как я тебе благодарен!
– Сонный еще может пойти на мировую с шань-чу, – напомнил Сун Лань, не дожидаясь, пока дядюшка окончательно расчувствуется и вознамерится завершить разговор родственными объятиями. Был предел тому, что он готов терпеть в восемь утра. – Ты не думаешь, что их ссора – обманный маневр, чтобы выявить несогласных?
Судя по физиономии Яо Фэнсяня, ни о чем другом тот все это время не думал.
– Я бы сам поговорил с Сонным по душам, – неохотно проворчал дядюшка, – но он на меня в обиде.
– Что так? – Об этом Сун Лань слышал впервые.
– Да такое дело… У него на севере, прямо со мной по соседству, кусочек земли имеется – дохлый совсем, рядом с трассой. Там бордель стоит, можешь представить? Кому он там нужен, кто туда станет ходить? Ни кабаков вокруг, ни клубов – ничего. Ну, я и предложил: отдай мне эту ерундовину, я там гараж построю для своих такси.
– И что Сонный?
– Разорался, как будто ему нож в жопу засунули. – Обида и недоумение смешались на дядюшкином лице, он пошлепал губами. – Сказал, если когда еще услышит, что я про эту землю говорю – пожалуется шань-чу. Ну, вот за что? Совсем зазнался человек, право слово. Как с таким можно дело иметь?
Выпроваживая его за дверь, Сун Лань поймал себя на мысли, что почти готов пожалеть дядюшку Яо. Маневрировать во внутренних интригах Ланьлин Цзинь становилось, кажется, довольно рискованно.
Зато ему самому теперь можно было ни о чем не беспокоиться: в ближайшее время Сонному точно будет не до разборок с вольным мастером каллиграфии.

Разговор с Теренсом, когда Сун Лань завалился к нему в прозекторскую, вышел неприятно предсказуемым. Теренс, не поднимая головы, аккуратными движениями рассекал лежавший перед ним труп, сосредоточенно копался во внутренностях и куда чаще обращался к своему диктофону, чем отвечал на вопросы.
Потом, все так же не оборачиваясь, пробурчал:
– Иди на хер, Рыбка. Не о чем говорить, – и ушел мыть руки.
Тело, накрытое простыней, выглядело приговором старой дружбе – расковырянное, ни на что не пригодное. Сун Лань пожал плечами и вышел из центрального участка так же, как вошел: через заднюю дверь, откуда в полицейский морг заносили жмуриков на экспертизу. Благо Теренсу так и не пришло в голову потребовать обратно ключ, который он вручил Сун Ланю сто лет назад.
Организм срочно требовал кофе. Ноги сами привели Сун Ланя к "Старбаксу" на первом этаже торгового центра в двух кварталах от участка. Копы сюда не ходили, так что шансы встретить знакомых были невелики.
Он позвонил Вэй Усяню, объяснил, где находится. Полчаса, сказал тот.
Отлично. Можно было вытянуть ноги, прикрыть глаза. Потягивая невыносимо приторный латте, расслабиться и немного подумать. Теренс ясно дал понять, что не собирается ворошить прошлое. Почему – хороший вопрос…

…Сун Лань проснулся, когда чья-то рука тронула его за плечо. Не потянулся рефлекторно за пистолетом только потому, что охранный амулет на самом деле разбудил его мгновением раньше
– У меня двоится в глазах? – спросил он, проморгавшись. – Вы теперь поодиночке не ходите?
– Я тоже хочу послушать, – с серьезным лицом сказал Лань Ванцзи, усаживаясь напротив. Вэй Усянь примостился в торце стола.
Ночь – чем бы они там ни занимались в Чункине – на пользу ему не пошла. Взгляд метался то в одну сторону, то в другую, временами неожиданно застывал, точно стекленея.
– Да нечего особо слушать, к сожалению. Нихера полезного я не узнал.
Признавать это было неприятно. Сун Лань старался не злоупотреблять своими старыми контактами среди копов и поднимал только те, в которых был абсолютно уверен. Если ему что-то было нужно от центрального участка, он предпочитал обращаться к Роберту. Тот перекладывал запрос на своего секретаря, и этого обычно оказывалось достаточно.
Но Роберта больше не было, и Дэниел Чан ясно дал понять, что их с Сун Ланем сотрудничеству пришел конец.
– А это? – Лань Ванцзи кивнул на сложенный вчетверо лист бумаги, который Сун Лань извлек из кармана пиджака.
– Папку с делом я разыскал. – В полицейский архив Сун Лань заглянул до того, как пошел к Теренсу, Миранда Ди пропустила его внутрь по старой дружбе. – Вытащил оттуда схему аварии. Больше там нет ни черта.
Он развернул бумажку так, чтобы всем было видно. Вэй Усянь мазнул по ней взглядом, потом вновь принялся рассматривать толпу, заполнившую кафе. Лань Ванцзи если и замечал, что с ним что-то неладно, то не подавал виду, сосредоточенно уставившись на исчерченный линиями листок.
– Это эстакада. – Сун Лань провел пальцем вдоль двойной синей черты. – Это отбойник, разделяющий ее посередине. Машина, в которой ехали Цзинь Цзысюань с женой, врезалась в него и взорвалась. Вот точка, где водитель потерял управление, после этого тачку понесло вправо. Тут – место взрыва.
– А это? – Лань Ванцзи указал на крестик, небрежно начерченный красной ручкой.
– Водитель не был пристегнут. Вылетел через лобовое стекло – потому и выжил. – Обращаться к Вэй Усяню было бессмысленно, поэтому Сун Лань продолжил говорить с Лань Ванцзи. – Самое, пожалуй, интересное. Тебе надо объяснять почему?
Он не сомневался, что объяснения не понадобятся, и оказался прав. У Лань Ванзци ушло секунды две на то, чтобы вглядеться в схему и сосредоточенно кивнуть, постукивая пальцами по столу.
– Если машина загорелась только у отбойника – почему водитель оказался снаружи на второй полосе? Траектория… Нет, такого не может быть.
– В заключении нет ни слова о том, как это случилось, – кивнул Сун Лань. – Ты абсолютно прав, он никак не мог там оказаться. Но есть фотографии пятен крови – так что ошибка не в схеме. Ошибка где-то еще. К сожалению, судмедэксперт говорить со мной отказался.
Он окинул Лань Ванцзи задумчивым взглядом. А ведь действительно, можно и так…
Подлый прием, конечно. Но Теренс не оставил ему выбора.
– Не сомневаюсь, что он по-прежнему берет у вас деньги. Не хочешь сходить со мной вместе и ему об этом напомнить?
Лань Ванцзи посмотрел на него, нахмурил брови. Потом – впервые, кажется, за все время, что они тут сидели, – перевел взгляд на Вэй Усяня.
– Вот его точно не стоит вести в полицейский участок. – Сун Лань покачал головой. – Проще сразу надеть наручники.
То ли взгляд Лань Ванцзи внезапно вернул его к реальности, то ли последние слова Сун Ланя – черт его знает. Но Вэй Усянь внезапно треснул кружкой об стол.
– Со всех сторон удачный получается ордер. Я бы на вашем месте держал его в розыске еще лет двадцать. Тогда он точно не помешает тихо и спокойно решать свои дела.
– Эй, ты чего? – Сун Лань поперхнулся холодным латте.
– Кстати, Этан составил мне компанию на эту встречу, потому что хотел спросить, не ты ли вписал меня в Чункин, зарядив розетки прослушкой, – с широкой улыбкой продолжил Вэй Усянь.
Вот уж действительно – проснулся так проснулся. Какого хера между этими двоими случилось ночью? И что еще за бред про Чункин?
– Интересно, – пробормотал Сун Лань, стараясь не выдать своего изумления. В любой непонятной ситуации – держи лицо. Этот принцип никогда его не подводил. – Нет, я впервые слышу о прослушке в квартире, и о квартире я тоже слышу впервые.
Вообще-то, Вэй Усянь мог бы рассказать ему об этом накануне. Они могли бы сгонять в Особняки вместо того, чтобы без толку слоняться по парку, пугая уток. Возможно, нашли бы что-то полезное.
Прослушка, мать ее. Ну надо же.
И Цзинь Гуанъяо, если верить Яо Фэнсяню, поехал ночью в Чункин и за что-то вызверился на Сонного. А еще там кто-то в кого-то чуть не пострелял.
– Слушай… – Сун Лань повернулся к Лань Ванцзи. Но договорить не успел.
– Удачи вам в участке, – перебил его Вэй Усянь. Свой кофе он допил одним глотком, уже поднявшись с места, а затем рванул прочь так стремительно, что никто не успел бы его остановить, даже если и собирался.
Сун Лань ошарашенно посмотрел ему вслед.
– Если ты считаешь, что это нам что-то даст, – невозмутимо ровным тоном произнес Лань Ванцзи, – я готов поговорить с судмедэкспертом.
– Попробуем, – сказал Сун Лань, складывая схему и пряча ее обратно в карман. Лань Ванцзи всем своим видом давал понять, что нет смысла задавать ему вопросы о том, что не так с Вэй Усянем. Ну что ж… – Всегда хотел узнать, за что вы платите своим копам.

– Экспертиза. – Трупа на столе уже не было. Температура в прозекторской близилась к точке замерзания. В голосе Теренса ощутимо похрустывал лед. – Да, конечно. Ваш… провожатый, мистер Лань, понял все совершенно правильно. Технари пришли ко мне за советом, когда закончили возиться с тем, что осталось от сгоревшей машины. Я порекомендовал им составить то заключение, которое в итоге и вошло в дело.
На Сун Ланя он посмотрел один-единственный раз, когда они вдвоем с Лань Ванцзи переступили порог. Понимающе скривил губы в усмешке. Отвечая на вопросы, он не запирался и не делал вид, будто чего-то не понимает или не может припомнить. Перед тем, как начать говорить, отвесил младшему брату Лань Сичэня выверенный, почти китайский поклон.
Рано или поздно всё заканчивается, сказал себе Сун Лань. У него вот закончились друзья-британцы. Теперь уже насовсем.
– Что обнаружили эксперты? – спросил Лань Ванцзи.
– Энное количество необъяснимых несоответствий. Машина оставила след на пути к отбойнику. Это не тормозной след, поскольку водителя в этот момент уже не было за рулем и жать на педаль тормоза было некому. Гипотетически, такие отметины могли оставить на асфальте горящие покрышки, если машина полыхнула еще на второй полосе, а не перевернувшись после удара…
Помолчав, Теренс с хмурым видом видом продолжил:
– Далее. Слишком высокая температура горения: оплавленные покрышки, растекшийся металл… Взорвавшийся двигатель не дает таких градусов, тут нужен был бы хороший заряд взрывчатки. Однако ее не было, за это я могу поручиться.
– А что было?
– Дыра в заднем левом крыле. Ее могла бы проделать пуля. – Теренс посмотрел на Лань Ванцзи и вздохнул. – Однако расположение отверстия указывает на то, что выстрел никак не мог задеть бензобак, а значит, не был и причиной взрыва.
– Пулю не нашли?
– Нет. Если она и была, то расплавилась, как и все остальное. Экспертам я предложил очевидную версию: в машину стреляли до аварии – накануне, неделю или год назад. В любом случае, к аварии это никакого отношения не имело, а значит, не стоило и вносить информацию в окончательный отчет.
Лань Ванцзи кивнул. Лицо его оставалось внимательно безучастным все то время, что он слушал Теренса. Невозможно было понять, что он на самом деле думает обо всем этом.
– Остальные несоответствия вы также посоветовали экспертам убрать из отчета. – Его слова не прозвучали как вопрос.
Теренс пожал плечами, сунул руки в карманы мятого халата. Сун Лань не сомневался, что больше всего тот сейчас мечтает о сигарете. В любое другое время они с Теренсом уже дымили бы вовсю.
Никакого смысла думать про другое время. Его нет и больше не будет.
Каждый сделал свой выбор.
– Они ко мне пришли, когда закончись ваши разборки в Неспящем. Вам этот отчет был не нужен. Нам тем более – иначе центральному участку пришлось бы шевелиться, задавать семье покойного мистера Цзиня вопросы, на которые все равно никто не стал бы отвечать. Хуже того, – Теренс поморщился, – до завершения расследования мы не смогли бы выдать им трупы для похорон. Я упростил задачу всем заинтересованным сторонам.
– Вы поступили правильно, мистер Теренс. – Лань Ванцзи произнес это с таким каменным лицом, что даже Сун Лань внутренне поежился. – У семьи нет претензий к вашим действиям.
На Теренса это никакого впечатления не произвело. Он достал пачку сигарет из кармана, помял ее в пальцах, шурша оберткой.
– Тогда идите и не мешайте работать. Все, что знал, я вам рассказал.

– Почему он отказался говорить с тобой в первый раз? – спросил Лань Ванцзи, когда они вышли из участка. Временами он проявлял неожиданную для своего возраста и положения наивность. – Дать экспертам совет – это не должностное преступление. И ты уже давно не полицейский.
– Не преступление, – хмыкнул Сун Лань. – Услужливость. Это хуже. Услужливыми должны быть китайцы по отношению к белым, а не наоборот.
Так не говорят о друзьях.
По тому, как замедлил шаг Лань Ванцзи, стало ясно, что он сейчас подумал о том же самом. Сун Лань зажал в зубах сигарету и закурил, чтобы заглушить во рту кислый привкус.
– Снайперу было не обязательно попадать в бензобак, – проговорил Лань Ванцзи задумчиво, когда они переходили дорогу перед торговым центром. – Если пуля хорошо заряжена огнем, достаточно просто послать ее в машину.
– Это объясняет оплавленные покрышки, полыхнуть должно было знатно... То есть ты не сомневаешься, что работал снайпер?
– Нет. И это ставит вопрос ребром.
Уже через окно кофейни видно было, что никакого Вэй Усяня за их прежним столиком нет. Но они все равно прошли внутрь. Лань Ванцзи взял себе воды, Сун Лань снова заказал кофе.
Они с Лань Ванцзи тогда поехали в больницу сразу же, как ему позвонили. Сун Лань помнил этот чертов день до мелочей, до самых ненужных подробностей. Бледного парня в бинтах на больничной койке. Цзян Ваньиня, ворвавшегося в палату. Лань Ванцзи, такого же бледного – у окна…
“Это был Вэй Усянь”, – сказал водитель, и все они ему поверили.
– Это не мог быть Вэй Усянь. Он не стрелял по машине.
На лице Лань Ванцзи проступило – и тут же стерлось – раздражение. Первая эмоция, которую он выказал за сегодняшнее утро.
– Нет. И я все это время мог… – Он не договорил, упершись взглядом в воду в стакане. Еще немного, подумалось Сун Ланю, и она закипит. – Высотка "Винтак" стоит напротив эстакады. Отличный обзор с крыши. Я видел ее. Я смотрел на нее, когда там проезжал. – Он опять замолчал, очевидно пытаясь взять себя в руки. – Снайпер должен был стрелять оттуда. Нет другого подходящего места.
– Погоди, – сказал Сун Лань. – Это бред.
С того момента, когда машина, увозящая Цзинь Цзысюаня, выехала со стоянки ипподрома, и до взрыва на эстакаде прошло не больше десяти минут. Никакой снайпер не успел бы за это время доехать и занять позицию на крыше.
– Они уехали на машине Яньли. Не на лимузине Цзинь Цзысюаня. Кто-то должен был позвонить с ипподрома и предупредить снайпера.
– Откуда они вообще знали, что Цзинь Цзысюань будет на ипподроме в этот день?
– Как я уже говорил, – безупречно ровным тоном подытожил Лань Ванцзи, – это ставит вопрос ребром.
– У меня тоже есть вопросы, – подумав, сказал Сун Лань. – Но они не касаются того, что случилось на эстакаде.
С того момента, как они заговорили про высотку "Винтак" – действительно, насколько Сун Лань ее помнил, идеально расположенную для того, чтобы целиться в тачку, выехавшую с ипподрома, – у него было ощущение, что Лань Ванцзи выключил его из зоны своего внимания, всеми мыслями погрузился в прошлое, перекручивая его наново, вставляя в картинку недостающие детали, выстраивая последовательность событий, которая прежде выглядела совершенно иной. Сун Лань перестал быть ему интересен.
И его бы это вполне устроило. История одиннадцатилетней давности могла волновать сейчас лишь ее непосредственных участников. Сун Лань отлично понимал, почему в ней хотели разобраться Вэй Усянь с Лань Ванцзи, но он слукавил бы, пытаясь хоть кого-то убедить, что готов не спать ночами, чтобы отыскать следы загадочного снайпера с крыши "Винтака".
То, что по-прежнему не давало покоя ему самому, было куда ближе по времени к дню сегодняшнему.
– Да? – с небольшим запозданием произнес Лань Ванзци.
– Вопросы, – подтвердил Сун Лань. – Я хотел бы их задать твоему брату. Это касается смерти губернатора. Мелочь на фоне всего остального, я понимаю, но…
– Это не мелочь, – сухо прервал его Лань Ванцзи. Иронию он либо не уловил, либо демонстративно предпочел оставить без внимания. – Но я не думаю, что сейчас старший брат сможет уделить тебе время.
Самый вежливый способ сказать: "О чем Хозяину Горы говорить с таким, как ты?"
– Мне сказали, это твой брат вызвал доктора Се в больницу, когда губернатора туда увезли на скорой.
После того, как они с Лань Ванцзи столкнулись в квартире Се Илуна, не имело смысла пытаться убеждать его в том, что Сун Лань ничего об этом не знал или расценивал вмешательство Лань Сичэня как невинное проявление альтруизма. Еще вчера, когда он сидел в машине в ожидании подходящего момента, чтобы обыскать дом, Сун Лань не сомневался в том, что доктору было поручено добить пациента, если тот придет в себя.
Все осложнилось гибелью Се Илуна. Все осложнилось еще больше появлением Вэй Усяня. Как ни старался, Сун Лань не мог сложить все эти смерти и воскрешения в единую последовательность событий, которая не рассыпалась бы на глазах, стоило к ней присмотреться поближе.
– Возможно, – очень ровным тоном сказал Лань Ванцзи. Теперь он смотрел на Сун Ланя в упор, слегка прищурившись, и явно что-то прикидывал. – О чем ты хочешь говорить с моим братом?
"И почему ты рассчитываешь выйти с этой встречи живым?" – читалось в его глазах.
– Я знаю, что они неплохо понимали друг друга – твой старший брат и губернатор. Достаточно, чтобы по ключевым вопросам законодательный совет голосовал чаще всего так, как это надо было британцам. Но сейчас в повестку опять протащили закон об экстрадиции, тот самый, который Роберт две недели назад положил под сукно. Я не думаю, что Лань Сичэнь не понимает, против кого этот закон направлен на самом деле. Я не думаю, что вы рассчитываете, будто вас он не коснется, когда китайцы начнут вывозить по нему людей.
Если Лань Ванцзи и заметил оговорку Сун Ланя, когда тот назвал покойного губернатора просто по имени, на его лице это никак не отразилось. Он слушал с отстраненным вежливым вниманием, вновь всецело погрузившись в свои мысли.
Сун Лань уже был готов встать и уйти. Не то чтобы он возлагал на эту просьбу слишком большие надежды, в конце концов…
– Я с ним поговорю. – Лань Ванцзи первым поднялся с места. – Дам тебе знать, если он согласится.
Кажется, осознал Сун Лань, он не понял, что сегодняшний поход к Теренсу не был услугой ему лично, – и решил, что обязан таким образом расплатиться. Ну, либо тут крылось что-то еще.
С Ланями никогда невозможно было сказать наверняка.
– Спасибо, – бросил он запоздало, уже в спину уходящему Лань Ванцзи. Тот если и услышал, то ничего не ответил: у него запиликал мобильник, он приложил трубку к уху и негромко с кем-то заговорил.
Сун Лань со вздохом посмотрел на свой кофе, так и простоявший нетронутым все это время. Остывшая бурая жидкость не вызывала ни малейшего желания пробовать ее на вкус.
Он вновь принялся перебирать в уме всех, кто мог хоть что-то знать про злополучный вечер на губернаторской вилле и с кем Сун Лань не успел еще поговорить. Кто мог что-то знать про чертов закон.
Внесли – и тут же проголосовали… Могли ли Роберта прикончить только ради этого?

Единственным, с кем Сун Лань не поговорил до сих пор, был Стивен Сяо.
Но он не мог к нему пойти без фактов. Без доказательств – с одними только подозрениями на руках. Что бы ни думал Сяо по поводу смерти Роберта, чем бы он ни был занят сейчас, Сун Лань точно знал одно: этот разговор станет для них последним. Прощальным, чтобы раз и навсегда расставить все по местам, прежде чем Сяо навсегда уедет из Гонконга. А значит – никакого совместного расследования, никаких обсуждений версий. Он должен был принести улики. И наконец развязать все узлы.
Один разговор – и на этом точка. Так будет правильно, сказал себе Сун Лань.
Ничего другого он не хотел.

Chapter Text

Пририсовать змее ноги

Вспомни, как в детстве учили направленной медитации, и сделай наоборот.
Не думай о машинах. Не думай о бензобаках. Не думай, что сломавшие хребет люди часто испражняются под себя. Не думай, что это последний запах, который ее окружал. От каждой такой мысли горло сильнее стягивает невидимая удавка. Еще немного – шагу не выйдет сделать без того, чтобы кто-то добрый не прочистил скрученные спазмом каналы. Если дать свободу воображению, каждое сраное облако над площадью Статуй будет напоминать обуглившийся покореженный седан. Вэй Усянь прикрыл глаза, растворяясь в шуме голосов. Секрет антинаправленной медитации, которую он изобрел пару часов назад, заключался вовсе не в том, чтобы ни о чем не думать. Достаточно было затормозить на месте, где еще не прихватило, и старательно его рассматривать. Сначала одинаковые черные принты на белых футболках: мальчик замер перед танком с пятиконечной звездой. Что-то они наверняка значили, откуда в Гонконге танки? Если верить Не Хуайсану, последнему японскому танку отрезал дуло тесаком его дед... но пятиконечная звезда означала красных. Белофутболочные парни, выглядевшие ровесниками Вэй Усяня, хотя он уже, кажется, не выглядел их ровесником, – столпились у стойки, откуда им одну за одной вытаскивали упаковки с содовой и банки с холодным кофе. Вместо денег – заговорщические взгляды, парню за стойкой явно хотелось бы надеть такую же футболку, но приходилось терпеть коричневую форменную курточку. У Сычжуя тоже не было футболки, но одну упаковку воды доверили ему. Их набилось в кафе человек десять – увлеченно галдящих, с одинаково торжественными и беспокойными лицами одновременно. Значит, свой выбор Сычжуй все-таки сделал...
Сведенное горло медленно отпускало. Клятва давала еще немного времени побегать. Главное было думать не о ней, а о том, как округлились глаза Сычжуя, остановившись на нем. Дурак, подумал тогда Вэй Усянь, что ж ты тво…
Взгляд Сычжуя уперся в спину Лань Ванцзи. Тот немедленно насторожился и начал оборачиваться.
– ...его не стоит вести в полицейский участок, проще сразу надеть на него наручники, – продолжал Тони, все еще ничего не замечая.
И тогда Вэй Усянь хлопнул кружкой с недопитым кофе о стол так, что капли забрызгали ладонь.
– Со всех сторон удачный получается ордер. Я бы на вашем месте держал его в розыске еще лет двадцать. Тогда он точно не помешает тихо и спокойно решать свои дела.
Лань Ванцзи неподражаемо дернул бровью.
– Кстати, Этан составил мне компанию на эту встречу, потому что хотел спросить, не ты ли вписал меня в Чункин, зарядив розетки прослушкой, – с широкой улыбкой выложил Вэй Усянь. Он впервые называл так Лань Ванцзи, с трудом сумел не запнуться. Возможно, никто кроме него и не заметил… зато Сычжую хватило времени благополучно скрыться за белыми футболками.
– Разумно, – с легкостью согласился Тони. Несколько секунд, переводя взгляд с Вэй Усяня на Лань Ванцзи, он явно колебался: кому из них отвечать. Но выбор здесь был очевиден и даже почти не обиден.
– Нет, я впервые слышу о прослушке в квартире, и о квартире я тоже слышу впервые. – Усмехнувшись, Тони качнул головой и добавил уже в сторону Вэй Усяня: – А зря.
– Удачи вам в участке, – сухо сказал он. Допил кофе в два глотка, поднялся и вышел прежде, чем Лань Ванцзи пришло бы в голову его остановить. Ни дать ни взять – чемодан без ручки из анекдота, неблагодарный притом.
Срочно нужно было затормозить, он заходил на второй круг. Не думать, отчего по дороге к площади Статуй сдавило горло. Не думать об участке, куда они пойдут заниматься тем, чем стоило бы заниматься ему самому. Не думать об огне. Не думать о треске, с которым мнется металл. Остановиться раньше, на выходе из кафе, схватить Сычжуя за плечо, прошептать на ухо:
– Что, прогульщик, развлекаешься? Да не дергайся ты. Я в твоем возрасте вообще ни в какую школу не ходил.
– Это кто? – тут же кивнул на него кто-то из ребят постарше.
– Он... со мной, – сдавленно отозвался Сычжуй.
– Это ты со мной, мелкий, – хмыкнул Вэй Усянь.
Ему тут же выдали в руки ледяную упаковку воды.

От торгового центра до площади Статуй идти было минут пятнадцать. За это время Вэй Усяня успели дважды ополоснуть негодующими взглядами. Во-первых, он понятия не имел, что такое Тяньаньмэнь и почему какую-то пекинскую площадь изображали на футболках в виде танка. Во-вторых, он, кажется, слишком сильно охренел, когда понял, что протестовать они собираются в двух шагах от Облачных Глубин, и машинально спросил: как они вам это разрешили?
К сожалению, вспомнить о том, что они потом возмущенно бухтели про демократию, никак не получалось. Срочно надо было переключаться на что-нибудь свежее, например, ядреный запах краски совсем рядом.
– Эй, ты, со змеями! Подержи!
Самый рослый из белофутболочных, очкарик, отзывающийся на имя Сэнди, сунул ему шест, на который тут же принялся наматывать скотчем кусок парусины. “Мы вас выбрали. Вы гоните нас на бойню” – подсыхало на нем, бессмысленное и беспощадное. На правой руке пониже локтя красовался искусно вытатуированный черно-голубым циферблат старинных часов, увитый розами, его венчал треугольник со вписанным внутрь глазом. Все это не значило ровным счетом ничего, ничем от наколки не веяло, сколько Вэй Усянь ни присматривался к смуглой коже. Выходит, его собственные выцветшие наколки значили для этого блаженного столь же мало. Возможно, бойкого очкарика на самом деле вырастили в пробирке. Их всех вырастили в пробирке, добрых полсотни человек, расположившихся перед единственным приземистым зданием окруженного небоскребами сквера. Само по себе оно смотрелось бы внушительно: гранитное, опоясанное колоннадой и широкими галереями, с округлым куполом и темно-зеленой черепичной крышей.
Но по соседству со сверкающими на солнце Глубинами, а еще монолитными многоэтажными глыбами напротив и сзади – старый фасад выглядел игрушечным. Протестующие расположились на газоне прямо перед колоннами – половина в футболках, другие в чем попало. Кто-то в рубашках и брюках, как Сычжуй, кто-то в драных джинсах. Почтенная старушка просеменила мимо по тротуару, таща на натянутом поводке упирающееся чудовище с приплюснутой мордой. Чем-то оно напоминало надменных бронзовых львов, застывших на ступеньках в полусотне футов отсюда… если бы их уменьшили до размеров ботинка, сплюснули и от души накачали коксом.
– Бедные дети, – проговорила старушка, а потом смерила Вэй Усяня возмущенным взглядом, будто ему, как самому старшему, следовало немедленно развести их назад, по пробиркам, подоткнуть крышечки, засунуть на лед. Это настолько развеселило, что горло перестало донимать. Когда Сычжуй ушел с готовым плакатом – отдавать его кому-то впереди, Вэй Усянь притормозил очкарика.
– Слышь, Сэнди. А где остальные?
– Остальные? – недоуменно переспросил тот.
– Ваши, остальные?
– Все здесь. – Он моргнул, в точности как раньше, после вопроса про площадь и танк. Хорошенький, глянцевый. С золотой сережкой в ухе. – Еще Кэрри с парой девочек листовки печатают. Но они не приедут, они белые.
– И больше здесь никого закон не ебет? – Вэй Усянь склонил голову к плечу, даже не пытаясь скрывать глумливую ухмылку.
– Ты с луны свалился? – Сэнди раздраженно поморщился. – Все готовятся к экзаменам, чтобы свалить с хорошим дипломом. И потом, этого до сих пор не было в новостях, значит, этого не существует. Они замалчивают закон, пока не протолкнут его во втором чтении. Губернатор бы никогда такого не позволил.
– Уверен?
– Он встречался с нами месяц назад. И не только с нами. Лондон готов нас слить. Уже тогда шли разговоры, что Пекин даст нашему законодательному совету последний шанс, а иначе всех разгонит после Передачи. Для них это будет дипломатическим поражением, проще теперь сыграть с Пекином в поддавки.
– Пекин. – Вэй Усянь фыркнул. – Кто такой Пекин?
Лань Ванцзи когда-то говорил, что китайская столица больше Гонконга раз в пятнадцать, а живет там впятеро больше народа. Эту цифру с трудом получалось вообразить, двадцать с хером миллионов человек в одном городе, а глянцевое недоразумение моргало здесь шелковыми ресницами, убежденное: все они хотят одного и того же, как сжатый кулак.
– Ты что, провокатор? – нашелся наконец очкарик.
– Не видишь, парень просто не местный, Сэнди, попустись. – На плечо опустилась легкая, но цепкая ладонь. – Листовки вон у ребят, всем привет и море поцелуев от девчонок.
Вэй Усянь подавил рефлекторное желание врезать под дых и повернул голову. Взгляд уперся в свободно болтающуюся на голой груди жилетку, под длинной цепочкой с кулоном темнел – и знакомо сквозил морем – семейный знак лотосов.
– Джеки, мы тебе футболку прихватили, – оживился очкарик.
– Ща подойду, – улыбнулся парень; разве что по глубоким ямочкам на обветренном взрослом лице можно было признать внука Одноглазого. Мо Пин мягко подтолкнул в сторону, к фонтану. Еще раз покосившись на Вэй Усяня с заметным подозрением, очкарик смешался со своими товарищами и снова принялся командовать, распределять листовки, совершенно бесполезные на вымершей по жаре площади. Избавившийся от плаката, в их с Мо Пином сторону пристально глядел Сычжуй, но не подходил. Ветер путался в кронах окрестных деревьев, тонул в дорожном гуле, не дотягиваясь до лица. Солнце плавило волосы на макушке, возможно, температуру в Гонконге тоже выкрутил на максимум Пекин. Хмыкнув, Вэй Усянь покачал головой и развернулся к Мо Пину.
– А ты нормально вымахал. Затормози, иначе Цзян Ваньиню придется смотреть на тебя снизу вверх, куда это годится?
В широко раскрытых глазах восторг смешался с недоверием. Рука дрогнула на плече и пропала, будто Мо Пину стало за нее неловко.
– Ты... Вэй Усянь, это ты! – зашептал он так громко, что даже под куполом должны были услышать.
Вэй Усянь рассмеялся.
– Давай, расскажи неместному парню, как вы тут живете.
– Ты не смотри, что их так мало. – Мо Пин то ли услышал кусок их разговора, то ли о чем-то догадался по его лицу. – Народ реально закопался в книжки и проекты, семинары, опять же, идут, но уже к вечеру ты не узнаешь эту площадь. Мы попадем в новости, а значит все узнают и про закон.
Тихий басок был насквозь пропитан гордостью, повторять Мо Пину в лицо вопрос про Ланей, чья охрана пока что равнодушно наблюдала за собранием на газоне, Вэй Усянь не стал.
– Змей в курсе, что ты здесь? – еще сильнее понизив голос, спросил Мо Пин.
– А ты как думаешь? – отозвался Вэй Усянь с прежней ухмылкой и потер руку – поджившие порезы с кодом на ней начали адски чесаться.
Разумеется, Мо Пин повелся. Легкость, с которой он переключился назад, на этот закон, о котором они узнали благодаря чьей-то подружке-стажерке, секретарше одного из депутатов, на бурную активность, которую они ночью развели, – намного лучше, чем любые слова Тони, говорила, насколько мирно стало в городе. И впрямь, откуда выросшим за последние годы детям было знать про змееголовых, если у тех же лотосов жизнь до того наладилась, что Мо Пину позволили идти учиться на Остров. Он спокойно сверкал семейной наколкой перед новыми друзьями, возил им листовки, искренне возмущенный подлостью Лондона, заигравшегося в большую политику, дружил с А-Юанем, которого считал Ланем. Чем глубже Вэй Усянь тонул в подробностях их планов на ближайшие дни – расклеивать листовки в метро, чтобы их увидело как можно больше едущих на работу и с работы, установить в сквере постоянное дежурство и доносить до всех, проходящих мимо, гибельность решения, которое вот-вот могли принять, – тем сильнее казалось: не будоражь он город с конца лета восемьдесят пятого, такая тишина наступила бы сразу после войны. Его железная уверенность, что город только и ждет, как бы вцепиться друг другу в глотки покрепче, ничем не отличалась от нынешней веры Сэнди в монолитное устремление китайского Пекина. Возможно, именно это ему тогда пытался доказывать Лань Ванцзи, призывавший вести себя потише, устроивший это ебаное перемирие с Цзысюанем, от воспоминания о котором в горле снова как будто проросли акульи плавники. Сглотнув вязкую слюну, Вэй Усянь запретил себе смотреть на лотос. Он разглядывал влажный ежик Мо Пина, заткнутые за ворот жилетки пижонские “рэй-бэны” в металлической оправе, змей на бицепсах, массивную пряжку ремня в форме тигриной головы... от него совсем не тянуло силой, вот что было странно. Парень был лотосом, с наколкой лотоса, но у него не было средоточия. Конечно, по нему еще с детства было ясно: не сможет. Потому его отец и отказался от них с матерью... и даже если бы Одноглазый остался правой рукой при дяде Фэнмяне, его внуку в прежние времена ни за что не набили бы семейную татуировку, а уж с тех пор, как Одноглазого отстранили от больших дел – об этом и подавно можно было забыть.
Как и об университете в сердце Острова. Зачем контрабандисту университет? Заводить себе друзей из пробирки, сдавать вместе с ними экзамены, волноваться из-за каких-то ебучих законов... что из этого приближало к морю?
– Почему ты назвался именем моего брата? – спросил Мо Пин.
У него могло не быть средоточия, но чутким пацан рос с самого детства, он чудом пережил пожар на Пристани и говорили, даже смог добраться до Мясного, сообщить о том, что случилось. Говорили еще, Осьминог запретил Мяснику вмешиваться. Вэй Усянь покачал головой.
– Это долгая история. Если вкратце, извини. Мне... надо было подумать, что это может тебя задеть.
Мо Пин поморщился, покосился в сторону своих друзей. Развернув плакаты, они выстроились в длинную линию по самому краю газона. Напротив собралось с десяток полицейских в летних рубашках с короткими рукавами. Это соседство Мо Пина с виду вовсе не тревожило.
– Да нормально все, я... не то чтобы хорошо его помню. Он же сбежал на материк, когда я еще совсем мелким был. Вроде загнулся потом где-то в Неспящем. Ты... виделся с ним там, да?
– Я не то чтобы хорошо помню, – чужими словами честно ответил Вэй Усянь. И проглотил все вопросы о лотосах, которые хотел задать. Важным сейчас был всего один. – А что там Арестант?
– Без руля, он же с нами не живет, он за мелким у Цзиней присматривает, в школу его возит, живет с ними. – Мо Пин резко посмурнел, потом обернулся, отыскал взглядом белую рубашку. – Они все в одну понтовую школу ходят здесь на Острове. Цзинь Лин в том же классе, что младший брат Сычжуя… если ты его знаешь.
Бывает, люди говорят как идут по прогнившим мосткам. С каждым словом ступают все неувереннее. Цзинь Лин… всякий раз, когда внутри все закипало, когда заканчивались все объяснения, нахера ему придерживаться идиотского договора с Цзысюанем, несмотря на всех подосланных в окрестности Неспящего убийц, – Вэй Усянь напоминал себе, что хочет рано или поздно увидеть сына сестры, увидеть улыбку, с которой она на него смотрит, убедиться, что она счастлива, или разнести все к хренам собачьим. Он смотрел на солнце, пока не потемнело в глазах, и только тогда горло стало печь меньше.
– Твою ж... – вдруг процедил Мо Пин.
Со стороны метро через сквер в сторону газона шла нестройная колонна, кто-то нес динамик, из которого горланила музыка, другие тащили красные флаги, большие и мелкие.
– Вряд ли их порадуют ваши листовки, – прищурился Вэй Усянь; мир все еще состоял из темных пятен и силуэтов, удобно бесформенный.
– Сэнди этого ждал. – Мо Пин подобрался, но как-то совсем иначе, чем сделал бы это любой ровесник Вэй Усяня с Пристани в середине восьмидесятых. В глазах по-прежнему не было готовности бить до полусмерти, скорее непонимание: а что тогда остается?
– Значит, Сэнди справится, – повел плечом Вэй Усянь. – Приведи мне Сычжуя, пока не началось. – Он качнул головой в сторону Глубин. – Иначе ему серьезно влетит.
Драки так и не случилось, и когда глаза наконец стали видеть яснее – стало понятно почему. С флагами и колонкой сюда приперлись такие же пробирочные подростки, разве что чуть победнее. Их собралось заметно больше, поэтому белофутболочных оттеснили с половины газона. Те отошли почти добровольно – как бы признавая за идейными противниками место под солнцем, – но потом стали препираться, в какой-то момент копы все же не выдержали и направились к ним, кто-то отделился из-под козырька Облачных Глубин – посмотреть поближе.
– Кому-то пора возвращаться в школу, – подмигнул Вэй Усянь Сычжую.
– Позвонишь после уроков, я расскажу. – Веским кивком Мо Пин пресек всякие попытки к сопротивлению и добавил, красуясь подобранными у кого-то словами:
– Все равно это не спринт, а марафон, еще успеешь.
Ему ощутимо не терпелось вернуться к своим, и одновременно раздражала близость легавых. Возможно, его тоже стоило бы увести отсюда подальше... но Вэй Усянь напомнил себе, что Мо Пин старше, чем был он сам в восемьдесят шестом.
И зачем бы Цзян Чэн ни дал ему лотос – Змей понимал, что делает.

Поиски коня по рисунку

– Вечно ты... – пробормотал Цзинъи, когда Сычжуй предложил отвезти их в тир. И совсем тихо, явно чтобы никто рядом не услышал, добавил: – Не хотел его брать с нами, так бы сразу и сказал.
– Я же сказал, что возьму вас обоих. – Зажимая телефон плечом, Сычжуй покосился на Мо Сюаньюя. До сих пор было совершенно непонятно, с какой стати тот решил лично проследить, чтобы Сычжуй доехал до колледжа в целости и сохранности. “Иначе как я смогу смотреть в глаза Лань Ванцзи”, – добил Мо Сюаньюй несокрушимым аргументом, пришлось брать его в машину. – Что, у золотого племянника теперь другие планы?
– А-Лин на Стэнли едет. Кататься на катере. И я бы мог поехать с ним...
Сычжуй поскорее свернул телефонный разговор, чтобы не воспитывать брата при посторонних, пока не слетело с языка, что семейный тир не ресурс для торговли с друзьями. В чем-то мелкому повезло гораздо больше, нехотя все же пояснил Сычжуй: он сам ни с кем из ровесников в колледже так и не смог сойтись близко. Его уважали – но сперва не за него самого, а за учителя и приемного отца, потом у Сычжуя долго не получалось сформировать средоточие, и Мастер Церемоний на год выдернул его из школы, чтобы не упустить бесценного в этом возрасте времени. Все приятели за это время обзавелись новыми друзьями, а он слишком привык сидеть с книжками… и ни с кем не делить внимание Лань Ванцзи, когда тот приезжал в Гонконг. Хотя вслух Сычжуй, конечно, сказал об этом совсем по-другому.
– Надолго он уезжал? – переспросил Мо Сюаньюй, безмятежно жмурясь от слепящего солнца.
– Раньше да, его месяцами не было, – кивнул Сычжуй. Он не рассказывал ничего такого, о чем не знали бы в городе, а следить за вопросами старшего брата Джеки по-прежнему было любопытно. Даже странно, как легко они поладили за несколько минут, по тону Джеки накануне это не казалось возможным. Но он смотрел на своего брата с явным обожанием, пусть и слегка разбавленным тревогой. Вряд ли их отношения раньше были слишком уж близкими, даже не обнялись толком ни разу, только в самом конце, у машины, провожавший их Джеки неловко замялся и Мо Сюаньюй первым развел руки, похлопал того по спине. Ты будешь дома вечером? – спросил Джеки на прощанье и получил в ответ широкую улыбку, означавшую примерно что угодно. Видно, не все с одинаковым теплом ждали Мо Сюаньюя дома, раз он предпочитал шататься по Острову, задумчиво разглядывая облака, отраженные в стеклах высоток.
– А этот Алекс всегда катается с ним?
– Конечно, – с легким недоумением отозвался Сычжуй. С тем же успехом можно было спросить, следует ли молния за громом. Алекс был правой рукой Лань Ванцзи, тенью и, наверное, лучшим другом. Если в своей жизни Сычжуй кому-то по-хорошему завидовал, то, пожалуй, ему.
– Большой у них теперь отряд?
Мо Сюаньюй не впервые нес околесицу, явно рассчитывая что-то получить из ее опровержения. Еще когда уходили с площади Статуй, он заявил, что не видит ничего страшного в законе про экстрадицию: раз уже попался в руки легавых, какая разница, где тебя прикончат – в местной тюрьме или в китайской. Провожавший их Джеки только хмыкнул, а Сычжуй повелся и битых десять минут объяснял: дело именно в размытой формулировке об “угрозе национальной безопасности”, в которую записали “организованную преступность, связанную с зарубежными элементами”. Таким образом, оказаться в списке на экстрадицию в Китай мог буквально кто угодно. Хоть Сэнди с его обширной зарубежной перепиской, хоть младший брат Мо Сюаньюя, ведь у Пристани наверняка никуда не делись с прежних времен контрабандные маршруты на Тайвань. Хоть сам Лань Сичэнь, тихо проронил тот в ответ и продолжил: что же Глубины так спокойно на это смотрят? Глубины делают то, что надо, – поджал губы Сычжуй, до которого дошло: все предыдущее было просто шуршащим фантиком, отвлекающим маневром. Будто нельзя было просто спросить по-человечески...
– На это тебе гораздо лучше ответит Лань Ванцзи, – сказал он теперь.
Мо Сюаньюй сладко зевнул.
– А ты, я смотрю, учишься у него разговорчивости.
– Я всему у него учусь, – без тени иронии отозвался Сычжуй.
До школы оставалось несколько кварталов, “тойота” уже тянулась вдоль старых колониальных фасадов Виндэм-стрит, над которыми нависали многоэтажные достройки последних лет. Телефон опять завибрировал в кармане.
– Братик, а сможешь отвести нас пострелять, ну, немного позже? Там… часов в пять? Мы бы тогда покатались и вернулись… – забормотал Цзинъи, стоило принять вызов. Мелкие, что с них взять. Вот перед Цзинъи вряд ли когда-нибудь встанет выбор, оставаться в семье или идти учиться в университет...
“Хочешь с нами?” – чуть было не спросил Сычжуй Мо Сюаньюя, но вовремя себя одернул. Еще одна примечательная особенность: человек, который с виду был на полтора десятка лет старше, умудрялся вести себя с ним почти как ровесник, бесить как ровесник и вызывать сочувствие как ровесник.
– Посмотрим, – сказал он в трубку. Покосился на циферблат часов на торпеде. – Ты почему не на занятиях?
– Да тут… – Цзинъи ощутимо замялся. – Ладно, я еще позвоню.
Значит, подрались.

В колледже святого Павла семейных детей не особо любили и, наверное, было за что. Они нередко прогуливали уроки – не потому, что хотели этого сами, просто накладывались домашние занятия, многочасовые медитации, формировавшие средоточие; они закономерно отставали после этих прогулов, им не хватало свободного времени для участия в спортивных играх, а позже – еще и клубах; все остальные сбивались в группы, ссорились, сбивались в новые группы, устанавливали иерархию, которую семейные потом наотрез отказывались признавать. У мелких все ухудшалось тем, что троих пионов, которые учились с ними на потоке, быстро подмял под себя внучатый племянник Сонного Циня. Уже никто не мог сказать, чего они с Цзинь Лином не поделили в самом начале – но с первого же класса все окружающие превратились в снаряды для холодных и горячих боевых действий. Порой за Цзинъи, неизменно принимавшего сторону Цзинь Лина, вступались Лани постарше, тогда за противоположную сторону вписывались пионы постарше, и так пока не доходило до самого Сычжуя, старше которого в колледже никого не осталось. Последний год их возня изрядно отравляла жизнь, иногда из школы звонили домой, и учитель неизменно задавал вопрос: этого можно было избежать? Цзинъи, конечно же, всегда отвечал: нельзя, – и выгребал по полной программе, и кому же потом до поздней ночи приходилось выслушивать все подробности?

– Значит, Сонный не любит Пристань... – услышав об этом, улыбнулся Мо Сюаньюй. Каждый волосок у Сычжуя на шее встал дыбом, хотя ничего особенного в этой улыбке не было. Мо Сюаньюй кивнул на узкую дырку между машинами – так обыденно, будто запарковаться там мог любой осел. И добавил:
– Хочешь, выйду, помогу?
Сычжуй не ответил, сосредоточившись. Нужно было просто почувствовать малолитражную “тойоту” как продолжение себя, не станешь же стукаться руками или ногами о посторонних. Лань Ванцзи удавалось вгонять родстер и не в такие места... еще Лань Ванцзи не обливался потом, когда сзади раздавались нетерпеливые сигналы. Пришлось все же просить Мо Сюаньюя о помощи, иначе Сычжуй елозил бы здесь до самой Передачи. Тот выбрался из машины, осмотрелся, засунув большие пальцы за ремень на вытертых камуфляжных брюках. Даже странно, как сильно одежда меняла этого человека. Вчера у больницы, когда Лань Ванцзи его привел, Мо Сюаньюй смотрелся жалко, ночью – жутковато, а теперь – неброско, но ощутимо опасно. От прищуренных, сосредоточенных на чем-то вдалеке глаз засквозило холодом – а ведь Сычжуй просто смотрел на него в зеркало заднего вида.
– Прости, мне пора. Выкрути еще левее – въедешь, – бросил Мо Сюаньюй, даже не наклонившись к открытому окну, и зашагал по Лоуэр-Альберт-роуд.
Сейчас он там убьет кого-то в двух шагах от школы, обреченно подумал Сычжуй, но стоило попытаться выскочить следом, как сзади еще ожесточеннее загудели: его машина по-прежнему перекрывала единственный свободный для проезда ряд.
И ведь Мо Сюаньюй специально это устроил.

Из щелей подпорных стен, окружавших колледж святого Павла, пробивались бенгальские фикусы, их свисавшие прямо с веток корни оплетали каменную кладку густой решеткой. Из-за этого и из-за высокой металлической ограды пионы понятно как окрестили школу. Сколько Сычжуй ни повторял Цзинъи, что обезьянничать за ними недопустимо, увидев его из-за ограды, тот немедленно сообщил – звонко, на пол-улицы:
– А-Лина из тюрьмы выгоняют!
За что немедленно получил от приятеля локтем под ребро. Они стояли на самом краю газона, надежно скрытые густыми кустами от остальных. Строгое викторианское здание с острой крышей, высокими окнами и темными эркерами построили на естественном холме, а потом еще несколько раз укрепляли под ним землю, так что разговаривать с мелкими с улицы приходилось теперь, слегка задрав голову. На мятой, изгвазданной в земле рубашке Цзинь Лина не хватало пары пуговиц, скулу Цзинъи украшала заметная ссадина.
– Опять пионы? – обреченно спросил Сычжуй. До железных ворот оставалась добрая сотня футов, он решил узнать обо всем заранее, чтобы было время подумать над тем, как реагировать, – пока будет огибать изгородь и подниматься к мелким по старой, выщербленной брусчатке.
– Его не коснется, – кивнув на Цзинъи, буркнул Цзинь Лин. – Я сказал, что он разнимал.
Он поморщился, копируя чужую манеру.
– Дядя там разбирается. Может, и не выгоняют еще.
Зависит от того, какой дядя, покачал головой Сычжуй. И на всякий случай покосился на окно директорского кабинета, но стекло было целое и ничем опасным оттуда не несло. Хотя как бы он почуял на таком расстоянии…
– Кто начал драку, я понял. А зачем? – Задавая вопрос, Сычжуй смотрел только на Цзинъи. Тот покосился на приятеля и мотнул головой.
– За дело.
Сычжуй мысленно перелистал Сунь Цзы, обреченно выделяя все места про выбор правильного расположения для победы. Не стоило и начинать с ними говорить с улицы. Видно же: взъерошенные оба, пахнут адреналином, все вокруг по-прежнему враги. Почему-то Сычжуй ни на мгновение не усомнился, что вчерашний сорвавшийся поход в тир с сегодняшней дракой связан напрямую. Не стал бы Цзинъи иначе сразу после нее звонить и спрашивать, а вдруг все-таки получится.
– Никуда не уходите, – вздохнул он и направился к воротам, раздумывая о том, что если учителю сейчас позвонят из школы, вместо тира что мелкого, что его самого ждет внеплановая серия отжиманий и никакого свободного времени вечером. Все же стоило объяснить Цзинъи: если золотой племянник водится с ним, только чтобы использовать островные связи как рычаг в сложных отношениях со своими пиончиками – ломаный цент такой дружбе цена.

Фею у ворот он увидел сразу, стоило завернуть по Лоуэр-Альберт-роуд, огибавшей колледж. Младшеклассники в форменных пиджаках с эмблемами школы – красным кругом в центре синего креста, и девизом внизу “Начало мудрости – страх Господень” – расходились с уроков, не обращая на ротвейлера никакого внимания. Значит, Тенцин уже был где-то поблизости. Он с самого начала показался Сычжую странноватым – щуплый, но без характерных для мигрантов с материка черт вырождения на лице, наоборот, симпатичный, пропорционально сложенный, – но память уже не могла подсказать, что было раньше: ощущение чего-то неправильного или слова Лань Ванцзи, когда тот услышал, что у племянника Цзинь Гуанъяо в семь с половиной лет есть целый личный телохранитель.
– Осторожнее с ним, – предупредил Лань Ванцзи. – Это лиса.
Так Сычжуй впервые в жизни узнал, что не на всех лис в Гонконге объявляют ночную охоту.
– Мы не Пристань, – сказал Лань Ванцзи, как будто говорил о чем-то совершенно очевидном. В его словах Сычжую впервые в жизни послышалось противоречие: Мо Тенцин сам вырос на Пристани, фамилию ему дал дед Джеки. Переспрашивать он постеснялся, зато вечером, набравшись храбрости, обратился с этим к учителю. К третьему часу подтягиваний и отжиманий не осталось никаких сомнений в том, что вопрос Мастеру Церемоний не понравился.
На следующий день, увидев Тенцина у ворот, Сычжуй не выдумал ничего более разумного, чем напрямик спросить у того: правда ли, что он лиса.
– Ты и сам лиса, – пожал плечами Тенцин. – Просто со средоточием. Херово это. Такие плохо кончают.
– Насколько плохо? – уточнил Сычжуй.
– Землетрясение помнишь? – ответил Тенцин вопросом на вопрос.
Сычжуй знал про землетрясение, разумеется. Он даже смутно припоминал накренившиеся дома, мимо которых бежал, чтобы вцепиться в черную, самую безопасную на свете штанину. Еще он знал, что никаких заметных ссадин или шишек у него на голове не обнаружили, но все равно посчитали детские приступы последствием сотрясения мозга. Еще он точно понял: ему сообщили нечто запретное. Чем вряд ли стоило беспокоить Мастера Церемоний.
В следующий раз Лань Ванцзи появился на пороге их дома неделю спустя.
– Я лиса? – спросил Сычжуй после того, как показал ему, что научился балансировать отдачу пистолета.
– Ты чувствуешь себя лисой? – отозвался Лань Ванцзи.
– Конечно, нет. – не задумываясь, ответил Сычжуй. Но потом все же спросил: – А как это?
– Не знаю, – качнул головой Лань Ванцзи. За это Сычжуй его с детства отдельно обожал. Единственного человека, который знал настолько много, что не боялся ответить “не знаю”.
Лиса – это пейоратив, сказал Лань Ванцзи, а потом пояснил, что означает слово “пейоратив”. Той ночью, в октябре девяносто четвертого, они впервые проговорили до рассвета. Приподнявшись из-за бескрайней водной глади, солнце коснулось позолотевших листьев виллы “Безмолвие” и стало ужасно жаль, что акварель с детства давалась Сычжую плохо, потому что ничего более красивого он в жизни не видел. За одно это, наверное, стоило бы поблагодарить Тенцина. Но Сычжуй сделался с ним крайне осторожен, потому что до сих пор не знал другого такого человека, отзываясь о котором, Лань Ванцзи не скрывал неприязни. Хотя сам же утверждал, что лисы бывают разные.
Два года Сычжуй присматривался, а потом все-таки спросил напрямую – все там же, в “Безмолвии”, в такую же прохладную, затянувшуюся разговором ночь.
– Хунвейбинов не за что любить, – отрезал Лань Ванцзи и долго смотрел на море.
Значение этого слова Сычжую уже не нужно было объяснять, но до сих пор он представлял их себе иначе. Да и по возрасту Тенцин едва ли подходил. Что в нем подкупало – с Сычжуем он сразу стал общаться как со взрослым, без лишней мягкости. В следующий раз они заговорили, когда Сычжуй решился расспросить о снах. От Лань Ванцзи он уже знал, что у лис были свои способы обращения с миром, который лежал за гранью.
– Тебе нельзя, – покачал головой Тенцин. И добавил, как будто этот разговор от прошлого не отделяло почти два года: – Я же сказал, херово это. Ты ничего по-нашему делать больше не сможешь. Твое средоточие для яогуаев – еда.
Жизнь, – вспоминая об этом, подумал Сычжуй, – череда бесконечных развилок, и далеко не на каждой стоит кто-то достаточно доброжелательный, чтобы пояснить: если ты выберешь одну дорогу, другая станет для тебя враждебной. Вот что пытался объяснить ему утром Лань Ванцзи, а он не послушал и все равно сбежал на протест, который оказался на поверку беспомощным сборищем мечтателей, неспособных даже листовки вовремя распечатать.

А Фея дрожала, это было плохо. Почти незаметно со стороны, мелко – напряженная каждой мышцей. Из раскрытой пасти на асфальт капала слюна. Не отрываясь, собака смотрела в одну точку – ниже по улице, вдоль ограды колледжа. Вышколенная на Пристани, как бы она ни хотела сорваться с места – наверняка не могла ослушаться приказа. Идеальным послушанием дрессированных Тенцином псов хвастались каждый по-своему и Джеки Мо, и Цзинь Лин; но добродушную, обожавшую ластиться к любому готовому уделить ей время Фею такой нервной Сычжуй видел впервые. Он остановился рядом с ней и еще раз, развернув правую ладонь наружу, попробовал прислушаться к происходящему вокруг. Сверху, из-за ворот звенели детские голоса. Ветер шелестел кронами деревьев. За спиной сигналили – у ворот скопилась обычная пробка из машин, разбиравших после уроков первоклашек. Никаких причин для беспокойства.
Тогда Сычжуй пошел в сторону, куда смотрела Фея – дальше вдоль ограды по Лоуэр-Альберт-роуд. Он на всякий случай достал телефон и нашел номер Лань Ванцзи, но кнопку вызова нажимать не стал. Узкий тротуар в одном месте, ближе к повороту, за которым дорога сильно забирала наверх, почти полностью занимал старый, наполовину продавивший себя сквозь ограду клен, он рос сразу на трех ярусах, оплетая камень мощным корневищем, вспучивая асфальт. Из-за ствола доносились негромкие голоса, напряжение Сычжуй уловил, еще не разбирая слов.
Он замедлил шаг, прислушался и выделил “...все, что знаю…” из невнятного потока звуков. Потом, сказав еще что-то, заглушенное мотором школьного автобуса, который как раз проезжал мимо, Тенцин добавил с необычной для него резкостью:
– Уходи.
Сычжуй глянул за спину – в этом направлении никто не шел. Черное пятно у ворот подрагивало в полуденном мареве, поднимающемся над асфальтом. Стоит ли идти дальше, спросил он себя, если даже верной Фее Тенцин приказал сидеть смирно? Из-за широченного ствола выглядывали край знакомой серой футболки и нога в камуфляжных брюках, заправленных в черный ботинок. Это и заставило сделать следующий шаг вперед.
– Я вижу, что ты ее не убивал, – устало сказал Тенцин в ответ на то, чего Сычжуй не расслышал. – Иначе клятва сожрала бы тебя за эти годы.
В висках опасно загудело, как обычно случалось перед приступом. С улицы словно слизали краски огромным языком, проступившая испарина на лбу казалась холодной слюной невидимого существа, наклонившегося над ними всеми рассмотреть внимательней. Ворона на ограде застыла его немигающим зрачком. Тягучую пленку застывших звуков прорвал наполненный отчаянием голос Тенцина.
– Я клянусь тебе, что не терял управления. Я бы голову скорее потерял.
Следом раздался тихий смешок.
– На твоем месте себя любой бы в этом убедил.
Стало ясно, почему так дергалась Фея. Мо Сюаньюй зажал Тенцина в угол между стволом и каменной подпорной стеной, почти полностью загораживая собой. С дороги, проезжая мимо, любой бы подумал: два человека просто разговаривают. Солнце сверкнуло на стали прижатого к горлу Тенцина ножа.
– Так чего ты ждешь? – Тенцин подался вперед, на коже под лезвием набухла алая полоса. – Убей меня, раз твоя клятва хочет крови. Сам увидишь, успокоится она после этого или нет.
Сычжуй замер, уверенный: любой резкий звук может сейчас оказаться тем, что прервет Тенцину жизнь. Вот чем от Мо Сюаньюя пахнуло, еще когда тот вышел из машины. Готовностью идти до самого конца. Он вдруг дернул головой в сторону вороны и непривычно властным, мертвенно спокойным тоном сказал:
– Пошла вон.
Неизвестно, что ее на самом деле спугнуло: Мо Сюаньюй или оглушительный собачий лай. Виски резко отпустило, краски прилили назад, стали ослепительно яркими и дробными, как в детском калейдоскопе. Фея неслась к ним по улице. Отпрянув, Мо Сюаньюй бросился через дорогу. Тенцин медленно поднимал ладонь к шее, глядя прямо перед собой. С диким визгом затормозила синяя “хонда”, Мо Сюаньюй вскочил ей на капот. Девочка на пассажирском сиденье завизжала. Сзади в них, не сумев остановиться вовремя, врезалась белая “ауди”. Мо Сюаньюй спрыгнул, добежал до ряда припаркованных автомобилей. Там его и догнала Фея. Навалилась со спины, прижала к асфальту. Сычжуй подавил рефлекторное желание зажмуриться. Длинные гудки в приложенной к уху трубке прервались спокойным: “Слушаю”.
Водитель выбрался из “хонды”, из “ауди” вышла белая женщина в деловом костюме. Они бы сцепились друг с другом, но между ними, словно их – возмущенных, ругающихся – не существовало, Лоуэр-Альберт-роуд пересек мужчина в плотном пиджаке цвета переспелой ежевики. Он впечатывал каждый шаг в асфальт с такой безудержной яростью, что у Сычжуя перехватило дыхание.
– Слушаю, – повторил Лань Ванцзи.
Мужчине хватило одного окрика “стой”, чтобы Фея снова превратилась из кровожадного чудовища в застывшую статую.
Из-за спины Сычжуя к ним бросился Тенцин.
– В колледже драка, – обреченно проговорил Сычжуй, глядя, как мужчина легко вздернул Мо Сюаньюя на ноги, а потом – то ли в ответ на что-то, то ли просто так врезал ему под дых. – У взрослых. Мо Сюаньюй пытался убить Тенцина, но ему помешал Цзян Ваньинь, и теперь, кажется, они куда-то собираются его увозить. Я пойду заберу оттуда Цзинъи...
Откуда там взялись мелкие, Сычжуй не успел заметить, но оба, ошалев от происходящего, крутились рядом с боссом Пристани лотосов, который тащил свою больше не упирающуюся добычу к черному внедорожнику, припаркованному чуть пониже. Фея трусила рядом с Цзян Ваньинем, с другой стороны от обвисшего у него на плече Мо Сюаньюя. Тенцин уже садился за руль, когда Сычжуй все-таки заставил себя сдвинуться с места, торопливо добавив:
– Я слышал, они собирались ехать на Стэнли после школы. Значит, катер лотосов, наверное, остался там.
– Молодец, – отозвался Лань Ванцзи и отключился.

– Ты все пропустил. – Цзинъи не отрываясь смотрел вслед сорвавшемуся с места внедорожнику. Сзади недовольный женский голос спрашивал у кого-то, запомнили ли они номера. – И я тоже все пропущу. Но это их личное дело.
– Охотиться за человеком на Острове? – Сычжуй накрыл плечо брата ладонью, мягко увлекая за собой в сторону машины.
– Какой же это человек. – Цзинъи дернулся, развернулся к нему с горящими от вовлеченности в чужую тайну глазами. – Они поймали самого Беспредельщика, понял? Змей Цзян наконец поймал Вэй Усяня!
“Землетрясение помнишь?” – некстати всплыл в голове давний вопрос Тенцина.
Она закружилась так, что пришлось незаметно придержаться за ограду.
А ведь всего час назад, продолжал Цзинъи, пионы подняли А-Лина на смех, сказали, он пиздит о том, что их берут во взрослый тир, и что Фея умеет ловить лис, и что лучше лотосов никто не умеет ловить лис. Они сказали, от А-Лина воняет рыбой, и от его матери тоже воняло, а уж как воняло от его другого дяди, убийцы собственной сестры... И как тут было не врезать, ну скажи, как?
На земле у ограды валялась ворона, конвульсивно подергивая лапкой.
Переборов отвращение, Сычжуй присел над ней, остановил ладонь в паре дюймов, проверяя ток ци, как учил Алекс. И почти сразу отдернул руку. Рефлекторно потянулся к корням, траве и коре, набирая побольше ци земли.
Птица давно была мертвой, но что-то упрямо шевелилось внутри, отчаянно пытаясь подчинить себе облезлый комок перьев.
Сычжуй поднялся и ударил по вороне всем, что собрал, добавив еще немного из средоточия. Птицу вдавило в асфальт, будто кто-то на нее наступил. Больше она не двигалась.

Сто выстрелов – сто попаданий

Из открытой пасти показалась слюна, тварь предвкушающе слизнула ее языком. Это же просто сгусток ци, как и все на свете, в который раз повторил себе Вэй Усянь, она же ничем не отличается от карбюратора, дороги и мелькающих деревьев, подумаешь, каких-то полторы сотни фунтов мускулистой ци-убийцы, чего тут бояться. Черная псина удобно заняла почти все заднее сиденье, зажав Вэй Усяня в угол, с другой стороны с трудом поместился притихший пацан. Машина неслась по серпантину, оставив школу, похожую на летний дворец ее величества далеко позади, как и муторную, впервые в жизни укачавшую пробку на выезде из центра. Высотки за окном давно сменились деревьями, но разобрать, куда ведет дорога, возможности не было. Взгляд, как намагниченный, не отрывался от долбаной собаки. Возможно, она завтракала железными якорями.
Жаркое дыхание почти заглушало единственный звук, доносившийся спереди – мерный перестук пальцев по кожаной обивке. Он начался, стоило Цзян Чэну захлопнуть дверцу – так, что задрожали стекла, – и ни разу не сбился с тех пор.

В детстве они засматривали “Крестного отца” до дыр, загодя разбирали на цитаты, мечтая поскорее дорасти до тех дел, когда сами смогут сказать: “на контракте будут либо его мозги, либо подпись”. Но Цзян Чэн недаром был сыном дяди Фэнмяня, чужими жизнями тот распоряжался без слов. Это случалось редко, и еще реже при них: когда Осьминог, выслушав кого-то, хмурился по-особому веско, медленно качал головой, как будто уже смотрел в глаза человеку с привязанным к груди камнем: ну что ж ты так. Теперь пальцы Цзян Чэна отбивали всякое желание шевелиться гораздо надежнее немигающих янтарных глаз его послушного чудовища.

Машину подбросило на ухабе, собака отвернулась. Вэй Усянь покосился в зеркало заднего вида на отмороженное лицо Арестанта, криво усмехнулся.
– Кто из нас начнет первым?
Псина низко зарычала, обнажив клыки до самых корней. Сердце снова истошно забилось на холостых оборотах.
– Я сказал, – с ненавистью бросил Цзян Чэн, не оборачиваясь. – Заткнись.
– Ты не представляешь, что дядя с тобой сделает. – Пацан беспечно потрепал тварь по загривку, как плюшевую игрушку.
– Ну почему же, – пробормотал Вэй Усянь, еще сильнее вжимаясь в дверцу. Открыть ее не было никакой возможности: первое, что сделал Арестант, когда они сели, – повинуясь взгляду Цзян Чэна, защелкнул блокиратор.
Горячая слюна из раскрытой пасти капнула на штаны.
– Уберись, а, – зашипел Вэй Усянь. – Бешеная скотина.
– Сам ты бешеный. Только дернись, и Фея перегрызет тебе горло, – пообещал пацан.
Вэй Усянь покосился на него, не сдерживая ухмылку.
– Ну и характер. В кого ты такой уродился?
– В своих родителей, – обманчиво спокойным голосом ответил за ребенка Цзян Чэн. – Которых он не успел узнать.
За время, что он поворачивал голову, Вэй Усянь трижды пожалел, что не откусил себе язык, когда падал. Он намертво успел забыть, кого здесь после уроков должен был забрать Арестант. Это просто по-прежнему не укладывалось в голове: надутый мальчишка – в его возрасте они уже вовсю учились водить катера, – сын крошечной, хрупкой Яньли... Их с Цзян Чэном, выходит, племянник.
Все, что он хотел и мог сказать, намертво пересохло в горле.
– Я знал, что ты вернешься до Передачи. – Твердым, шершавым как наждак голосом можно было бы шлифовать днище ”лунда”. Взгляд добела раскалял и без того душный салон. – Баошань ведь дала зарок нам не вредить. Для этого ей нужен ты.
– Он… – еле слышно донеслось от Арестанта. И больше ничего. Трусливая дрянь, когда Вэй Усянь заставил его смотреть себе в глаза, он говорил гораздо охотнее. Машина неслась по серпантину с невыносимой скоростью, низкая вибрация передавалась ногам, пальцы сами сжались в кулаки.
– Значит, так?
Цзян Чэн молчал, будто был способен располосовать его одним словом и опасался забрызгать ребенка. Даже псина поджалась, не сводя с хозяина глаз.
– Значит, так... – повторил Вэй Усянь. Яростные глаза засасывали его в тоннель, в конце которого – он уже видел это во сне – горел огонь. Нельзя было туда падать. Ты вправе обвинять меня в смерти Цзысюаня, покачал он головой. Ты по-прежнему вправе обвинять меня в смерти Яньли. Но какого собачьего хера...
Под смуглой кожей затвердели желваки.
– Зачем еще тебя прятали все эти годы?
– Понятия не имею. – Вэй Усянь широко улыбнулся. По искривившемуся лицу Цзян Чэна хорошо читалось желание сломать ему кадык прямо здесь. Может, всем так стало бы проще. Но он дал ебаную клятву и не собирался умирать, пока ее не сдержит. Разумный человек на его месте сейчас не стал бы злить Цзян Чэна. Разумный человек никогда не оказался бы на его месте. – С чего ты взял, что это она меня прятала?
– Ты не изменился, – процедил Цзян Чэн перед тем, как отвернуться.
Ему истошно хотелось возразить, но было нечем.

Ощетинившуюся светлыми высотками набережную Стэнли Вэй Усянь узнал не сразу, сколько бы он ошалело ни вертел головой по сторонам – не получалось зацепиться взглядом ни за одно знакомое место. Только лодки у изрезанной береговой линии остались прежними – мелкие, разноцветные, новые и облущенные, мерно покачивающиеся на воде. Солнечные лучи катались на волнах, путались в изумрудных молодых пальмах, высаженных по кромке набережной, оглаживали белоснежные спинки новых скамеек. От мозаичной бетонной плитки на месте потрескавшегося асфальта рябило в глазах. Цзян Чэн шел впереди, чудовище трусило рядом с Вэй Усянем, отбивая всякие мысли о возможном побеге. Ребенок тихо пыхтел за спиной. Перед ним до сих пор тянуло извиниться, но Вэй Усянь точно знал, что этим сделает только хуже. Пришлось последовать примеру мертвеца внутри, давно расслабившегося и отдавшего себя в руки чужой воли с той же легкостью, с которой отдавал тело морским волнам на рассвете.

Хаотичного рыбацкого рынка на площади Стэнли, куда упиралась набережная, больше не было. Почти на весь округлый мыс раскинулось трехэтажное здание торгового центра, на парковке которого они и оставили машину. Куда, интересно, делись отсюда те, кто раньше брал дань с прилавков? Вряд ли татуированные парни так же резво наезжали на магазины, закованные в броню мировых брендов. "Родственники по женской линии", вечность назад, еще до войны говорил о них Лань Ванцзи тем же тоном, каким на Пристани, бывало, поминали кур или гусей. Тогда это покоробило, как будто между собой и всеми, кто не сидел в сверкающих глянцевых высотках, Лань Ванцзи проводил непреодолимую границу. Только потом стало ясно, что граница была, но в другом: просто он делил людей на способных и неспособных гораздо резче и однозначнее, чем тот же Мясник.
– Только попробуй, – процедил в спину пацан, и Вэй Усянь осознал, что замедлил шаг, слишком глубоко задумавшись. Он покачал головой, вспомнив свою нелепую попытку удрать от собаки. Хорошо, что Лань Ванцзи этого не видел. Хотя какая разница, как будто Лань Ванцзи еще с ночи не знал, что от него осталось.

С востока к торговому центру подступала разросшаяся на склоне зелень, с юга площадь, как и прежде, обрывалась каменистым склоном, выглядевшим теперь еще одной дизайнерской конструкцией вроде фигурных клочков травы, высаженных то в одном, то в другом месте набережной. Вместо старых скрипящих под ногами причалов прямо от площади в море теперь уходил длинный узкий пирс, огражденный с двух сторон высокими железными перилами. У входа на него, сложив за спиной руки, чернела знакомая фигура в безупречном костюме. Вэй Усянь резко зажмурился и открыл глаза, но фигура никуда не делась. Слабый ветер тщетно пытался играть собранными в хвост волосами.
Это на Острове не изменилось. Что бы кто ни задумывал, Лани по-прежнему обгоняли всех на шаг.

Не доходя до пирса нескольких шагов, Цзян Чэн махнул рукой, и собака заступила Вэй Усяню дорогу, тихо рыкнула, стоило ему попытаться сместиться в сторону. Это не нуждалось в переводе, но пацан добавил:
– Ни с места. Фея, стеречь!
Лицо у него побагровело от напряжения. Такая же тонкая кожа была у Яньли, она чуть что заливалась краской. Какая разница, всплыла из глубины холодная, колючая как водоросли мысль, даже если Арестант и правда нечаянно выкрутил руль на скорости, даже если силам, запечатывавшим клятву, этого показалось достаточно… он обернулся на Арестанта, но тот застыл, напряженно всматриваясь в широкую спину босса, словно отчаянно пытался остановить его взглядом.
– Не поможет. – Вэй Усянь беспомощно покосился на псину и прикусил губу.
Почувствуй себя ящиком, груженым нашпигованными коксом бананами. Почувствуй себя ночным клубом в Чимсачей, который не поделили пионы. Почувствуй себя выбитым из рук ножом, к которому бросились с двух сторон.
Ну хоть горло опять перестало давить.

– С дороги, – потребовал Цзян Чэн.
Только тогда Лань Ванцзи обернулся.
– Он останется здесь.
– Все семьи поклялись его уничтожить.
Вэй Усянь приподнял брови. Об этом Лань Ванцзи почему-то предпочел умолчать, а ведь одно это могло объяснить попытку задержать его в Чункинских особняках...
– Я никому не клялся, – возразил тот по-прежнему ровным, лишенным всякого выражения тоном.
– Ты Гусу Лань, – в резком голосе Цзян Чэна звучала неприкрытая насмешка.
– Я отвечаю только за себя.
Какое-то время они взвешивали друг друга взглядами.
– Тогда не о чем говорить, – отчеканил Цзян Чэн. – По правилам ночной охоты это моя добыча.
– Ты объявил его мертвым десять лет назад. Ночная охота закончилась. По правилам теперь тебе придется объявлять новую.
– Не учи меня.
– Ты на Острове.
Собаке стало неспокойно, она заскулила, подалась вперед. Вэй Усянь снова осмотрелся, но если здесь и были другие Лани, окружать их никто не спешил. Белые туристы с площадки в конце пирса косились на спорящих с интересом, вряд ли разбирая их речь. Тенцин дернулся вперед, но не успел: Цзян Чэн отвел правый кулак, а в руке Лань Ванцзи блеснуло дуло. Выстрела не прозвучало, просто сила, летящая ему в лицо от удара Цзян Чэна, разбилась о его собственную силу. Блондинка в синей блузе попыталась было навести на них фотоаппарат, но смышленая подружка предостерегающе ее придержала. Трое идущих к пирсу рыбаков резко остановились, будто напоровшись на стеклянную стену. Цзян Чэн выбросил руку к небу, из наползающей на солнце тучи с тихим рокотом блеснула молния. Лань Ванцзи успел заблокировать ее дулом, отраженная, она ушла в воду. Сквозь приоткрытые веки Вэй Усянь ощущал их обоих ослепительно яркими сгустками ци. Но у родного для лотосов моря заемной силы вокруг у Цзян Чэна было в избытке. Как Лань Ванцзи собирался против него держаться…

Вэй Усянь с усилием отвел от них взгляд в поисках чего-то, что поможет прекратить идиотскую драку, и вздрогнул, уперевшись в Алекса. Тот стоял футах в двадцати, на краю летней площадки торгового центра. Поймав взгляд Вэй Усяня, Алекс медленно кивнул в сторону парковки. А потом внимательно посмотрел на собаку и засунул руку в просторный карман бежевой ветровки. Сейчас выстрелит, стиснул зубы Вэй Усянь, приготовившись бросаться в сторону. За это время, видел он краем глаза, Лань Ванцзи успел отбить еще один удар Цзян Чэна. Но никакого выстрела не последовало, зато тварь заметно расслабилась, обмякла, уронив голову на лапы. Рыбаки поспешно семенили прочь, семья туристов на летней площадке за спиной у Алекса отвлеклась от карты и выворачивала головы в сторону непонятной разборки. Алекс зашагал к парковке. Небо над их головами потемнело. В Лань Ванцзи полетела еще одна молния, теперь уже заметная обычным взглядом. Неловко отбитая, она оставила подпалину на крытой площадке, которой заканчивался пирс. “Рюгер” бесшумно выстрелил под ноги Цзян Чэну, вынуждая того отступить на шаг со сложенными и выставленными перед грудью руками.
– Стойте! – Арестант бросился к ним. Одновременно – с парковки донесся короткий гудок, и Вэй Усянь сорвался с места. Пацан заорал ему вслед. Мокрая спина мгновенно высохла от ощущения дикой, почти полоснувшей по хребту силы, которая вдруг рассосалась как не было. Значит, Лань Ванцзи как-то сбил и этот удар. Перепрыгнув низкое ограждение, Вэй Усянь бегло порадовался тому, что машина стоит совсем рядом, – ноги подкашивались. Неброский серый седан, уже развернувшийся к выезду, рванул с места, стоило захлопнуть дверцу.
– Он там... – хрипло начал Вэй Усянь, но Алекс качнул головой.
– Он знает, что делает.
Ни в боковом зеркале, ни обернувшись – ничего уже нельзя было разобрать, пирс наглухо скрыла густая листва высоких кустов.
– Какого хера он вообще здесь?
Сердце колотилось как бешеное – все сильнее с каждым поворотом дороги.
– Он спас тебе жизнь, – спокойно заметил Алекс. – Цзян Ваньинь охотился на тебя все эти годы.
– Что? – ошарашенно переспросил Вэй Усянь. До последнего хотелось верить, что ему просто показалось. Что Цзян Чэн, конечно, не в восторге, но... Он выбил сигарету из пачки, покрутил ее в пальцах.
– В Бирме, Лаосе, Таиланде, Макао, – перечислял Алекс таким же бесцветным, как и он сам, тоном.
– А ты об этом откуда знаешь?
– У нас тоже были дела, – отозвался тот и нажал на кнопку, опуская стекла. – Кури в окно, если хочешь.
– Ну да, – вместе с дымом выдохнул Вэй Усянь. – Тихий Хо...
Алекс долго молчал.
– Он не верил, что ты отдал приказ ликвидировать Тихого. Утверждал, что вы договаривались.
– Не знаю. – Вэй Усянь глубоко затянулся. – Я привел Вэнь Нина на ипподром. Я оставил его одного, хотя меня не раз предупреждали, что так не стоит делать. Понятия не имею, нахера я туда вообще поехал. Может, именно для того, чтобы все наконец слетело с катушек и перестало давить на мозги.
Сколько ни повторяй это – мысленно или вслух – все равно не получалось понять, как оно так вышло. Будто он последние несколько месяцев беспробудно пил, шатаясь от абсолютной уверенности, что все удастся удержать под контролем, до панического страха, что тело вот-вот расползется на частицы, распадется навсегда. А так хотелось успеть оставить после себя какой-то внятный след. Вэй Усянь затягивался без остановки, прикуривая уже третью сигарету, в глазах по-прежнему было предательски влажно. Поднявшись от Стэнли и завернув на Тайтхам-роуд, машина слегка сбросила скорость. Далеко внизу, под крутым обрывом, блестело озеро, со всех сторон запертое горами, их сизые пики тонули в облаках. Ни единого здания отсюда не было видно, будто они ехали назад во времени, с каждой милей отматывая лет по пять. Вэй Усянь успел забыть, что на Острове бывают и такие места. Захотелось выскочить из машины, скатиться кубарем с откоса, выбросить телефон, удостоверение личности, все к едреной матери выбросить из карманов и идти вперед, пока хватит сил. Горло тут же предостерегающе запершило, напоминая, к чему это приведет.
– Он не доложил про Вэнь Нина в Глубины. Ни три года назад, ни теперь, – наконец проговорил Алекс. Сразу стало ясно, куда он клонит. На Острове такое хорошо умели: смотреть на тебя как на говно, но снисходительно об этом молчать. Вэй Усянь выбросил прогоревшую до фильтра сигарету в окно и пожал плечами. В гробовой тишине они оставили парк позади, добрались до Чхайвань-роуд, справа показались три одинаковые многоэтажные свечки, торчащие в листве, как мачты гигантского корабля.
– Так сам за него доложи, – вздохнул Вэй Усянь. – Если считаешь, что он подставляется. Я не просил меня спасать там. У вас наверняка дохера дел, так занимайтесь ими и оставьте меня в покое. Высади меня. Или я пока в заложниках?
Алекс покосился на него и мягко затормозил сразу за двухэтажным синим автобусом.
– Ты видел, до чего это уже дошло. Если не остановишься, будет только хуже.
– Мне все так говорили, – кивнул Вэй Усянь. – Бывай здоров, спасибо за собаку. Крепко целуй его от меня… если захочешь.
Вот это, последнее, было совсем лишним, злился он на себя все то время, что бежал за автобусом и самым дурацким образом махал руками, пока водитель не сжалился и не остановился. На дне накладного кармана завалялись бледные, почти вылинявшие, возможно не раз постиранные пятьдесят долларов. Вот чем он был для Лань Ванцзи, случайно обнаруженным куском старой жизни, за которую тот по привычке принялся отвечать, как отвечал за А-Юаня все эти годы, как отвечал за все живое, оказавшееся под рукой. Разумеется, сгружая сдачу в карман, улыбнулся Вэй Усянь, Алекса это раздражало. В каждом его слове читалось желание как можно скорее оставить расползающуюся в руках купюру кому-нибудь на чай. Забравшись на пустое сиденье у окна, Вэй Усянь прислонился виском к подрагивающему, разжаренному солнцем стеклу и совсем не удивился, когда почувствовал, что звуки стали меняться. Исчез рев мотора и гул голосов. Исчез металлический лязг на каждом ухабе. В нос ударил свежий запах скошенного сена. Мы будем ехать до тех пор, пока не упремся в Вэнь Нина, сонно подумал он – и скрипящая деревянная бричка, запряженная волом, тащилась сквозь палящий день по пыльной дороге, а он блаженно спал, зарывшись в стог лицом, пока за плечо не потрясли.
– Слезай, – сказал старик, неуловимо похожий на Одноглазого. – Вона там его ставка.
Смеркалось. Вокруг каменных руин горели костры. У них сидели солдаты с одинаковыми, смазанными наполовину лицами, которые наполнялись чертами только если прицельно посмотреть. Кто-то возился с разодранной кольчугой, кто-то точил меч, кто-то пил из фляги, кто-то жадно вгрызался в жареного кролика, жир тек по грязным пальцам. Вэй Усяня они не замечали, он шел между костров, как призрак – до черного шатра. Такие же безликие часовые отдали честь алебардами.
Стало ясно, почему Вэнь Нин раньше говорил, что в городе ему скучно. Здесь он стоял над картой, закованный в кольчугу, рядом на столе лежал черный шлем, расписанный золотом.
– С кем воюешь хоть? – Вэй Усянь утер липкий пот – снаружи парило еще хуже, чем наяву.
– С врагом, – серьезно ответил Вэнь Нин. – Будешь?
В его бурдюке оказалось терпкое, пробирающее вино. Вэй Усянь не останавливался, пока залпом не выхлебал половину.
– Не набирайся, скоро выступаем, – предупредил Вэнь Нин, от его слов вино приятно согрело изнутри, разожгло желание никуда отсюда не уходить, ввязаться в бой, рубить мечом направо и налево до тех пор, пока рука не перестанет слушаться, месить сапогами грязь, не отличая ливня от текущей по лицу крови, потом напиваться, празднуя победу, разучивать с его солдатами походные песни, наполнять каждого из них постоянным, собственным лицом снаружи и изнутри.
– Ни хера себе вяжет… – пробормотал Вэй Усянь, еще немного – и он утонул бы с головой, начисто позабыв, зачем пришел.
Вэнь Нин довольно улыбнулся.
– Ты мне нужен. – Вэй Усянь с сожалением покосился на бурдюк в руке, но больше глотать из него не рисковал. – Ты обещал отвести меня к сестре.
По шатру зашелестел дождь.
– Пойдем сейчас, – потерев подбородок, кивнул Вэнь Нин. – Все равно погода так себе...

– ...просыпайся, кому говорю. Конечная! – рявкнули в ухо, выбивая оттуда зыбкую память о словах “встретимся на вокзале”. Вэй Усянь зажмурился от нещадно бьющего по глазам солнца. Во рту по-прежнему сохранилось терпкое послевкусие молодого вина, спину от неудобной позы заклинило. Он пробормотал что-то нечленораздельное, вывалился из автобуса и долго искал вход в метро, все еще наполовину погруженный в чужой сон бесконечного сражения с кем-то очень опасным, почти непобедимым. Затянутые корочкой порезы на руке снова нестерпимо чесались, он потер их и уставился, будто видел впервые. Пять-четыре-восемь-три-шесть-ноль. Не стоило пока ломать голову над вопросом, зачем кому-то понадобилось отдавать ему папку с документами. Проще было сперва понять, кто мог это сделать. Прежде, чем Вэй Усянь подвис над этим всерьез, в вагон набилось столько народа, что перед глазами поплыло и показалось: они все такие же размытые, как солдаты Вэнь Нина, каждый со своей крошечной озабоченностью, одинаково бессмысленной. Плотная толпа сдавила со всех сторон и мариновала несколько остановок, за это время он несколько раз успел задремать, но ничего толкового не увидел. В прошлый раз он катался в метро лет в шестнадцать, изрядно поддатый. Они ехали одни на весь вагон – с Цзян Чэном и Не Хуайсаном, и кто-то окрестил его подземным лимузином, а кто-то сбил горлышко игристого ножом, совсем запамятовав, что бутылку они везли распивать на Острове, это было в ту зиму, когда Не Хуайсан впервые учился у Ланей стрелять, но его старший брат отбил пулю тесаком, пришлось отпаивать его, безутешного, и обещать, что в следующем году все наверняка получится. Потом они удирали от копов, трезвея на ходу, потом Вэй Усянь чуть не свалился в море с набережной. Цзян Чэн успел схватить его за шкирку, но он, кажется, так и не признался, что потерял равновесие, убеждая всех, что просто хотел искупаться, потому что стало слишком душно. Ночь выдалась не по-январски теплая, из каждой щели тянуло весной, со встречи с Лань Ванцзи на Женском рынке и месяца не прошло, поэтому к ней рано или поздно приводили все пьяные разговоры, тем более, что Не Хуайсан впервые столкнулся с ним на стрельбищах, попытался подружиться, как с нормальным человеком, но ни хрена хорошего из этого не вышло. Я его сделаю, пообещал в ту ночь Вэй Усянь – наполовину от искренней обиды за друга, наполовину от собственной, – и с тех пор стал учиться стрелять как бешеный, будто глубоко внутри себя уже тогда понимал: ни на что неравное себе Лань Ванцзи не обратит внимания, как и на Женском рынке не обратил.

Квадратная пятиэтажка на севере Санпокона сверху должна была выглядеть точкой над “i” – вытянутая цепочка широких складских помещений примыкала к ней почти вплотную. От окрестных жилых кварталов их надежно отрезала многоуровневая развязка двух крупных трасс.
– Развозить должно быть удобно, – пробормотал Вэй Усянь, оглядываясь. Пацанва у крайнего склада вроде и резалась в карты, но недобро косилась в их с Вэнь Нином сторону. – И чужие незаметно не пройдут.
Вэнь Нин пожал плечами, его, как и раньше, мало интересовали чужие. Он бегло нажал цифры на кодовом замке, первым прошел в тесный, темный подъезд, пропитавшийся запахом ароматического масла. Весь первый этаж был отгорожен от лифта тяжелой общей дверью с вывеской “Массажный салон”, которую подсвечивали мелкие диоды. Из-за нее доносилась негромкая китайская музыка. Пока ждали лифта, Вэй Усянь спросил:
– Откуда они здесь клиентов берут?
Откинув капюшон, скрывавший лицо, Вэнь Нин повернул голову на вывеску, будто видел ее впервые. Татуировки пошли волной по лицу, когда он поморщился:
– Из центра едут.
– И кто там внутри? Козы, куры, малолетки?
– Да нет. Треплются они. Друг с другом.
Лифт с лязгом остановился, но дверь не открылась сама. Она тоже – Вэй Усянь видел такое впервые – запиралась на ключ. Вся конструкция выглядела громоздкой, заметно старше этого дома. Под мутным стеклом натужно прокручивались цифры, пол подрагивал под ногами. Не Хуайсан бы удавился за такой лифт, нагнал бы сюда своих киношников. Скорее всего, дом стоял с незапамятных времен, все снесли вокруг, когда прокладывали трассу, а его почему-то не тронули, просто покрасили, привели в порядок окна и балконы. Но как же должен был измениться город, чтобы Вэнь Цин – после всего случившегося в восемьдесят шестом – решилась поселиться севернее Бондари-роуд… лифт остановился, Вэнь Нин потянул на себя дверцу. Перед ними блеснула толстая решетка с навесным замком. Открыв ее массивным ключом, одним из пяти на связке, мелькнувшей в ладони, Вэнь Нин прошел дальше – к еще одной решетке, такой же старой с виду, как и лифт, отделявшей половину этажа. Кто-то врезал туда новый, заметно выступающий цилиндрический замок. Еще два ключа потребовались, чтобы открыть обитую черным дерматином входную дверь без номера.
– Сестренка нечасто выходит, – пояснил Вэнь Нин в ответ на его озадаченный вид и впервые пропустил вперед.

Плоский аквариум занимал целую стену прихожей и тянулся почти до самого потолка – живые обои с янтарными, изумрудными, ультрамариновыми рыбками, колышущимися водорослями, каменными замками на дне. Подсвеченные мягкими напольными лампами, они отражались в зеркальном шкафу напротив. Внезапно обрушившаяся на плечи прохлада на мгновение заставила поверить, что он снова не заметил, как заснул – чтобы проснуться на морском дне. В крупный шершавый кафель на полу врезали несколько прямоугольников из толстого стекла, под которым белела галька. Все это было ярко, вызывающе красиво. Наверное, современно. Так могли бы обставлять квартиру на Острове, а не в занюханной пятиэтажке на краю Санпокона. Под кем же она здесь оказалась…
– Что, сестренке есть от кого прятаться? – осторожно спросил он, поймав отражение Вэнь Нина в зеркале, прежде чем проходить вперед.
– У нее есть я, – отозвался тот. Змеи и символы на лице снова пришли в движение, что-то в них было неправильное, не зря они так притягивали взгляд. – Она просто… не любит выходить.

По Вэнь Цин это было заметно. Она показалась на пороге гостиной – в светло-голубом шифоновом платье, спадавшем почти до колен. На щиколотке сверкала золотая цепочка с крошечной жемчужной подвеской, нитка крупного жемчуга окольцовывала шею. Длинные шелковистые волосы были уложены в причудливый узел, оплетенный десятком мелких косичек. Вэй Усянь с трудом ее узнал.
– Наконец я вижу кого-то бледнее меня, – улыбнулся он. – Значит, не все еще потеряно.
Перламутровые бледно-розовые губы дрогнули в подобии ответной улыбки.
– А-Нин, спустись к девочкам, принеси вина.
Вот кто, должно быть, ухаживал за ее волосами. И безупречными, хоть и короткими, как прежде, ногтями. И шелковистой, без единого изъяна кожей. Вэй Усянь прищурился, проходясь по огромной, заметно больше, чем у покойного доктора Се, гостиной. Тут несколько комнат, наверное, соединили в одну – имевшую теперь окна на три стороны сразу. Все они были плотно зашторены, мягкий свет сочился одновременно от встроенных в пол ламп и высоких торшеров. В кадках, горшках и вазах цвели и пахли десятка три разнообразных растений, большей части из которых Вэй Усянь никогда не видел. Несколько квадратных вазонов свисали с потолка, оплетенные медным проволочным каркасом, тени от змеящихся почти до пола лиан плыли по залу длинными волнами. На белый ковер, брошенный между угловым диваном и двумя креслами, даже неловко было наступать ботинком. Вэй Усянь и не стал.
– Неплохо у тебя.
– Не жалуюсь, – сухо, совсем иначе, чем при брате, отозвалась Вэнь Цин. Хлопнула невесть откуда взявшимся в руках портсигаром, закурила. Надежды на хороший разговор таяли, как тот внезапный снег, под которым Вэй Усянь совершил одну из самых больших глупостей в своей жизни, соглашаясь из-за Лань Ванцзи на перемирие с Цзинями, пожимая Цзысюаню руку.
– Я думал, ты скажешь, что рада меня видеть, – развел он руками. – Нас обоих годами считали мертвыми, мы оба живее, чем многим бы хотелось... это вроде как должно роднить.
Она смерила его тяжелым, потухшим взглядом.
Старше этого дома, старше этого города. Даже Баошань ни разу так не смотрела.
– Я могу тебе соврать, но поклялась этого больше не делать. Сядь.
Вэй Усянь послушно опустился в серое глубокое кресло. Поджал ногу к груди, упер в колено локоть. Рассматривал ее несколько секунд, покачиваясь. Выпуская мертвеца поздороваться. В Неспящем Вэнь Цин панически боялась мертвеца. Она его, кажется, так и назвала первой – то отмороженное состояние, в котором Вэй Усяню было все равно, кого убивать и зачем, рассыпается ли мир, сохранится ли средоточие.
Теперь она сама была почти такой же.
– Вэнь Нин мне все рассказал утром. Зачем ты подставил его под Ланей?
– Что? – От удивления он чуть не выронил сигарету.
– Ты отправил его в квартиру, куда потом привел Лань Ванцзи.
Что-то в нем по-прежнему тянулось оправдываться перед ней, это отдельно злило.
– Он убил Се Илуна под носом Лань Ванцзи, – улыбнулся Вэй Усянь. – Так кто из нас подставил его под Ланей?
Вэнь Цин спокойно выдержала его взгляд.
– Давай с начала. – Кривая улыбка стекла с лица, он достал сигарету. – Кто заказал доктора?
Вздохнув, она покачала головой.
– Ты знаешь, как это работает. Нанимателей не называют.
– Я не представляю, как это работает. – Сигарета легко сломалась в кулаке. – Я до сих пор не могу представить, что ты превратила родного брата в наемного убийцу.
– Это ты научил его убивать, – холодно сказала Вэнь Цин. – Это ты превратил его в существо, не способное жить без чужой смерти. Это вы с Баошань подсадили его на сны, которые хуже опия жрут все, что осталось от его мозга. Чего ты теперь от меня хочешь, Вэй Усянь?
За спиной щелкнули один за другим дверные замки, один четыре раза, другой дважды. Как шесть осечек подряд, целый барабан.
– Не бери заказов в ближайшее время. Может плохо кончиться.
– Не твое дело, – отрезала Вэнь Цин.
И с усталой улыбкой поблагодарила брата, который подал ей наполненный до половины пузатый бокал. Оставив поднос с графином и хрустальной плошкой, наполненной орехами, рядом с ней, Вэнь Нин дошел до его кресла, выдвинул из подлокотника подставку – хотя Вэй Усянь давно качнул головой, давая понять, что не станет пить. Это выбило из колеи гораздо сильнее, чем все остальное. Вэнь Нину не нужно было его видеть, чтобы понимать, чего он не хочет. Они были связаны намертво с тех пор, как Вэй Усянь поднял его из-за грани.
– А губернатора, Вэнь Цин, – глухо проговорил он первое, что пришло в голову – просто чтобы выиграть время, – кто заказал тебе губернатора? Это один и тот же человек?
Вэнь Цин отпила вина. Сбросив ветровку, брат удобно устроился на ковре у ее ног. Такое же послушное, спокойное до поры до времени темное пятно, как хищная тварь Цзян Чэна. Теперь, когда свет наконец падал на его лицо и руки, стало ясно, что с ними не так. У Вэнь Нина стало гораздо больше татуировок. Где-то они искусно дополняли старые, где-то перекрывали, формируя новый узор. Он вышел гораздо рациональнее прежнего, который Вэй Усянь в свое время наносил стихийно – где-то по наитию, где-то отчаявшись, – и теперь смотрелся сплошной оплетающей тело чешуей.
– Перестань ходить вокруг да около, я знаю, зачем ты здесь. Что ей от нас надо?
Пришлось заново прокрутить в памяти прозвучавшие звуки, складывая из них слова, но смысла в них все равно не прибавилось.
– Что?
Она усмехнулась. Прикинула что-то, качнув бокалом.
– Мы не стали трогать губернатора, это слишком. Но я могу ответить тебе, кому понадобилась его смерть. Сразу после того, как ты скажешь, чего хочет твоя бабушка. Зачем она прислала тебя сейчас?
– Меня никто не присылал.
– Рассказывай. Даже он, – Вэнь Цин кивнула на брата, медленно мявшего в пальцах край футболки, – не мог тебя найти. Кто еще, как не она, тебя прятала? В прошлый раз она врала, что пришла в Гонконг мстить Ланям.
Усмешка дрогнула, показалась трещиной, которая вот-вот расколет фарфоровое лицо до самого виска.
– Но с Ланями все в полном порядке, только на нас объявили охоту. Всех остальных наших перерезали как цыплят. Зачем ты потащил его тогда на ипподром? Их можно было спасти…
– Это я потащил его на ипподром! – Вэнь Нин вскинул голову. – Старшая хотела, чтобы он умер. А я не хотел.
– Помолчи.
“Ты сам виноват, – бросил он ночью с вызовом в лицо Лань Ванцзи. – Тебя там не было. Вместо тебя пришел охотник.”
Вэй Усянь покачал головой, дотянулся до вина. Оно горчило на языке.
– Чего она хочет теперь? – Голос Вэнь Цин долетал из-за такого же толстого стекла, как то, в прихожей, накрывавшее гальку. Из-за зеркала. Из-за грани. Он тряхнул головой, возвращаясь обратно. – ...в городе все на ушах, у Цзиней выборы через неделю, китайцы придут через полтора месяца. И тут ты всем говоришь, что очнулся в квартире, где я варила три года назад. Спасибо же. Не придумал цели покрупнее?
Он осушил бокал, спустил ногу с кресла. Взгляд снова заклинило на руках Вэнь Нина. Он бы не мог набить себе новые наколки сам. Или мог? Вэй Усянь покачал головой. Кто бы это ни сделал – он сам, его сестра, какой-то посторонний доброжелатель, да хоть сама Баошань – теперь Вэнь Нин управлял собой сам.
Хорошо бы еще сам...
– Лань Ванцзи считает, что следующий заказ станет для него последним, – кивнув на Вэнь Нина, Вэй Усянь поднялся. – И имей в виду, что эфедрин скоро закончится. В больничке больше некому выписать новые накладные. Бывает... – Он пожал плечами. – Заработала в одном месте, проебалось в другом. Для кого бы ты теперь ни варила, ему очень скоро придется объясняться с Ланями. Угадай, на кого удобнее повесить всех собак.
Вэнь Цин вздохнула и прикрыла глаза.
– Возвращайся к Лань Ванцзи, – без прежней злости сказала она. – Рядом с ним тебе будет безопаснее.

За дверью подъезда не было декоративных рыбок, а вода была – в каждом глотке воздуха. Тяжелого, удушливого, забитого выхлопными газами. Ведь можно упороться там, за гранью. Построить Гонконг со всеми его небоскребами, гольф-клубами, виллами, садами, рынками, петушиными боями, лапшичными, игровыми залами, дешевыми многоэтажками, глядящими в окна друг другу, пробками, вокзалами, ночными клубами, наркопритонами, блядюшниками, построить и разносить каждый раз по-новому. Бомбить метеоритами, заливать лавой, запускать Годзиллу, ронять Звезду Смерти, поднимать армию мертвецов, наконец. Хуже опия, сказала Вэнь Цин, как будто ее собственное существование в роскошной квартире под семью замками было хоть чем-то живее бесконечной войны ее брата.
– Не обижайся на нее, – проговорил Вэнь Нин, опускаясь рядом на бордюр. – Она просто боится.
– Кого она боится?
– Нет. Ей некого бояться. У нее есть я. – Даже под надвинутым на лицо капюшоном было видно, как он хмурится. – Она... просто боится. – Вэнь Нин постучал себя по груди. – Здесь. Откладывает деньги, обещает, что скоро уедем. Но никуда она не уедет. Она боится ходить.
– Она много пережила. – Вэй Усянь затушил окурок о подошву. – Подбросишь меня к метро?

По дороге мелькнула шальная мысль – выйти на Яматее, прогуляться по рынкам, дойти до Башни Феникса. Сказать охране: меня тут ваш босс пригласил заходить в любое время. Подняться на лифте, из-под неплотно прикрытых век рассмотреть в холле густую вязь, растекающуюся от амулетов на удачу и деньги, деньги, деньги. Выпить с Гуанъяо – он наверняка первым делом усадит за стол, Цзини не умеют по-другому. Спросить, когда в груди потеплеет после второй: ну что, помогла тебе та пустая бутылка змеиной водки, которую ты невзначай прихватил со стола, когда мы прощались, что-то про меня узнать?

Он даже поднялся, но так и не вышел из вагона.
Память оцарапала чужим предупреждением: “если не остановишься, будет только хуже”, а потом опять до черноты в глазах перехватило горло.

Chapter Text

– Твой приезд лучше отложить, – сказал Арестант. – На пару недель.
– Ты охренел, – засмеялись в трубке. Но когда он ничего не ответил, Прасет вмиг посерьезнел. В свободной руке – в этом Арестант не сомневался – уже возник кастет, у тайца это выходило само собой всякий раз, когда он напрягался. – Что у вас там стряслось?
– Ничего. Семейные дела. – Он постарался, чтобы это прозвучало как можно более ровно. – Босс сам перезвонит. Чуть позже, как только освободится. Я просто заранее хотел предупредить.
Пауза затянулась на пару секунд.
– Тэн. – Выговаривать имя Тенцина целиком таец за все эти годы так и не научился. – Ты же скажешь, когда нужна будет помощь.
– Как ты – когда у тебя начались терки с лаосцами в прошлом январе?
Прасет беззлобно ругнулся сквозь зубы.
– Нет. Не как я в прошлом январе. Просто позвони.
– Это семейное, – негромко повторил Арестант. – Неделя-другая, не больше.

Он выдохнул, закончив разговор. Закрыл глаза, провел ладонью по шершавой каменной стене, ограждавшей Большой Дом от внешнего мира, потом запрокинул голову, глядя в небо. Тучи, днем обещавшие проливной дождь, разошлись совершенно внезапно, как будто пацаны устроили стрелку, посмотрели друг на друга, переглянулись – и вместо хорошей потасовки разъехались с обещанием вернуться в следующий раз, если что.
Прасет не был проблемой. В Гонконг он собирался не по делам, а просто покутить, как обычно наезжал раз в полгода. Пошляться со Змеем по барам, сгонять в Макао поиграть в казино. Арестанту нравилось, когда он приезжал. Это были особые дни, почти как отпуск, только еще лучше. За последние три года он пропустил только один приезд тайца, но в тот раз его даже при А-Лине подменил Ю Фэн: у Бетти были первые роды, тяжелые, щенки родились недоношенными, из помета удалось спасти лишь двоих, и кормить сука отказалась. Арестант носил их на груди неделю, поил из пипетки, сам почти не спал. В какой момент на Соко-тоу к нему присоединились босс с Прасетом, он толком даже не заметил… Таец ржал потом, когда уезжал, говорил, что теперь точно знает, почему не станет заводить детей. Змей тоже посмеялся, сказал, что на месте Прасета он бы как раз подумал: ему лично показалось, что из того получился бы отличный отец – вон, даже щенки подтверждают.
Так что и тот приезд по итогам оказался не совсем уж пропащим.
А теперь все откладывалось на непонятно когда. Вэй Усянь мог бы – уж если ему так захотелось воскреснуть – сделать это хотя бы неделей позже. Интересно, сколько еще чужих планов он порушил одним своим появлением? Арестант не сомневался, что немало. Иначе и Цзинь Гуанъяо вряд ли приехал бы на Лантау сегодня вечером.
Сунув мобильник в карман, Арестант медленно побрел обратно к дому. В гостиной со старшими остался А-Лин, но босс в любую минуту мог захотеть продолжить разговор с шань-чу Ланьлин Цзинь наедине, а значит, племянника нужно будет увести предельно аккуратно – и место Арестанта по-прежнему там, с ними. Он вышел всего на пять минут, когда сообразил, что если не предупредит тайца вовремя, тот успеет выехать в аэропорт. Возвращать его с полдороги было бы совсем невежливо. Уж лучше так.
Если повезет, сказал он себе, его отсутствия в гостиной даже никто не заметит.
– Куда ты ходил? – прошипел А-Лин, как только Арестант сел рядом. – Фея нервничает.
Арестант потрепал ротвейлера за ушами. Фея зажмурилась, зевнула во всю пасть, лениво вильнула коротким хвостом.
– Неправда.
– Правда. Она нервничает внутри. Просто не показывает.
– У нее нет никакого повода нервничать, – мягко заметил Цзинь Гуанъяо и улыбнулся, глядя на А-Лина. – Она здесь в полной безопасности. И ты тоже.
А-Лин фыркнул и надулся. Цзинь Гуанъяо по-прежнему разговаривал с племянником так, словно тому было семь лет. Никто, кажется, не объяснил ему за все это время, как быстро дети взрослеют, и Арестант был бы последним, кто стал бы открывать рот. Змей говорил с А-Лином совсем иначе. Он позволял ему сидеть со взрослыми. Настоящий дом А-Лина был на Лантау, и тот отлично это понимал.
…До того, как Арестант вышел, чтобы позвонить тайцу, Цзинь Гуанъяо рассказывал, что его людям удалось выяснить о появлении Вэй Усяня в Чункинских особняках. Фактически ничего – если называть вещи своими именами, и вряд ли шань-чу Ланьлин Цзинь мог этого не осознавать. Голос оставался привычно ровным, на губах играла улыбка, но Арестант точно знал, что он неспокоен. Возможно, Фею настораживало именно это. А-Лин ее слишком хорошо чувствовал, чтобы ошибаться.
В этой квартире три года назад был пожар, говорил Цзинь Гуанъяо, потом ее привели в порядок и сдавали внаем. Ну, ты знаешь, как это обычно бывает в Чункине – аренда, субаренда, люди без документов… крайнего, как всегда, не найти. Но Сонный будет выяснять. Не сомневайся. Кто бы за всем этим ни стоял – Сонный разберется. Он понимает, насколько это важно. Я с ним поговорил.
Змей кивнул в ответ.
– Значит, это не Лань Ванцзи?
Даже Арестанту понятно было, что вопрос на самом деле совсем не о том, мог ли Лань Ванцзи поселить в Чункине Вэй Усяня. Зачем ему? У него свой дом на Острове. Но босс все эти годы не сомневался в том, что Вэй Усянь жив, и точно так же не сомневался в том, что Лань Ванцзи его тоже ищет. Лань Ванцзи успел первым, да. Но насколько он опередил Змея?
Цзинь Гуанъяо задумчиво позвенел подтаявшими льдинками в стакане. Арестант, уловив намек, поднялся, чтобы плеснуть виски им обоим – боссу и гостю. Подумав, на обратном пути прихватил из бара колу и фисташки для А-Лина.
– Сонный на него сильно обижен, – сказал Цзинь Гуанъяо со вздохом. – Нет, мы все, конечно, знаем характер Лань Ванцзи, он не тратит время на жесты вежливости, видимо, считает их бессмысленными, однако мой тесть – человек старых правил. Он чтит традиции. Лань Ванцзи мог зайти к нему хотя бы поздороваться, это ничего ему не стоило. Мне пришлось заглаживать всю эту… ситуацию. Ну, ты понимаешь, как бывает со стариками.
Пошел бы их разговор иначе, если бы Змей не оставил здесь А-Лина и Арестанта – трудно сказать. Арестант не мог этого знать, точно так же, как не понимал, зачем на самом деле босс это сделал.
А-Лин слушал во все уши, даже моргать временами, кажется, забывал. Арестант, от которого никто не ждал соблюдения правил приличия – еще меньше, наверное, чем от Лань Ванцзи… он с трудом сдержал усмешку при этой мысли, – сидел на ковре рядом с Феей и поглаживал ее по загривку. Лучшего способа показать, что он тут просто приложение к собаке и его не интересует чужой разговор, он не знал. Цзинь Гуанъяо если и был недоволен его присутствием, то ничем этого не выдавал. Босс вообще на него не смотрел.
Тунец, с которым Арестант успел увидеться мельком, когда они вернулись на Лантау сегодня днем – сразу после стычки на Стэнли, – выслушал Арестанта с мрачным видом, похрустел костяшками, сжимая и разжимая кулаки: "Будет драка".
"Уже была", – сказал Арестант. Горло саднило там, где нож Вэй Усяня рассек кожу. Он до сих пор не понимал, почему тот его не убил.
"Нет. Я про город. Пионы не успокоятся, пока его не положат. Что, по-твоему, будет делать босс?"
Арестант уставился на него в изумлении: "Откуда мне знать?"
"Да ладно, – хмыкнул Тунец. – Кому, если не тебе".
Они все почему-то считали, что Арестант знает больше, чем говорит. Тунец, Скорпион, Ю Фэн… Как будто место при А-Лине делало Арестанта чем-то особенным. Или то, что он был единственным, кого босс оставлял при себе, когда приезжал таец. Они все, кажется, считали это знаком особого доверия. Но Арестант просто умел быть незаметным и делал то, что нужно Змею. Вот и все.
"Я не знаю, что собирается делать босс", – сказал он.
Тунец посмотрел на него без приязни. "Ну, ясно". Развернулся и ушел по своим делам.
Это саднило хуже, чем царапина на горле. Порез можно было заживить, если попросить кого-то из тех, кто умеет. Или оставить: черт с ним, за пару дней пройдет и так. Чужой разочарованный взгляд, на секунду – почти враждебный, стереть из памяти было куда сложнее. Он считал, что они с Тунцом по-прежнему друзья. Но, похоже, тот успел решить иначе, а Арестант даже не заметил когда.
Фея вздохнула, укладывая тяжелую голову ему на колени.
– Я очень хочу, чтобы мы в этом вопросе действовали согласованно, – сказал Цзинь Гуанъяо. – Я понимаю, что возвращение названного брата для тебя – это… – Он замолчал прежде, чем произнес "проблема", или "сложно", или что-то еще, что подразумевалось этой паузой, которую не следовало заполнять словами.
Было ли пионам известно о драке на Стэнли? Цзинь Гуанъяо ничем не дал этого понять. Арестант покосился на Змея, но по его лицу невозможно было сказать, о чем он сейчас думает. Босс смотрел хмуро, щурился на дым, поднимавшийся от сигареты, задумчиво кривил уголок губ.
– Это ничего не меняет.
Цзинь Гуанъяо пожал плечами.
– Как сказать. Для Ланьлин Цзинь это значит довольно много. У нас есть люди, чьи родственники и друзья погибли в Неспящем. Есть те, кому Вэй Усянь стоял поперек горла еще раньше. Им хочется отомстить.
– И ты не можешь их сдержать?
– Ты считаешь, я должен их сдерживать?
– Это был вопрос, а не просьба, – усмехнулся одними губами Змей. – Если твои люди хотят разбираться с моим названым братом до того, как с ним закончу я, – пусть попробуют.
– Нет. Конечно, нет, – улыбнулся Цзинь Гуанъяо. – Все понимают, что у вас с Вэй Усянем свои счеты. И я сделаю все, что смогу.
Зачем же он тогда приехал, если не торгуется?
Арестанту редко доводилось видеть своими глазами, как ведет дела Цзинь Гуанъяо: тот, в отличие от Змея, не звал к себе А-Лина, если у него были переговоры, а когда находил для племянника время, предпочитал, чтобы телохранитель ждал за дверью. Но Коулун жил сплетнями, дышал пересудами, кормился крошками с чужих столов. О том, что шань-чу Ланьлин Цзинь кого угодно способен заставить вывернуть карманы, там говорили с нескрываемой гордостью или с затаенной злостью – кто как, но оспаривать этого не стал бы никто.
– Фея может найти Беспредельщика где угодно! – А-Лин никогда не мог долго усидеть молча и наконец не выдержал. – Теперь она его знает. Я скажу ей взять след – и она возьмет!
– Конечно, – рассеянно кивнул Цзинь Гуанъяо. – Конечно. Это будет очень полезно.
– Ты не будешь никого искать, – раздраженно перебил Змей, – пока я не скажу.
Сегодня был плохой день, чтобы спорить с боссом. Но для А-Лина плохих дней не существовало.
– Когда на Вэй Усяня объявят ночную охоту, я должен там быть! – Глаза горели, одной рукой он, нагнувшись, ухватил собаку за ошейник. Та приподняла голову. Арестант взглядом показал ей, что все в порядке, и Фея сонно моргнула в ответ. – Это мое право.
Повисшее в гостиной молчание можно было колоть щипцами для льда. Но когда Змей вновь подал голос, он звучал ровно, и только по напрягшимся скулам видно было, чего ему это стоило:
– Когда на него объявят охоту, мы будем там все.
А-Лин дернул Арестанта за рукав. Ему срочно нужно было узнать, как далеко Фея может пробежать по знакомому запаху. А если Беспредельщик сядет в машину? И как она даст знать, когда его найдет?
Змей с Цзинь Гуанъяо какое-то время молча слушали, и Арестант уже был готов к тому, что босс прикажет ему увести племянника из гостиной, но тот почему-то так и не подал сигнала. Вместо этого сам поднялся, чтобы налить еще виски себе и гостю.
– Я буду крайне признателен, если ты поможешь мне с одним небольшим грузом, – сказал Цзинь Гуанъяо негромко, когда Змей вновь уселся в кресло. – У меня в Шэньчжэне застряла партия эфедрина. Должна была приехать в Гонконг по суше, но на таможне вышла заминка. Морем, мне кажется, будет быстрее.
– Не вижу проблемы, – кивнул Цзян Ваньинь. – Если сойдемся в цене.
– Не сомневаюсь, что сойдемся. – Ответная улыбка была широкой, довольной.
Вот, значит, к чему было все это – про Вэй Усяня, подробности о квартире в Чункинских особняках, про Сонного с его обидой на Лань Ванцзи. Цзинь Гуанъяо действительно умел торговаться.
Но если здесь и закладывался какой-то урок для А-Лина, тот его напрочь проигнорировал, сосредоточенный на одном: как заставить взрослых отправить Фею за “Беспредельщиком”. Пока старшие обсуждали доставку груза из Шэньчжэня на склад в Коулуне, А-Лин продолжал допытывать Арестанта, а сможет ли тот на охоте придержать других собак, чтобы Фея успела первой.

– Пришли ко мне Мо Пина, – сказал босс, когда гость уехал. – Пусть расскажет, что происходит на Острове. Скорпиону передай, пусть готовит людей.
Вопреки ожиданиям, Цзинь Гуанъяо не предложил забрать А-Лина с собой. Почему – до Арестанта дошло не сразу, только когда он увидел, что вся свита шань-чу, дожидавшаяся на причале, поместилась с ним в одну моторку. Это означало, что свой визит на Лантау тот предпочел не афишировать, а значит, никак не мог вернуться на Коулун с племянником.
Не то чтобы Арестанту было до этого дело. Но если бы Цзинь Гуанъяо увез А-Лина, ему тоже пришлось бы уехать.
А-Лин, попрощавшись с дядей, умчался к себе в "кабинет" – там у него был собственный компьютер и телевизор с приставкой. Все планы на ночную охоту временно были заброшены, как только он обнаружил две новых игры, которые приехали прямиком из Штатов.
Фея привычно устроилась под столом. Арестант, бросив на них прощальный взгляд и убедившись, что здесь все в порядке и он никому в ближайшее время не понадобится, отправился на кухню. За всей кутерьмой сегодняшнего дня он так и не успел нормально поесть.

– Мы поддержим эти протесты, если они развернутся. – Змей зашел, стоило Арестанту занести палочки над плошкой. – Ешь давай. Чего застыл?
Арестант неуверенно отправил в рот кусочек курицы. Медленно прожевал. Есть при боссе, когда тот стоит и на тебя смотрит, вообще-то было неправильно. Если ты не в джунглях, конечно, но сейчас они точно были не в джунглях.
Он отставил миску на стол.
Цзян Ваньинь уселся напротив. Бросил взгляд на Арестанта, словно что-то решая, потом подтянул курицу к себе, взял с подставки чистые палочки и как ни в чем не бывало принялся за еду.
– Раз ты не голодный…
Арестант не отрываясь следил, как исчезает его ужин. Это было нечестно.
– Зачем лотосам протесты? – спросил, просто чтобы что-то спросить.
– Я послушал, что говорит Мо Пин. – Змей пожал плечами. – Им не помешают люди, которые понимают, что надо делать.
Это не отвечало на вопрос, который задал Арестант. Но возможно, босс не хотел лишний раз произносить имя Вэй Усяня.
– Ты выходил звонить, – сказал Цзян Ваньинь, невозмутимо продолжая расправляться с курицей. Она пахла острым сычуаньским перцем так, что рот поневоле наполнялся слюной. – Кому?
– Прасету, – вздохнул Арестант. – Сказал, что в Гонконг сейчас ехать не нужно. Он поменяет билет.
Палочки зависли в воздухе. Медленно сдвинулись в сторону Арестанта, нацелились прямиком на него – как и взгляд Цзян Ваньиня.
– Я тебе говорил это делать?
Оба прекрасно знали ответ.
Днем, когда они вернулись на Лантау, Змей был в бешенстве. Напоминать ему в этот момент про тайца означало бы, что Арестант не уверен, помнит ли босс о его приезде. Это стало бы потерей лица.
– Мне так показалось, – сказал Арестант, опустив глаза.
– Показалось, – процедил Цзян Ваньинь. Палочки хрустнули в пальцах. Обломки упали на стол. – Ты принимаешь решение – а теперь не можешь его отстоять?
Иногда в такие минуты Арестант вспоминал своих самых первых собак. Тогда он еще не умел говорить с ними так, чтобы они его понимали. Читал книги по дрессировке, обучал их командам, сотни раз повторяя одно и то же. Вроде все делал верно, как написано, но временами возникало ощущение, что они смотрят на него в недоумении: чего от них хочет этот двуногий? Почему он так странно себя ведет?
– Прошу прощения, босс.
По виду Змея показалось, что сейчас вслед за обломками палочек стол украсят осколки миски.
– Прекрати строить из себя идиота. Ты правильно сделал, что позвонил.
Миску он бить не стал, поставил аккуратно, почти беззвучно. Только теперь Арестант выдохнул.
Как оказалось, зря.
– Ты считаешь, Баошань все-таки прятала у себя Вэй Усяня?
"Откуда мне знать" – уже готово было сорваться с языка, Арестант прикусил его в последний момент. Змей смотрел на него все тем же тяжелым взглядом. Как будто на загривок легла рука.
Когда он так смотрел, хотелось съежиться, отползти в сторону. Когда он так смотрел, не было другого выбора, кроме как дать ему все, чего он требует. Арестант и рад был бы отвести глаза, но не мог.
– Она говорила, что не знает, где он.
– И мы ей по-прежнему верим?
Мы?
– Да, – кивнул Арестант.
Змей помолчал, задумчиво постукивая пальцами по столешнице. Татуировка, обвивающая фалангу, сейчас казалась почти живой.
– Пока ты ходил звонить Прасету, Цзинь Гуанъяо рассказал, что Вэй Усянь сбежал из психиатрической клиники, которую держат Лани. Се Илун – их дальний родственник – был там главврачом. Его прирезали вчера. Перед этим в лечебнице случился пожар. Но это неважно. Клиника. Психотропные препараты. Если все это время Вэй Усянь был "на колесах"… он видел сны?
– Одиннадцать лет? – поморщился Арестант. Он хорошо помнил, как Вэй Усянь держал его сегодня за горло. Слишком хорошо. – Он не выглядит человеком, который провел одиннадцать лет на больничной койке.
– Я задал вопрос.
– Тяжелые наркотики – хороший способ сделать так, чтобы за гранью тебя не нашли. Не знаю, что могла видеть Баошань, она намного сильнее меня. Но если что-то и видела, то скорее всего обрывки. Тень следа.
– Это если мы ей верим.
– Это если вы верите Цзинь Гуанъяо.
Они посмотрели друг на друга, меряясь взглядами – почти как за столом переговоров. Только это был самый обычный кухонный стол, и Арестанту никогда бы не пришло в голову, что ему есть о чем торговаться со Змеем.
– Клятва убила бы его раньше, – повторил Арестант то, что объяснял Цзян Ваньиню перед приездом Цзинь Гуанъяо.
– Лани держали его у себя в больнице, – замороженным, мертвым голосом произнес Цзян Ваньинь. – И если он не причастен к смерти Яньли – тогда кто?
– Не знаю. Но я видел удавку у Вэй Усяня на шее. Клятве на препараты плевать.

Ночь пришла, густая и плотная, стоило закрыть глаза – и Арестант провалился в сон. Какое-то время еще пытался сопротивляться, у него были свои способы, он немало их наработал за эти годы, дорожки, по которым можно ходить безопасно, темные углы, где можно отсидеться, но сегодня Санта выбегает из псарни к обрыву, а когда он идет за ней, камни под ногами разглаживаются прежде, чем он успевает заметить неладное, и вот уже ноги ступают по мрамору, над головой нависают тяжелые золотые люстры, слышны приглушенные голоса: "Ставок больше нет".
Тенцин проходит между игральных столов, не задерживая взгляд на тенях, тасующих карты, сдвигающих фишки, смеющихся, перешептывающихся между собой. Зеленый бархат впереди – та самая перегородка из ткани.
На этот раз она открывается, стоит протянуть руку. Он делает еще шаг вперед…
…и под ногами вновь песок и камни. Но это не Соко-тоу. Впереди – деревянная пагода с загнутыми кверху сводами черепичной крыши. У входа с двух сторон – тяжелые медные молитвенные колеса. Жаровня, утыканная ароматическими палочками, дымится левее, дым тянется тонкой струйкой, еще немного – и затянется на шее петлей.
– Мне казалось, – Тенцин останавливается, не доходя до входа в храм, – принцип недеяния запрещает приводить людей в свои сны насильно.
Панчен-лама выглядит не более внушительно, чем в Макао, ничуть не более угрожающе, чем когда сидел на Соко-тоу под замком. Щуплый, сутулый, с ничего не выражающим лицом. Очки в железной оправе. Только вместо дурно сидящего пиджака – красный монашеский шемдап.
– Разве я двигал твоими ногами, когда ты шел?
Над этим Тенцин задумывается, не торопясь отвечать. В игру вопросов можно играть бесконечно, он точно знает, что не выйдет из нее победителем, но сдаваться слишком быстро не позволяет гордость. Глупое чувство. Но ничего другого у него нет.
– Примерно так же, как твоим языком сейчас не двигает Баошань. – Ему почти обидно, что старшая не пожелала встретиться с ним сама. – Чего она хочет?
Панчен-лама морщится, качая головой. На долю секунды лицо делается почти человеческим.
– Ты смотришь и не видишь. Выбрал жить чужой волей, ходить чужими дорогами. Это не то, зачем человек приходит в этот мир. Не то, зачем ты был сюда приведен.
– Да, конечно, – кивает Тенцин. Дым от жаровни ложится в ладонь, свивается мягко, послушно – даже странно, насколько охотно ткань чужого сна отзывается на его волю. Он протягивает Панчен-ламе ошейник и поводок. – Вы совершенно не за этим произвели меня на свет – ты и моя мать, которую я никогда не видел. Баошань, которой ты меня отдал. Так что, пришло время платить по счету?
– Идиот, – цедит Панчен-лама. Сейчас почти с интонацией Цзян Ваньиня. В руках Тенцина – опять только дым, он держится еще пару секунд, а потом развеивается как не было. – Скажи, она учила тебя правильно уходить?
– Что?
Он все-таки застал его врасплох. Чертов старый лис.
Панчен-лама смотрит мрачно поверх очков.
– Я бы не звал тебя сюда, если бы это не было необходимо. И я не собираюсь говорить о тебе с Баошань. Так ты умеешь умирать – или нет? Это все, что я хочу знать. Не трать зря мое время.
Он не похож на человека, который шутит такими вещами.
– Она рассказывала, – говорит Тенцин, – про девять испытаний. И как уходят просветленные.
Он никогда не относил это к себе. Нет, он не собирался жить вечно – в отличие от многих, кого он знал, – но всегда было очевидно, что карма не позволит ему уйти чисто, не стоило даже стараться. Он проливал кровь, предавал, не был свободен от желаний.
И не пытался освободиться.
– Какая тебе разница, – говорит он, глядя в глаза Панчен-ламы, – как я уйду?
– На мне долг, – отвечает тот, разминая сухие пальцы. – Я привел тебя в этот мир. Дал силу – и оставил блуждать в потемках. Теперь я мало что могу с этим сделать, да. Но время близится, наш узел скоро будет развязан. И если твоя дорога приведет к смерти, ты должен точно знать, куда идти.
Стоит задержать дыхание и позволить себе присмотреться, монастырский двор оживет. Там, откуда доносится на пределе слышимости шорох листвы, появятся кипарисы. Каменная ограда. Стены храма прорисуются трещинами, облезшей побелкой.
Где-то совсем близко капает вода…
Он мог бы приехать сюда три года назад. Сейчас он знал бы этот двор наизусть.
Просветление, говорила Баошань. Твой путь к нему не самый простой, но если ты не свернешь, он приведет тебя к цели. Иди вперед, никуда не стремясь. Бери, не рассчитывая сберечь. Отдавай, не жалея.
Но потом она решила, что Цзян Ваньинь должен умереть, – а Тенцин сказал “нет”. И отказался отдавать то, что никогда ему не принадлежало.
Наверное, тогда он и свернул с Пути, если смотреть на это чужими глазами.
– Знаешь, – говорит он своему отцу, – мне без разницы, как все будет. Если надо, ты просто поставь себе галочку: “сделал все, что было в твоих силах”. За меня ты не в ответе. Даже карма ничего не сможет возразить.
Панчен-лама хмурится и снимает очки. Обычно когда люди так делают, лицо становится голым и беззащитным. У него – наоборот. Сейчас перед Тенцином не просто неказистый лысый старик в монашеской рясе. Издалека доносится грохот камнепада, ветер, налетевший из ниоткуда, обдает снежной стужей. Разреженный воздух обжигает легкие.
– Если время пришло, – говорит Панчен-лама, – тебе придется умереть. Это не твой выбор.
– И не твой. Если я верно помню, по Пути каждый следует в одиночку.
Возможно, хочется ему добавить – но он молчит, – именно потому я и не захотел по нему идти. То, что вы предлагаете, куда зовете… там невозможно холодно, хуже, чем в этих ваших горах. Возможно, тебе тоже так кажется, иначе ты бы не говорил сейчас со мной. Не пытался найти слова, которых тебе не хватает, которые никогда не были тебе нужны.
Возможно.
Но вряд ли. Просветленные не допускают ошибок. И не просят за них прощения.
– Я встречу тебя на той стороне, – говорит Панчен-лама. – Так будет. Хочешь ты того или нет.
– Я пройду мимо, – пожимает плечами Тенцин. – Вы сами меня этому научили.
Горы выцветают, как тушь на старой бумаге, истлевают, рассыпаются мелкой белесой трухой, их уносит ветер.

Проснувшись, Арестант еще долго кутался в одеяло, было зябко, саднило горло. Наконец, не выдержав, поднялся с постели, не зажигая света, на цыпочках прошел в гостиную. Так не полагалось, конечно, но уж очень хотелось выпить.
Тени от кресел были длинные, черные в лунном свете.
– Я думал, мне одному не спится, – сказала темнота голосом Цзян Ваньиня. – Не маячь. Коньяк на столе.
Они сидели до утра. Пили. Каждый молчал о своем.
Дорогой коньяк, очень мягкий. Босс, наверное, держал его к приезду Прасета. Арестант подумал, что, возможно, сидит так со Змеем в последний раз – на полу, рядом с его креслом, в ожидании, пока волос коснется чужая рука…
Но не стал ничего говорить.

Chapter Text

Лисий сон

Лань Ванцзи позвонил, стоило угнать скутер. Облезлая “хонда” с помятым правым боком, прилепившаяся у обочины Веллингтон-роуд, подмигивала одиноким блокиратором колеса и сама напрашивалась. Вэй Усянь выждал целую сигарету, потому что обворовывать курьеров было еще подлее, чем детей, но никто к старушке так и не вышел. Теперь она принадлежала ему по праву.
– Поломался? – участливо спросил рыжий верзила, который остановился у перекрестка, когда Вэй Усянь копался в разъеме под рулем, соединяя провода. В водянистых глазах не светилось ни капли интереса, но улыбка тянулась от уха до уха.
– Чертова дешевка, – вздохнул Вэй Усянь, старательно изображая густой британский акцент. – Глохнет на каждом перекрестке.
Ни увитые змеями руки. Ни отсутствие ключа. Ничто не вызывало подозрений у гвайло, пока им отвечали на их родном языке. Это нехитрое правило все усваивали с первыми тачками, которые угоняли для ночных приключений.
– Не подскажешь, кстати, как проще добраться отсюда до “Юдоли”? – спросил рыжий.
– До “Юдоли”... – повторил за ним Вэй Усянь. Провернул ручку газа и крикнул уже на ходу: – Говорят, года три по прямой назад, до упора и направо!
Виляя между машинами, он удачно успел проскочить пару зеленых светофоров, тут телефон и завибрировал.
Возможно, над скутером висела камера, притормозив у чугунного котла с жареными каштанами, прищурился Вэй Усянь. Что, если и правда висела, от перекрестка было рукой подать до офиса, где раньше собирался отряд Лань Ванцзи, с тиром в подвале. Ноги привели туда Вэй Усяня сами, но окна снаружи были оклеены яркой рекламой бюро по торговле недвижимостью. Конечно, это могла быть обманка. Не называться же им, в самом деле, центральным отделением ночной охоты.
– Ты обедал? – спросил Лань Ванцзи.
Из всех возможных начал разговора, из всех возможных вопросов – он выбрал самый выбивающий из колеи. Будто не было никакой драки на Стэнли, никакого демарша в кафе. Что, снова поведешь меня в ресторан? – чуть не сорвалось с языка.
Остановила холодная мысль: ведь он же поведет.
– Нет, – легко отозвался Вэй Усянь, покосившись на рыночную раскладку сразу за каштанами. – Но как раз собираюсь стянуть с прилавка отличную спелую дыню. В самом сердце твоего Острова. Беспредельщик я или где.
Он приготовился газануть, людей на тротуаре перед прилавками как раз почти не было. Зимой он бы просто прошел мимо и взял что хотел, не обращая внимания ни на что постороннее. Ударил бы, побеги за ним кто-то. Возможно, нечаянно убил бы, не заметив. В жизни без гроша за душой и без средоточия обнаружились свои преимущества. Каждый ее момент звенел щемящей, одноразовой хрупкостью.
– Где тебя забрать с твоей дыней?
– С нашей дыней! – возмущенно поправил Вэй Усянь. – Если ты меня забираешь – ты становишься сообщником. Но больше половины я все равно не отдам.
После короткой паузы Лань Ванцзи ответил прежним тоном:
– Тогда бери две. Дети тоже захотят.
Вэй Усянь осторожно осмотрелся. Небо не обрушилось на землю. Высотки не сложились одна на другую, как поваленные костяшки маджонга. Асфальт тоже по-прежнему выглядел умеренно целым.
– Тогда... через пятнадцать минут у храма Маньмо и не опаздывай, дыни не любят ждать.
Какое-то время он рассеянно глядел на крошечный телефонный аппарат, пытаясь сообразить: где успел заснуть. В метро, наверное. В длинном подземном тоннеле между Коулуном и Островом. Ведь правда, вся дорога после выхода из метро была какая-то смазанная. Вспомнилась наполовину сорванная листовка, где одна рука была в шипастом наручнике, с которого капала кровь. Наручник сделал бы честь любому магазину для извращенцев. Потом была пустая площадь Статуй, по которой лениво прогуливались разомлевшие от жары легавые. Оттуда Вэй Усянь побрел куда глаза глядят, раздумывая, кому из них звонить: Тони или все-таки Лань Ванцзи. Опять две листовки на стене соседнего дома, эти уже целые. Люди, люди, люди. Все в костюмах, некоторые в тройках, одинаково зализанные гелем, выныривающие из машин, садящиеся в машины, торопливо сбегающие по эскалаторам переходов, стеклянно-железных рукавов, тянущихся над дорогой от здания к зданию. Живая мерная сила, текущая к морю с горы. Где-то заворачивающаяся в воронки, где-то беспрепятственно проходящая сквозь высотки. Понтовейший “ягуар”, сверкающий черным капотом у бокового входа в “Мандарин”. Голубь у заднего колеса, еле живой. Пятящийся совершенно не по-птичьи под прицельным взглядом. Люди, люди. Бескрайнее море лакированных туфель. Нетерпеливые гудки машин. Вязкая британская речь. Слепяще яркие осколки синего неба между высотками, плоского, нарисованного неба.
Вэй Усянь тряхнул головой и сосредоточился на прилавке. Если это сон, его рано или поздно разбудят. Но лучше бы не во время того, как он, разгоняясь, хватает сразу ящик с четырьмя дынями и кем-то отложенной на них гроздью винограда, зажимает его между ногами – вот чем скутер гораздо удобнее байка – и под вопли торговца слетает с тротуара, заворачивает в ближайшую подворотню, с трудом протискивается между мусорных баков, выруливает на соседней улице, проезжает квартал назад, снова ныряет в подворотню, чтобы выскочить уже на Квинс-роуд…
Затормозив на светофоре и убедившись, что ни копы, ни пробуждение по-прежнему ему не угрожают, Вэй Усянь устроил ящик поудобнее и рванул в сторону храма. Жаль, с дынями туда было никак не зайти – иначе по всем понятиям пришлось бы оставлять там. Скутер он бросил у ограды, отошел с ящиком на несколько футов и закурил, присев на бордюр. Неподалеку, у ворот отиралась пятнистая кошка. Вэй Усянь подманил ее виноградиной и осторожно погладил. Плоские янтарные глаза смотрели с вызывающей укоризной.
– Ты права, – согласился Вэй Усянь. – С живыми так нельзя. Но спорим, тебя и без меня здесь неплохо кормят.
Он договаривал, уже не глядя на кошку: женщина со спутанными седыми космами через дорогу, рядом с прилавком, ломящимся от золотых сувенирных статуэток, выглядела знакомой. Торговец отгонял ее, но беззлобно, почти по-свойски.
– Повернись, – прошептал Вэй Усянь, он никак не мог рассмотреть в промежутках между машинами, баюкает она что-то в прижатой к груди правой руке – или просто показалось, мало ли в городе нищенок.
Серо-голубой родстер затормозил рядом, полностью скрывая ее из виду. При взгляде на ящик, в котором кошка тщетно искала что-то съедобное, у Лань Ванцзи сделалось непередаваемое лицо. Он качнул головой в сторону багажника. Седая женщина, пока Вэй Усянь волок туда свой улов, скрылась в плотной толпе туристов. А в багажнике с краю стоял бумажный пакет, из которого ядрено тянуло хамоном. Руки на мгновение отказалась подчиняться, полные оцепеневших воспоминаний.

С моря поднимались мягкие, дымчатые облака, укачивая солнце. Опьяневшее, оно опрокинуло в воду гигантскую банку золотой глазури. Мидл-Айленд жадно всасывал ее, ни капли не пуская в потемневшую от густой тени бухту. Качнув бокалом, Вэй Усянь поймал рубиновый блик. Невыносимо жестоко со стороны Лань Ванцзи было принести сюда всего одну бутылку. Жестоко, но предусмотрительно. Ко второй из Вэй Усяня наверняка полезли бы лишние глупости. Он и так старался лишний раз не смотреть на прямое, озаренное последними лучами лицо. Все, о чем говорил Лань Ванцзи с момента, как они устроились в плетеных креслах на террасе, было дохрена важно. Жизненно важно. Но все равно то и дело подмывало перебить его и спросить: так чем ты занимался все эти годы, почему ты не стал Мастером Церемоний? Понятно, тебя поймали где-то в Китае и допрашивали. Явно слил кто-то из местных, возможно ты подозреваешь Цзинь Гуанъяо с тех самых пор. Но ты бы ни за что не рассказал им ничего лишнего. Ты бы убил себя скорее, чем предал семью. Так в чем была проблема набить тебе новую наколку, они ебанулись? Даже Мо Пин сверкает семейным лотосом...
Для надежности он подцепил кусок дыни, завернул ее в прозрачный ломтик хамона и на некоторое время заткнул себе рот. То, что Лань Ванцзи с Тони узнали в участке – ничем не отличалось от того, что выяснил он сам. Арестант мог быть невольным убийцей, отпустив руль. Или нет. Легавые в восемьдесят шестом могли оказаться правы и пуля попала в седан хер знает когда, может еще во время войны, а потом всем было просто похуй. Или нет. Можно было бы еще раз найти Арестанта, спросить его о дырке в заднем крыле машины. О последней надежде, что в этом ебаном узле завязан еще кто-то кроме них двоих. Но Вэй Усянь сомневался, что ему обрадуются на новой Пристани.
Разве что адская тварь.
А глаза у Лань Ванцзи в этом свете были золотые. Рукава рубашки он завернул еще внизу, на кухне, прежде чем заняться дыней. Небрежно, дважды закручивая каждый – до того ровно, как другие перед зеркалом не смогли бы. Раньше от него херачило напряжением, чем бы он ни занимался. Даже во сне. Не как от Мясника – наружу; совсем иначе. Будто по хребту проходили постоянные разряды невидимых молний вроде той, что на Стэнли чуть не вогнал в него Цзян Чэн, и стоило бешеных усилий сдерживать их в себе.
Ничего подобного Вэй Усянь больше не чувствовал, хотя расслабляться Лань Ванцзи так толком и не научился. Наоборот, теперь он гораздо крепче держал себя в руках. Он даже плеснул себе вина, на четверть уменьшая шансы Вэй Усяня потеплеть по-человечески к концу бутылки, но теплым алым свечением равномерно залило всю террасу второго этажа, где они скрылись от жадных детских взглядов, откупившись двумя дынями, – и теперь невозможно было сказать, раскраснелся Лань Ванцзи хотя бы немного, как от пары глотков алкоголя неизбежно случалось с ним прежде, или это тоже осталось в старой жизни.
Так что у вас там были за дела в Бирме, не спросил, вовремя закурив, Вэй Усянь. На Тайване. В Макао. Где вы встречались с Цзян Чэном раньше. На чем вы закончили с ним сегодня. Что он сказал перед тем, как уйти на катере. Какого хрена ты вообще между нами сегодня встал.
Вместо этого он выдохнул вместе с дымом:
– Только пообещай, что не станешь делать поспешных выводов.
– Я не делаю поспешных выводов, – сказал Лань Ванцзи. Длинные пальцы снова сомкнулись подушечками на ножке бокала. Не стоило долго туда смотреть.
– Арестант сказал мне днем, что слышал, как Цзинь Гуанъяо – когда вышел из зала, где твой брат говорил с Цзинь Гуаншанем, – сообщил Цзысюаню, что я сливаю их семью легавым. Вроде как, именно об этом они говорили там, за закрытыми дверями. Арестант не слышал всего разговора, но ручается за прозвучавшее слово “ипподром”... это если мы ему верим. Но знаешь... я готов ему здесь поверить. Он реально старался вспоминать все, что мог.
– Если мы ему верим, – тихо повторил Лань Ванцзи, золотые глаза спрятались за густыми ресницами, а когда веки поднялись – солнце уже ушло. Он смочил губы вином, задумчиво глотнул раз, другой. – Кэнел-роуд, где стреляли в машину – удобное место для убийства, к которому не станут присматриваться. Во-первых, это Остров. Во-вторых, там удобная линия прострела с крайней высотки в Хэппи-Вэлли. Но снайпер не мог предсказать двух вещей. Того, во что выльется ваша ссора с Цзысюанем. И твоей попытки догнать машину.
– Не говоря уже о том, что машина, которую вел Арестант, слегка отличается габаритами от лимузина, – ввернул Вэй Усянь.
– Это легко объяснимо, – отозвался Лань Ванцзи. – Те же люди, что сообщили Цзинь Гуанъяо о том, что ты приехал на ипподром, следили за вашим разговором. Но чтобы всех основательно убедить, простой ссоры на глазах у всех, на которую можно было рассчитывать, недостаточно. Значит, на дороге нашелся бы свидетель. Якобы очевидец, который якобы тебя заметил.
Он допил вино и, отставив пустой бокал на столик, достал из кармана брюк сдвоенную пулю.
– Кто бы ни сидел там с винтовкой, он учился у нас. Либо этот же человек обыскивал квартиру Се Илуна, либо между ними прямая связь.
Внизу, на площадке, Сычжуй неторопливо перетекал из стойки в стойку, не требовалось большой фантазии, чтобы вообразить в его правой руке пистолет. Вот о ком еще хотелось расспросить, но горло замкнуло слишком плотным комком. Вэй Усянь машинально наполнил оба бокала.
– Я видел Вэнь Цин сегодня.
Лань Ванцзи спокойно кивнул, будто и не ждал ничего другого.
– Она... это сложно описать. Я думал, буду на нее злиться, но не могу. Она поломалась. С виду целая, а под кожей одни осколки. Вэнь Нин берет заказы у нее, она отказывается сливать заказчика... и я буду тебе отдельно благодарен, если никто не станет доставать из нее этого силой.
Уже в который раз за этот теплый вечер Вэй Усянь поймал на себе внимательный, разбирающий на части взгляд.
– Мне это не нужно. – Лань Ванцзи покрутил бокал в пальцах – по-прежнему чистых, а не изгвазданных в липком соке, его бесчеловечной выдержки хватало на то, чтобы накалывать спелую дыню шпажкой. За тем, как он подносит бокал к губам, можно было наблюдать вечно. В таком сне, покачал головой Вэй Усянь, и правда можно было бы провести остаток жизни, сколько бы ее ни осталось.
– Ты неприлично благородный человек, – проговорил он.
– Я знаю, кто заказчик, – ответил Лань Ванцзи и ополовинил бокал тремя размеренными глотками.
– Ты обещал не делать поспешных выводов. – Вэй Усянь поднял руку, мешая себя прервать. Раздраженно покосился на забытую в пепельнице, дотлевшую до фильтра сигарету. Взял кусок дыни и, потянувшись, вставил ее в рот Лань Ванцзи. – Просто послушай меня, пока будешь жевать. Если есть человек в Гонконге, который дохуя всего натворил, но точно не сделал и десятой части того, в чем его обвиняли, – то это я. Мне поебать на Цзинь Гуанъяо. Я до вчерашней ночи думал о нем совершенное ничего. Я до сих пор плохо совмещаю это лицо с этим именем и тем более с титулом шань-чу. Но я на своем опыте отлично знаю, что так часто бывает в жизни: раз по всему выходит, что человеку так сделать выгодно, значит, всем проще решить, что так он и сделал. И по всему, что я слышу... это какая-то сильно пиздоватая ставка. Откуда-то достать учившегося у вас стрелка, положиться на чужого человека, которого у тебя самого потом не хватит силенок убрать, чтобы оставить Цзинь Гуаншаня без наследника... без малейшего шанса занять его место. Блядь, может ты забыл за давностью лет, а я отлично помню жирную свинью. Да он мог поднять кого угодно. Поделить место наследника между десятью разными людьми, стравить их и жрать себе финики, обмакивая в мед, пока они будут меситься.
На пальцах до сих пор теплилась влага чужих губ. Это беглое касание пробрало его насквозь, поселилось в пустоте внизу живота, которую раньше занимало средоточие, отчаянно пульсировало.
Лань Ванцзи спокойно запил свою дыню вином. От того, как дернулся при глотке его кадык, все внутри заново свело. Как будто телу, на десять с лишним лет позабывшему о сексе, потребовалось наверстать все упущенное, не сходя с этого места. Вэй Усянь подался вперед в отчаянной попытке скрыть топорщившуюся ткань брюк.
– Люди, даже самые разумные, обожают достраивать все, что видят, к тому, о чем они уже знают, понимаешь? Смотри, я объясню совсем просто. Два человека, которые точно не могли общаться за эти годы. Цзян Чэн и Вэнь Цин. Ты согласен, что они не виделись?
Лань Ванцзи кивнул. Сумерки стремительно сгущались. Легким ветром от него донесло сандаловый запах, и бергамот, и цитрус, и что-то еще под этим всем – горячее, кружащее голову.
– Так вот, они оба… – Собственный голос звучал, как сквозь толщу воды. – Оба, не сговариваясь, сказали почти дословно одно и то же. Что меня все эти годы укрывала Баошань. Что она хочет то ли отомстить Ланям, то ли уничтожить Пристань, то ли просто покончить с триадами навсегда – и я ее любимое, выпестованное годами орудие. Ты знаешь, что я лежал в психушке. Я знаю, что я лежал в психушке. Док это знал, санитары, еще, наверное, знают. Может, даже Будда меня вспомнит, если долго его трясти. А Цзян Чэн и Вэнь Цин с разницей в несколько часов задали мне один и тот же вопрос: чего она хочет. Понимаешь?
– Это глупо. – Лань Ванцзи неподражаемо дернул бровью. – У тебя бесполезно об этом спрашивать.
Ведь с самого начала, еще со звонка было ясно, что такого не может быть. Что ему просто снится. Вот и пришло время просыпаться.
Лисы оставляют пустоту, сказал Лань Ванцзи. Люди никогда не помнят, чего от них хотели.
От тех, кто выслеживал лис еще с позапрошлого века, остались записи, что поиски нужно вести по двум приметам, сказал Лань Ванцзи. Особым знакам и пробелам в памяти.
Если нашел человека с пробелом – наблюдая за ним, сможешь понять, чего хотела лиса. Это, кажется, тоже сказал Лань Ванцзи.
– Так ты просто упал грудью на амбразуру, – улыбнулся Вэй Усянь. – Взял огонь на себя, чтобы семье, чего доброго, не досталось.
Он тщательно затушил недокуренную сигарету.
– Ты сам хочешь знать, чего она хочет, – сказал Лань Ванцзи, размеренным голосом погружая в крематорий жалкие останки дурацкого сна. – Ты где-то находился восемь лет до девяносто четвертого. С тобой что-то происходило.
Лучше бы Цзян Чэн утопил его днем. Или хлестал своими молниями до первой звезды. Вон она, Полярная, как раз появилась, следом проступали остальные шесть звезд Большого Ковша, проступали и размывались перед глазами.
Это естественное сопротивление памяти, сказал Лань Ванцзи. Он видел сто двадцать восемь людей с пробелами за эти годы, пятьдесят четыре подтвержденных случая влияния лисы. Ему было, на что опереться.
Лиса – это пейоратив, сказал Лань Ванцзи. Этим словом мы пользуемся для краткости. Кажется, он имел в виду, что никого не хотел обидеть. Даже отсутствующую здесь Баошань.
– Отлично, – кивнул Вэй Усянь. – Так какой наш план? Вписать меня на виллу подальше от посторонних глаз и ждать, пока не вылупится лисенок?
Он вытер ладони о брюки и поднялся, омерзительно трезвый.
– Ты... – начал Лань Ванцзи.
– Нет-нет, – замахал руками Вэй Усянь. – Я ничего не имею против. Я же ничего не помню. Целых восемь лет сплошного заговора. Об этом надо подумать. Пойду проветрюсь.
– Вэй Ин! – ополоснуло у самых дверей, заставило развернуться.
Рука сама поднялась, поймав ключи.
Можно было, конечно, послать его нахер. Но уезжать на родстере вышло всяко быстрее, чем уходить пешком.

Как он хватал лису и стрелял в демона

Стремление – это вектор. Пунктир между местом, где находится тело, и местом, где оно окажется. Почувствуй его.
Эмоция – толстый спиртовой маркер, который наводит пунктир. Избегай их.
Веский голос Мастера Церемоний звучал у Сычжуя в ушах всякий раз, когда он начинал тренировку. Кому-то из ребят, занимавшихся у учителя вместе с ним, было удобнее погружаться в медитацию, представляя свечу. Кто-то воображал себя пистолетом. Кто-то рассказывал, что концентрироваться ему помогает размеренное тиканье часов. А Сычжуй – с детства шел за голосом приемного отца, который, как решетка, опускался всякий раз между тем, что тревожило, и тем, как следовало себя вести.
От чего бы ни приходилось отрешаться с ранних лет. От боли после приступа, сжимающей голову железным обручем. От первой драки в школе. От тревоги за Лань Ванцзи, исчезнувшего из города слишком надолго. От неудачного свидания и бесконечного переваривания, кто кому что сказал. От ссоры с братом, в которой оба были виноваты одинаково, но отвественность всегда лежала на старшем. От возбуждения при виде Риты, когда она по-хозяйски закидывала Мо Пину руку на плечо. От осознания, что старший брат Мо Пина вовсе не его старший брат. От ощущения, будто он наблюдает с террасы второго этажа – человек, которого Лань Ванцзи зачем-то снова привел в дом. Человек, кажется, уничтоживший всех родных и близких Сычжуя, кем бы они ни были, – потому что именно он вызвал стихию, которая сотрясла Коулун. Убийца родителей А-Лина. Беспредельщик. Вэй Усянь.
От всего этого – и еще от вкуса дыни на губах – отдаляли потрескивающие, как лед в стакане содовой, слова учителя.
Забудь о пуле. Она не вылетит из ствола быстрее, чем рука нажмет на спусковой крючок. Не пытайся обогнать пулю, твое тело на это неспособно. Обгони человека.
Он вытянул руки вперед ладонями вниз, присел на расслабленных коленях. Зачерпнул из средоточия, направил ци по правой руке, пока кисть не начала пульсировать. Ветер больше не доносил отголосков с балкона. Сычжуй отработал три полных цикла защитных блоков и мягко рассеял силу из сжатого кулака в сторону моря. Опустился на гальку, коснулся ее обеими ладонями. Перевернул их, собирая из влажного морского ветра ци воды…
– Он уехал! Слышишь? Уехал! – оглушительно взорвалось рядом, обдавая ухо мелкими капельками слюны. Столько воды Сычжую не требовалось. Он вздохнул, приоткрывая глаза. Цзинъи продолжал трясти за плечо, возбужденно шепча: – Лань Ванцзи сказал, что он лиса. А он сказал, что пойдет. А Лань Ванцзи отдал ему ключи! Свои ключи!!!

Может, и не стоило им сюда приезжать, покачал головой Сычжуй. Но после того, что случилось у школы, он не был уверен, что немедленно возвращаться домой к учителю – хорошая идея. В самой этой опаске таилась крамола, но он уже несколько раз за последние сутки не доверял своему чутью – и это все время приводило к худшему.
Так что – к восторгу Цзинъи – они остановились у виллы “Безмолвие”, но дом был заперт. Лань Ванцзи не брал трубку, зато вскоре появился Алекс и стало ясно: отправить Цзинъи делать домашку, чтобы все как следует рассказать в тишине – не получится, Алекс с мелким обожали друг друга.
Пришлось рассказывать все при брате, под навесным огнем миллиона уточняющих вопросов. А что он, а что протесты, а зачем ты, а что там, а кто этот Джеки, они что в сговоре, а что Тенцин, почему он позволял Вэй Усяню себя душить???
– Сумасшедший, – вздохнул Алекс, вряд ли имея в виду Тенцина.
– Теперь он наконец за все заплатит, – довольно подытожил Цзинъи.
– Вряд ли прямо сегодня. – Алекс задумчиво посмотрел в окно. – Этан его отбил.
Все это увело разговор в совершенно другом направлении, спросить о том, что его до сих пор тревожило, Сычжуй так и не успел. К счастью, мелкий отлично справлялся с расспросами за двоих. А они серьезно подрались? А теперь будет война? А что Цзинь Лин? А Фея?! Алекс отвечал скупо и спокойно, по нему не получалось сказать, считает ли он происшествие на Стэнли чем-то серьезным. Так что, мы его сами будем казнить? – в конце концов спросил Цзинъи.
– Вряд ли прямо сегодня, – повторил Алекс.
Приехал Лань Ванцзи, совершенно не было заметно, что он с кем-то дрался. Алекс упреждающе покачал головой, и Цзинъи, который от одного его взгляда делался шелковым, позволил себя наконец увести. Пока он надрывался над формами герундия, Сычжуй сходил на кухню, соорудить себе и мелкому нехитрый обед из овощей и замороженных морепродуктов. Выходя с тарелками, он столкнулся с Алексом. Оставайтесь до вечера здесь, предложил тот, Мастеру Церемоний все равно сейчас не до вас.
Снаружи донесся шум мотора. Значит, Лань Ванцзи снова уехал.
– Еще... – Сычжуй замялся, подбирая слова. Ужасно глупо было говорить о таком с посудой в руках. К тому же у Алекса был вид человека, который куда-то опаздывает, но молчит об этом из вежливости. – Там была странная птица, в школе. Она была мертвая, я проверил... но все равно шевелилась.
Алекс нахмурился.
– Таких часто видели в окрестностях Неспящего в середине восьмидесятых… точнее, пока там жил Вэй Усянь. Здесь мы их вообще не замечали. Хотя это не значит, что их не было. Просто мы тогда плохо понимали, на что стоит обращать внимание.
– Они опасны? – Сычжуй сразу подумал о колледже. Если собрать всех семейных, кто там учится… это примерно десятка три. Можно было бы организовать дежурство по сменам.
– Да нет, – повел плечом Алекс. – Это сгустки из-за грани, иногда их называют яогуаями – те, кто считает их разумными. По мне, они как грибы. Просачиваются оттуда, когда граница становится тоньше обычного. Находят смертельно больных зверей или насекомых – никого сложнее они не способны взять под контроль. Прорастают в них спорами. Расспросишь вечером Этана, он лучше понимает такие вещи, потому что сам умеет совать руку за грань.

Но Лань Ванцзи вернулся не один, а с этим человеком. И с ящиком дынь. Не сразу заметив ящик, Цзинъи проникновенно заявил:
– Мы поможем, – явно желая принять самое непосредственное участие в казни. Или хотя бы замыть потом пол.
– Добывать бы лучше помогли, – хмыкнул Вэй Усянь.
Скажи кто-нибудь Сычжую, что Лань Ванцзи способен смотреть на кого-то с таким теплом, он бы в жизни не поверил. Значит, решил он, здесь какая-то путаница. Поднял ящик и отнес на кухню, пока Цзинъи еще чего-то не ляпнул. А потом вывел брата в сад и долго увещевал держаться от взрослых подальше. Лань Ванцзи позвал их из окна, раздал по плошке с нарезанной дыней и отправил заниматься в малую гостиную на втором этаже. У него было до того отрешенно-задумчивое лицо, что Сычжуй окончательно забил готовиться к семинару по японской оккупации Гонконга и сел перебирать в памяти все, что когда-либо слышал о Беспредельщике, толпах мертвецов в подземельях Неспящего и растерзанных посреди города людях, о наводнивших Неспящий лисах, об убитом на ипподроме Тихом Хо, взорванных родителях А-Лина и землетрясении. Многое из этого донеслось до ушей Сычжуя от младшего брата – с тех пор, как тот стал водиться с А-Лином. Так ли стоило полагаться на детские сплетни?

– Это ловушка, да? – все тем же громким шепотом, который было слышно, наверное, за милю, спросил Цзинъи, поднимаясь следом за Сычжуем по лестнице. – Он отъедет подальше, чтобы никто не подумал на нас, а потом тачку рванет? Эх, “поршик” жалко. Он же такой один на весь город...
– Думаю, если проверить твою тетрадь, там не сделано и половины домашних заданий, – отозвался Сычжуй. – А в машине, скорее всего, стоит маячок. Так они узнают, куда он поехал.
За стеклянными дверями террасы белела спина Лань Ванцзи, он стоял у перил, глядя вдаль, на море.
– А я все слышал про птиц, – с хитрым прищуром заявил Цзинъи. – Пойдем, спросим, что с ними делать.
Сычжуй бы его удержал, но в этот момент Лань Ванцзи обернулся и сам направился к ним.
– Сычжуй сегодня днем убил яогуая под школой, – встретив его на пороге, выпалил Цзинъи.
– Ворону, – уточнил Сычжуй.
– Это его... – начал было Цзинъи и Сычжуй на всякий случай незаметно наступил ему на ногу. К чести младшего брата, он даже не пикнул.
– Хорошо, – кивнул Лань Ванцзи.
Чем бы ни закончился здесь их разговор, он вряд ли вышел приятным.
– Мы... поедем уже, наверное? Я на машине, – сказал Сычжуй.
– Хорошо.
Он прошел мимо, настолько погруженный в себя, что на вопрос “мы останемся тут на всю ночь?” – наверняка ответил бы таким же ровным кивком. Сычжуй подумал даже, не позвонить ли Алексу, но чем бы это помогло? Он собрал тетрадки – свои, а потом еще и чужие, потому что Цзинъи уткнулся в телефон, лихорадочно с кем-то переписываясь. Мягко потрепал брата по макушке:
– В машине продолжишь. Пойдем.
Снизу их шагам вторила тихая, щемящая “Лунная соната”. По гостиной мимо Лань Ванцзи оба прошли, не проронив лишнего звука.

– А сможем проехать через Абердин? – спросил Цзинъи, когда Сычжуй вернулся в машину, закрыв ворота виллы. – Мне там... посылочку с Пристани передали.
– Вы офигели, мелкие, – покачал тот головой. Но крюк был небольшим, а золотой племянник и так уже погнал кого-то по морю со своей ерундой. – Ты вообще понимаешь, что так себя не ведут?
– Просто посылочка, – пробормотал Цзинъи. – Ты вообще понимаешь, что это для А-Лина такое?
Вдруг вспомнилось прохладное: “значит, Сонный не любит Пристань”, оброненное Мо Сюань... Вэй Усянем, когда тот услышал, что пиончики постоянно задирают Цзинь Лина. Вряд ли кто-то посмел бы его тронуть, будь его отец жив. Сычжуй не впервые задумался, как тому вообще живется в Чимсачёе, если даже в школе, на чужой территории, они себе такое позволяют.
Хотя возможно, он и не встречался с ними нигде за пределами школы.
– Я думаю, все гораздо сложнее, – проговорил Сычжуй. – Лань Ванцзи никогда не стал бы вступаться за бесчестного человека.
– Так он по делу вступался, я все слышал. Он хочет найти большую лису, которая стоит за Вэй Усянем. А для этого за ним нужно следить. – Цзинъи вздохнул. – Но с вороной ты круто справился. Он ее наверняка послал смотреть за школой. Ждать, когда придет Тенцин.
– Тенцин пошел с ним добровольно, – напомнил Сычжуй. Об этом достаточно наговорились днем, Алекс несколько раз уточнял. – Фея психовала, но не вмешивалась, пока вы не появились.
Цзинъи хмуро поерзал на сиденье.
– Может, Тенцин просто подманивал. Он же со Змеем, А-Лин говорит, годами на лис охотился.
– Тенцин охотился на лис, – повторил за братом Сычжуй.
И вздохнул. Давно пора было прекратить прислушиваться к выдумкам мелких.
Остаток дороги до абердинских причалов прошел в тишине, нарушаемой еле слышными чпоками резиновых клавиш “нокии”.
– Я не скажу учителю, что ты прогулял школу, – уже когда Сычжуй парковался, сообщил ему младший брат. – Ты, считай, на разведку туда сходил. И тот парень из лотосов, он тоже там, наверное, был на разведке. Теперь благодаря тебе мы знаем не меньше, чем они.
– Ты ответишь на любой вопрос учителя правду и ничего кроме правды, – строго сказал Сычжуй, еще не подозревая о том, что на причале их ждет не одна, а целых две посылки. Одна черная, добродушно виляющая хвостом. Другая – безмозглая.
– Я же говорил, что мы приедем, – сказал Цзинъи.
И вытащил из кармана насквозь промокшую салфетку, в которую была завернута пара кусков дыни. Цзинь Лин принял их с королевским достоинством, чтобы тут же скормить Фее.
О том, как он сюда доехал, спрашивать не пришлось.
Золотой племянник сам горел желанием поделиться тем, как сперва упросил Цзинь Гуанъяо оставить его на Пристани до утра, а потом ловко спрятался с Феей в трюме его яхты, пока взрослые прощались. И она не пикнула всю дорогу, даже пока разгружались, так-то!
– Мы составили план, – дослушав, сказал Цзинъи. И покосился на Сычжуя с надеждой. – Фея – единственная в мире собака, которая теперь точно знает его запах. И...
– Вы охуели, – сказал Сычжуй, никакие выражения мягче здесь не годились.
– Мы подготовились, – деловито сообщил Цзинь Лин. И похлопал себя по рюкзаку. – Мы понимаем, что такое ночная охота. А они протормозят или спугнут его. Дядя Ваньинь уверен, что спугнут. Дядя Гуанъяо пообещал все сделать так тихо, как получится. Но вокруг него куча мудаков. Он им скажет одно, они сделают другое. И Вэй Усянь опять пропадет на десять лет.
– Ночная охота отменяется, – отрезал Сычжуй. – Я отвезу тебя домой.
– Ты послушай его, – взмолился Цзинъи.
– Это все фигня, что он появился в Чункинских особняках. – Цзинь Лин погладил Фею по голове и продолжил прежним покровительственным тоном. – Дядя Ваньинь за лисами охотился столько, сколько другие не живут.
Сычжуй начинал понимать, за что его не любят сверстники.
– У каждой лисы есть нора. Это правило номер один. Видишь следы лисы – ищи логово. Если Вэй Усянь все эти годы прожил в Гонконге, где-то здесь должно быть особое место, в котором он прятался. Муторное, вроде Неспящего.
– С птицами, – кивнул Цзинъи. – Мы узнаем его по дохлым птицам.
Пока он взахлеб пересказывал Цзинь Лину историю с вороной, Сычжуй трижды проклял себя за то, что согласился сюда приехать. Нельзя было везти это домой к Мастеру Церемоний. Как учитель будет выглядеть, звоня кому-то – хоть пионам, хоть лотосам – чтобы сообщить: знаете, ваша драгоценная деточка, с которой две семьи сдувают пылинки, тут совершенно случайно оказалась у нас?
Кто вляпался, тот должен и разгребать, рассудил Сычжуй.
И негромко сказал:
– Так. В машину.
– Мы никак не сможем узнать, где он сейчас? – осведомился Цзинъи, пока они возвращались к парковке. – Может, ты позвонишь Алексу?
– Не надо никому звонить, – ощетинился Цзинь Лин. – Начнем с Чункинских особняков.
– Да там же, наверное, тысячи людей за день ходят.
– Тысяча людей не пахнет, как Беспредельщик. Доверься Фее.
Сычжуй заблокировал обе задних дверцы, стоило мелким забраться в седан. Только тогда Цзинъи слегка напрягся, попытался что-то показать лицом, поймав его взгляд в зеркале заднего вида. Сычжуй молча покачал головой. До самого выезда из тоннеля Цзинь Лин продолжал строить свой большой план. Он не собирался лезть в лисье логово очертя голову. Только осмотреть окрестности, чтобы было о чем докладывать. Дядя Гуанъяо был всем хорош… но за считанные дни до выборов слишком замотан. И потом, это личное дело Пристани.
Когда они промчались по Нэйтан-роуд, не притормаживая у Чункинских особняков, в ход пошли угрозы. Уговоры. Угрозы. Цзинь Лин что-то попытался достать из своего рюкзака, они ожесточенно зашептались. Опять уговоры. Опять угрозы. Сычжуй сбился со счета, сколько раз они успели переключить передачу к моменту, когда он наконец затормозил на Джордан-стрит у парка. Напротив через дорогу стояло узкое четырехэтажное здание довоенной постройки с табличкой “Весенняя радость” на опоясывающей его высокой ограде. Прутья заканчивались сверху коваными остриями, они почти доходили до второго этажа. Между ними и домом в тусклом свете, сочившемся из окон, зеленела узкая, в пару футов, полоса газона. По соседству еще сохранились несколько таких же старых домов, над ними, примыкая почти вплотную, нависали жилые многоэтажки. Наверное, был особый шик в том, чтобы в конце двадцатого века жить в особняке почти в центре Коулуна. Такой особый, кожанопиджачный шик.
– Я не выйду, – сказал Цзинь Лин.
– И крепко подставишь этим своего друга. – Сычжуй включил в салоне свет, развернулся. – Тебя уже наверняка хватились. Хватит одного звонка, чтобы на ушах были и на Пристани, и здесь.
– Да не позвонит никто никому. Я тебе отвечаю. – Звучало почти по-взрослому, правда надутые щеки слегка портили эффект. – Свет погаси, заметят.
– Конечно, заметят, – согласился Сычжуй. – Так что лучше выходи сам.
– Не выйду. – Обхватив рюкзак, Цзинь Лин откинулся на спинку сиденья.
– А-Лин... может, завтра? – подал голос Цзинъи.
– И ты туда же.
– Не туда же, но…
Цзинь Лин запустил в рюкзак руку.
– Это плохая идея, – сказал Цзинъи. – Очень, очень плохая.
Стало даже интересно, что такого золотой племянник собирался оттуда достать. Украденный с кухни тесак?
За оградой в темноте что-то шевельнулось. Сычжуй присмотрелся: из-за дома, явно из задней двери, вышел человек. Освещенной калиткой он не воспользовался, проскользнув через боковую, у самой стены соседнего здания.
На заднем сиденье после ожесточенного перешептывания наступила гробовая тишина, ее нарушало только шумное дыхание Феи.
– Предатель, – прошипел Цзинь Лин, впечатывая каждый звук с таким же ожесточением, как его дядя днем чеканил шаги.
– Чуть что не по-твоему, я сразу предатель, – огрызнулся Цзинъи.
– Ты обещал не сливать старшим.
– Ты собирался добираться до Чункина пешком?
– Я бы взял такси.
– Да кто бы тебя взял в такси?
– Замолчите, – сказал Сычжуй. Он слишком поздно понял, что не закрывал окна – и голоса мелких теперь звенели на всю улицу. Мужчина, который направился было в парк, обернулся в сторону машины и теперь приближался к ним.
– Ты сам напросился, – продолжал Цзинь Лин.
– Ты без меня бы до утра там на причале сидел.
– Ты просто зассал. У Ланей вконец забыли, что такое ночная охота.
Опершись локтем на крышу, мужчина склонился над окном и широко улыбнулся.
– Доброй ночи, – сказал Сычжуй.
– Ночная охота, – почти по слогам протянул мужчина. От мягкого, бархатистого тона Сычжую стало не по себе. – И кого же преследуют здесь молодые люди?
Ему на плечо опустилась ворона. Сложила крылья, свесила голову на бок.
– Осторожно, она может быть дохлая, – подал голос Цзинъи.
– Серьезно? – Улыбка сделалась еще шире. – Пошла вон, дохлая птица!
Он дернул плечом, и ворона нехотя взлетела куда-то вверх.
– Вэй Усянь где-то рядом, – сказал Цзинь Лин. – Логично. Он следит за дядей.
Он проворно выскочил из машины на дорогу, притихший было ротвейлер метнулся за ним, прямо через Цзинъи.
– Искать, Фея. Искать!
Собака припала к земле и тихо, утробно зарычала.
Цок-цок, раздалось сверху. Цок. Цок-цок-цок. Цок. Такого звука не могла издавать одна ворона. Или две. Их там, по крыше машины, ходило по меньшей мере штук пять.
Мужчина рассмеялся, как будто не замечал никаких птиц.
– Вот это я понимаю, ночная охота, – сквозь смех проговорил он, отступив, наконец, от окна.
Сычжуй развернулся, встретился взглядом с братом.
– Сиди. В машине.
Пока он гасил свет и выходил, мужчина успел обогнуть седан. Ни одной птицы на крыше не было, зато на асфальте за машиной копошилась стая голубей. Фея сжалась у хозяйской ноги, вся напряженная, как перед броском. Это убедило Сычжуя, что ему не показалось. Цзинь Лин не обращал на мужчину внимания, тщетно пытаясь убедить Фею познакомиться с голубями поближе.
– Отойдите, она отвлекается, – наконец бросил он мужчине, который с неподдельным интересом наблюдал за этой возней. Сычжуй наконец смог того рассмотреть: из небрежно перехваченных в хвост длинных волос выбивались, падали на округлое лицо пряди покороче. Рукава болтающейся водолазки чужого размера почти полностью скрывали пальцы. Джинсы, наоборот, почти облепляли ноги, обутые в простые вьетнамки. Он был невысокий, жилистый и совершенно не походил на пионов.
– По-твоему, она сможет его найти? – осведомился он у Цзинь Лина и действительно отступил на шаг. За его спиной от той же боковой калитки к ним быстро направлялся еще один мужчина – коротко стриженный, в черной свободной ветровке. Первым делом он схватил длинноволосого за плечо.
– Ебанулся?
– Слежу за тем, чтобы дети не пострадали. – Мужчина снова обнажил зубы в широченной довольной улыбке. – Их тут преследуют дохлые птицы Вэй Усяня.
Так искряще могла бы улыбаться розетка в двести двадцать вольт, мясорубка, бетономешалка. Сычжуй моргнул, прогоняя цепенящее ощущение пронзительной нереальности происходящего, и собрался было вмешаться, но тут Цзинь Лин неожиданно задал разумный вопрос.
– Вы кто вообще?
– Я тоже ищу Вэй Усяня, – охотно и совершенно серьезно, без прежней смешливости ответил мужчина. Будто кто-то щелкнул тумблером у него в голове. – Прямо сейчас. И он мне очень страшно, беспредельно нужен живым. Запомни это.
Последние слова он произнес, глядя не на Цзинь Лина, а на Фею. Она залилась оглушительным лаем в ответ.
– Иди домой, – сказал Цзинь Лину коротко стриженный. Над левым, слегка заплывшим глазом у него красовался пластырь. – Тебя уже обыскались, твой Тенцин с Пристани примчался.
Он взял своего приятеля под локоть – видно было, что довольно крепко, но тот даже бровью не повел. Обдолбанный, что ли.
– Привет, Джерри. У меня просто собака сбежала, – как ни в чем не бывало заявил Цзинь Лин. – А ребята подбросили.
Как будто услышав, что на нее сваливают всю вину, Фея снова зашлась лаем. Сквозь него Сычжуй с трудом расслышал насмешливый голос:
– Кажется, для настоящей ночной охоты ей надо еще немного подрасти.
Голуби неторопливо перебрались на бордюр, просочились сквозь густые кусты. В этом не было ничего странного, сказал себе Сычжуй, все окрестные птицы наверняка привыкли к Фее. Правда, днем она никогда так не лаяла, только на Вэй Усяня. Но наверное, дома лаяла время от времени, дрессированная там или нет, она была живой собакой. Из парадных дверей – явно на знакомые звуки – выскочил Тенцин. За все это время по улице не проехало ни машины, Джерри со странным спутником успели раствориться в зелени парка, не освещенного ни одним фонарем. Цзинь Лин бросился к дому прежде, чем Тенцин успел связать его появление с машиной, они вместе присели рядом с никак не унимающейся собакой, и Сычжуй воспользовался случаем поскорее оказаться за рулем. Надо было отдать Цзинь Лину должное – зубы Тенцину он заговорил так умело, что тот ни разу не повернул на машину голову. Как только за ними закрылись двери особняка, Сычжуй тронулся в объезд парка – домой.
– Надо было все-таки расспросить того человека про Беспредельщика. Раз он его искал… значит, тоже мстить собрался, – задумчиво проговорил Цзинъи через пару кварталов.
Впервые за этот вечер Сычжуй был склонен с ним согласиться. Широкая улыбка никак не выходила из головы. От нее сквозило глубоким, вымораживающим голодом. Наверное, Фея тоже что-то почувствовала. И потом еще эта ворона... но он настолько по-свойски выходил из дома, где жил Цзинь Гуанъяо, что без толку было кому-то об этом докладывать. Как бы там про них ни говорили, а Цзини умели себя охранять.
– Мы даже не узнали его имя, – с досадой сказал он. И спохватившись, добавил: – Ты понимаешь, что с А-Лином мы никак не могли поступить иначе?
Цзинъи тяжело вздохнул.
– Он теперь до конца года со мной не заговорит.
– Слушай... – как бы ни старался Сычжуй себя сдерживать, а раздражение в голосе все равно прорвалось. – Даже если бы случилось чудо и Фея нашла Вэй Усяня в двух шагах от абердинского причала. Что бы твой А-Лин тогда с ним делал? С человеком, который чуть не перевернул весь Гонконг?
Края набежавших на луну облаков походили на густую паутину, вскоре обступившие дорогу небоскребы скрыли ее из виду. Они уже выехали на Нэйтан-роуд, когда Цзинъи еле слышно сказал:
– У него револьвер в рюкзаке.

Искусство наваждений

Он вовсе не спал. Нагревшаяся кожаная обшивка сиденья по-прежнему касалась вспотевших ладоней. Стоило совсем немного протянуть левую – пальцы нащупали рычаг переключения передач. Погладили, удобно обхватили. Еще глубже зарылись в реальность происходящего. Она приятно расслабляла после бесконечного куска серой глины, из которого Вэй Усянь с трудом выпутался. Первозданное пространство было абсолютно пластичным, готовым поддаться любому импульсу. Что-то подсказало изнутри: отсюда все начинается. Вэй Усянь решил пока не продолжать.
С облепивших стены кондиционеров стекала вода, звенела по жестяным мусорным бакам, шуршала по целлофановым мешкам. Ветер забивал ноздри жареным маслом, смешанным с карри. Вокруг забегаловок в конце переулка скопились люди – кому-то повезло занять пластиковые стулья, кто-то нависал над ними возле узких, прибитых к стенам столов. Вэй Усянь различал их даже сквозь полупрозрачные пластиковые загородки: двое бритоголовых поярче, остальные ерунда. Пустые, как и он сам. Отголоски разговоров, нетрезвые окрики, нетерпеливые сигналы машин скакали по переулку разнокалиберными мячиками, отражаясь от стен. Неба над головой осталась крохотная фиолетово-сизая прорезь. Зовущая, засасывающая. Там, на дне неба, точно знал Вэй Усянь, ждет глина. Ничто не выдавало на потухшей торпеде, какой кнопкой поднимается крыша родстера. Дотянувшись до бардачка, Вэй Усянь достал чужую пачку “ротманса”, подавил желание смять ее в кулаке. Закурил, откинувшись на спинку.
Ждать пришлось недолго: отколовшаяся от стены тень бесшумно скользнула на пассажирское сиденье.
– Тебе нужна моя помощь, – сказал Вэнь Нин.
– За гранью всегда пусто, когда не хочешь видеть сон? – Не отрывая затылка, Вэй Усянь повернул к нему голову.
– По-разному. Как в твоем море. Не заплывай пока глубоко. И никогда там не шуми. Сперва ты должен найти оружие.
Дым нехотя растворялся в тяжелом воздухе.
– А спать когда? Ты когда-нибудь просто так спишь?
– Когда хочу. – В тихом голосе сквозило недоумение. – Удобнее всего спать в следах чужих снов. Не спеши. Ты умеешь больше, чем понимаешь.
– Но гораздо меньше, чем мне надо. – Вэй Усянь усмехнулся. – Ты видишь клятву?
Вэнь Нин потянулся к его горлу. Прохладные пальцы ощупали то, что сейчас казалось плотно замотанным на шее скотчем. Мелькнула слабая надежда, что сейчас они сделают что-то и снова получится дышать свободно, а не так, как он уже приноровился – через раз.
– Я помогу, – сказал Вэнь Нин. – Когда ты ее снимешь, мы будем в расчете. Кого надо убить?
– Скажи... – Вэй Усянь отщелкнул окурок в стену, мелкий фейерверк искр спугнул крадущуюся к мусорке кошку. – Тебе нравится так жить?
– Старшая говорит, никому не нравится жить. Это как деньги. Если не верить, что они деньги – они простая бумага.
Два сгустка поярче успели отойти за это время, слиться с мерно колышущейся массой. Из-за стола углубился подальше в темноту, покачиваясь, сухопарый человек. Уперся в стену головой, дернул молнией на штанах. Оросил мусорные мешки на асфальте слабой, прерывистой струей.
– Неправда, – сказал Вэй Усянь, проворачивая ключ в замке зажигания. Мотор утробно заурчал, фары выхватили свалявшиеся пряди, небритую щеку, темно-красную футболку. Заправив конец в штаны, человек повернулся, невидящими глазами скользнул мимо родстера, почесал грудь. Сделал пару неуверенных шагов и застыл посреди переулка, громко отрыгнул. Свет его ничуть не тревожил. – Это как машина. Он может сколько угодно меня не видеть. Или не верить, что я на него наеду. Но если я его перееду, он сдохнет. Потому что я не бумажный, машина не бумажная и он сам не бумажный.
Вэй Усянь ударил по сигналу, одновременно нажимая на газ, рванул мимо отшатнувшегося к стене мужика, распугал еще пару пешеходов, вылетая на дорогу.
– Не злись, – еле слышно, сквозь облепивший лицо поток гудящего воздуха, долетело от Вэнь Нина. Туго набитый жизнью город отрыгивал в глаза неоновыми вспышками, темные стены высоток казались разъеденными желудочным соком. Под колесами блестел, стекал к обочине дороги полупереваренный, тающий сон.

– Я ищу убийцу своей сестры, – сказал Вэй Усянь, заглушив двигатель в квартале от дома, из окна которого вчера вывалился Тони. – Вот это, – он коснулся шеи ребром ладони, – не даст мне дышать, пока кто-то не нажрется своих кишок.
– Найдем, – с готовностью кивнул Вэнь Нин, теперь снова не отличавшийся от себя-прежнего, доброго, по-детски открытого во все стороны сразу. Про Арестанта Вэй Усянь решил пока не говорить. Он до сих пор не имел ни малейшего понятия, что станет делать, если эта ниточка оборвется и невольной причиной смерти Яньли все-таки окажется Арестант.
– Здесь дрались двое, один из них Тони Сун, помнишь его?
Вэнь Нин снова кивнул.
– Мы ищем другого.
Никаких следов на асфальте уже, разумеется, не было. Наверняка здесь драили дорогу по несколько раз в день. Темное окно второго этажа по-прежнему поблескивало разбитым стеклом. Вэй Усянь кивнул туда Вэнь Нину, потом подобрал камень из-под дерева и метнул в фонарь. Стало гораздо удобнее. Они постояли еще немного, но звон битого стекла никого не потревожил. Улица была такой пустой, словно ее вырезали из Коулуна и швырнули за грань. Вэнь Нин огляделся по сторонам, пополз по сточной трубе, цепляясь за малейшие выступы в стене дома. Он напоминал гигантское насекомое – шустрое и ядовитое. Вэй Усянь снова подумал о Вэнь Цин, вынужденной заботиться о том, чтобы он безопасно добывал себе пропитание все эти годы. Чтобы он не двинулся окончательно и не пошел убивать на Остров. Чтобы не показывался никому на глаза. Вряд ли у нее было время по-человечески оплакать всех остальных.
Зацепившись за карниз второго этажа, Вэнь Нин подтянулся, закинул на него ногу и исчез в оконном проеме. Мимо проехала пара машин. Рядом с родстером у перекрестка остановилась компания, рассматривая тачку со всех сторон, оттуда донесся звонкий девичий смех. Давайте, угоните его, подумал Вэй Усянь, избавьте меня от необходимости возвращаться. Но вместо этого они стали фотографироваться, изображая, будто только что вышли оттуда. Забраться внутрь, перепрыгнув через закрытую дверцу, ни у кого не хватило смелости. У каждого были свои барьеры – невидимые для одних, непреодолимые для других.
– Сюда, – шепнул Вэнь Нин, показавшись из арки.
Они прошли мимо крохотной детской площадки, зажатой в тиски соседних домов. Не обращая внимания на женщину в пижаме, расхаживающую по узкому тротуару с сигаретой в наманикюренных пальцах, Вэнь Нин опустился на колени и долго нюхал песок.
– Часы потерял, – улыбнулся ей Вэй Усянь, и женщина тут же расслабилась.
– Завтра в первый подъезд зайдите с утра, туда к консьержу все с площадки заносят.
В крохотной клумбе у нее за спиной что-то шевельнулось, приподняло широкий лист, высунуло мордочку.
Вэнь Нин обернулся на шорох, капюшон сполз с его лица. Женщина вскрикнула, отшатнулась, попятилась.
– Он не кусается. А у вас крыса под ногами, – сказал Вэй Усянь. – Мертвая.
От истошного визга на мгновение заложило уши. Крыса подалась ближе, почти прижалась к пушистому розовому шлепанцу.
Вэнь Нин кивнул и, натянув капюшон, скрылся в густой тени припаркованного рядом с подъездом грузовика. Выбросив сигарету, женщина выставила перед собой руки и пятилась к арке, на прилипшую к ней крысу она не обращала никакого внимания. Так, чего доброго, и домой ее пустит, покачал головой Вэй Усянь.
Но сказал себе, что это его не касается.
Вэнь Нина он нашел, только обогнув дом – у железного забора в человеческий рост высотой, отделявшего двор от дороги. Тот потрогал землю в нескольких местах и потом решительно перемахнул через забор. Ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Через несколько шагов, не доходя до автобусной остановки, Вэнь Нин надолго замер, приник к асфальту.
– Ну что? – не выдержал Вэй Усянь.
– Уехал отсюда. Не мешай.
Он выкурил две сигареты подряд, раздумывая о том, что мог бы потратить это время иначе. Успокоить женщину, прибить тварь. Странно, что их развелось так много. Или он просто начал наконец замечать, что происходит вокруг. Попытка спросить об этом у Вэнь Нина напоролась на укоризненный взгляд из-под капюшона.
– Ты мешаешь. Иди, погуляй. Я тебя найду, когда его найду.
Заложив руки за голову и насвистывая ерунду под нос, Вэй Усянь прошелся до конца улицы, свернул к родстеру. Вздохнул, обнаружив тот на прежнем месте. Никому, совершенно никому не пригодилась спортивная тачка без крыши, что за убитый район. Он запрыгнул на водительское сиденье и завел мотор, какое-то время перебирал все кнопки на приборной панели, пока на самом видном месте наконец не нашел ту, которая вернула “порше” крышу. По-прежнему было немного обидно за это небрежное “погуляй” и дохрена обидно за все, что случилось раньше. Вэй Усянь поиграл в руке телефоном, но когда наконец решился набрать Лань Ванцзи – оказалось, “эриксон” полностью разрядился. Рассмеявшись, он отбросил бесполезный кусок красного пластика на пассажирское сиденье и нажал на газ.
Не так и далеко отсюда находилось место, на которое чем дальше, тем сильнее хотелось посмотреть.

С ослепительно-салатовой футболки скалился диснеевский Чеширский кот. Не Хуайсан над ним улыбался настолько же широко, насквозь пропахший травкой. Балкон, на котором они сидели, нависал над танцполом, оттуда непрерывно бомбило басами, заставляя сердце сокращаться быстрее. Вэй Усянь до сих пор не был уверен, что Не Хуайсан его узнал, – из плотной массы то и дело выныривали какие-то люди, с которыми тот, даже не делая попыток приподняться, обнимался настолько же сердечно. Любая фраза немедленно срывала горло и требовала себя запить. С этим проблем не было, их столик находился под бдительным наблюдением официантов.
– У нас невообразимые! сезонные! шоты! – наклонившись к самому уху, выкрикнул Не Хуайсан. – В-97! Флаг Китая! Июльское затмение! и мой самый любимый! Первая Передача!
Вэй Усянь не зря подозревал, что она окажется приторно-сладкой, но все спасала ядерная горечь травяной настойки, скрывавшаяся в последнем слое. Нога под столом сама начала отбивать пробирающий до костей ритм.
– Меня отказывались сюда пускать! – крикнул Вэй Усянь. – Заявили, сегодня только для членов клуба! Там наверху! ночная охота за членами клуба! чтобы ты знал! Девки ловят их на выходе из тачек и сразу четвертуют!
– Есть хоть один! клуб! в Гонконге! куда ты не смог просочиться? – Мешая ответить, Не Хуайсан вставил ему в губы остаток своего косяка и ловко отобрал недокуренную сигарету из пальцев.
– Теперь уже, наверное, есть, – отозвался Вэй Усянь, больше не пытаясь перекрикивать музыку. Он затянулся и надолго задержал дыхание. Не Хуйайсан за это время кого-то ему представил – имя утонуло в мощных битах, как и все предыдущие имена. Белому мужчине было заметно за сорок, в волосах блестела седина, но вырядился он, как последняя малолетка – сквозь белую сетчатую майку блестел пирсинг в сосках, рваные джинсы с трудом держались на узких бедрах. Он подсел к ним за стол со стороны Не Хуайсана, из их разговора долетали отдельные слова, снова что-то киношное.
Здесь на всем балконе не осталось никого яркого изнутри, сколько ни прикрывай глаза, ни води головой. Разодетые, с подведенными глазами... парни с Мясного удавились бы скорее, чем переступили порог такого места. Если они вообще остались – прежние парни с Мясного. А Не Хуайсан смеялся над чужой шуткой, покачивая коктейлем, будто ничего не изменилось. Будто он, как и раньше, сидел на балконе, присматривая за порядком, просто теперь балкон переехал под землю, над их головами – десятка два офисных этажей, такие же безликие стеклянно-бетонные высотки по сторонам. На Тайхуань-стрит, где, сколько Вэй Усянь помнил это место, в плотной толчее торговых рядов избавляли туристов от лишних вещей, – многоэтажная парковка. Он заблудился на Бондари-роуд, кому бы сказать. Он – заблудился – на Бондари-роуд. Трижды проезжал мимо, пока не сообразил, что сворачивать больше некуда. Всю дорогу крутил в голове, как бы удобнее принести соболезнования. Чтобы не раздрачивать лишнего, просто сказать что надо. Но в таком шуме нечего было и думать о человеческом разговоре. Вряд ли сегодняшнему Не Хуайсану это вообще требовалось. Поймав на себе взгляд, тот что-то сказал приятелю, кивнув на Вэй Усяня. Мужик в майке улыбнулся пошире, склонился над столом, о чем-то спросил. Вэй Усянь не разобрал даже языка, на котором к нему обращались, и отсалютовал алым Флагом Китая. Огненная стрела пронеслась сквозь пищевод, окатила желудок. Он вытряхнул из пачки последнюю сигарету, уверенный, что достаточно будет коснуться фильтром губ – и она воспламенится сама. Не Хуайсан щелкнул серебряной “зиппо”, его приятель куда-то делся, как сквозь пол провалился.
– Спаси меня, – прижавшись губами почти к самому уху, взмолился Не Хуайсан. – Делай что угодно, только не пускай ее ко мне! Я больше не могу!
Она быстро приближалась от лестницы, разноцветные лучи ласкали свободную белую блузу с декольте до самого пояса, из-под которой чернел широкий кожаный топ. Вэй Усянь уже во второй раз за вечер отметил, как сильно Ло Цинъян похудела, он не мог решить, какой она нравилась ему больше. Она наседала на Не Хуайсана, когда Вэй Усяня только провели на балкон, поддавшись на решительный блеф. И уж она-то точно его узнала. Взмахнула тяжелыми ресницами, вжалась в спинку дивана, будто увидела призрака. Испарилась, пока они с Не Хуайсаном обнимались.
Юбка на ней спереди открывала бедра, сзади – струилась по полу, когда Ло Цинъян опустилась на место подвинувшегося вглубь дивана Вэй Усяня. Она скептически приподняла брови, заметив стопки еще нетронутых шотов, между которыми, как хер между яйцами, возвышалось недопитое пиво. Протянула два зажатых кулака. На правом сверкало кольцо в форме скорпиона, загнутый хвост, усыпанный мелкими изумрудами, тянулся до самого основания среднего пальца. Его Вэй Усянь и выбрал.
На раскрывшейся под носом ладони лежали три разноцветные таблетки. Одна голубая, другая ярко-розовая, третья – горчичного цвета. Даже дурь, пока его не было, научились фасовать гламурно.
– Заснешь, если не взлетишь! – крикнула Ло Цинъян на ухо.
– Мне нельзя засыпать! – отозвался Вэй Усянь. С таким паршивым настроением и разобранной в говно головой он рисковал нахерачить там с глиной что-то совсем не то. От Не Хуайсана помощи ждать не стоило, тот любовался ими с блаженной раскумаренной улыбкой. Содержимое левого кулака Ло Цинъян отправила себе в рот, не показывая. Вэй Усянь без малейших колебаний последовал ее примеру.
Ничего не произошло. По вкусу таблетки ничем не отличались от аспирина, рассыпчатые и горьковатые. Он погонял во рту остатки пива. Склонился к Ло Цинъян, чуть не захлебнувшись приторно-сладким ароматом ее духов.
– Как это должно работать?
– Иди на танцпол, котик! все увидишь! Я за тобой!
Показалось, что она собирается его облапать, но удивиться Вэй Усянь толком не успел: Ло Цинъян просто тянулась к задвинутой в угол дивана крошечной сумочке размером с кошелек. Она достала оттуда портсигар с вмонтированной в край зажигалкой, раскурила коричневую сигариллу. Прищурившись, смерила Не Хуайсана оценивающим взглядом.
– Там уже никого! нет! дома! – широко улыбнулся Вэй Усянь. Совсем как в старые времена.
Ло Цинъян фыркнула.

В кино, когда вокруг героев начинает происходить какая-то ебанина или наоборот, все складывается слишком хорошо, они говорят одно и то же: ущипни меня. Они щиплют себя сами, будто у каждого человека между большим и указательным пальцем вшит детектор сна. Хорошо бы не забыть сказать Не Хуайсану: пусть объяснит своим приятелям-сценаристам, чтобы прекращали сочинять ерунду. Единственное, что помогает понять, спишь ты или нет, – изменять реальность. Например, превратить футболку с лиловым Чеширским котом в смокинг или поднять вокруг стола бамбуковые перегородки из “Спящего Дракона”, куда они выбирались в последний раз за пару суток до того, как Пристани не стало. Там не было никакой Ло Цинъян, там и без кузины Цзысюаня все казалось натянутым до треска, но каждый старался делать вид, что все в порядке. К концу вечера они почти поверили в это, а потом Вэй Усянь тихо спросил у Не Хуайсана: неужели до сих пор ничего не слышно про Лань Ванцзи, уже почти месяц прошел с той переделки в Неспящем во время созванного Вэнь Жоханем сходняка. Не Хуайсан посмотрел, как он один умел: с нежным осуждением в глазах, мол – ну вот, ты опять. Берешь и портишь всем вечер одним дурацким вопросом у брата за спиной, думаешь, он не заметил? Старшой говорит, Глубины умеют стоять за себя, нарочито легким тоном ответил Не Хуайсан и ободряюще похлопал по плечу, а потом добавил еле слышно: хорошо бы они еще за других хоть иногда стояли.

Кстати, вот что еще надо не забыть сказать Не Хуайсану.
Если реальность изменять не получается, это еще не значит, что ты не спишь.
Возможно, кто-то просто стережет твой сон.

Винтовая лестница пружинила под ногами, во рту стало сухо. Быстрый сбивчивый рисунок ударных бился о кожу выносным сердцем. Музыка, еще час назад казавшаяся несвязной, заполнила каждый луч, заставила воздух вибрировать. Тело покачивалось на нем, уклоняясь от чужих локтей и ног. Его несло все ближе к ревущему водовороту басов. Басо-вороту. Жизнь кипела здесь, пенилась, хлестала через край. Ее тянуло пропускать сквозь себя, немедленно отдавая обратно. Оказалось, это можно делать бескровно. Здесь танцевали совсем иначе, чем в его время, это и вставляло больше всего остального, больше таблеток. Как в пятнадцать, когда они впервые оказались в ночном клубе: Цзян Чэна на танцпол было не вытянуть, а они с Не Хуайсаном отрывались по полной, впитывая чужие движения. Теперь танцевали так, будто к ногам подключили провод под напряжением. Чем ломаннее прыжки, тем лучше. С носка на пятку, наискось. С пятки на носок. Полуудар. Наклон, переход на другую ногу. Танец был универсальным ответом, каждая изнывающая от жажды клетка орала: еще. Вэй Усянь отчетливо осознавал, что это не решает никаких проблем, но он никогда не приходил на Мясной решать проблемы. Здесь вечно что-то отодвигало их на второй план, размывало, растирало по краям. Мало где так, как здесь, удавалось просто побыть собой – не выебываясь, ничего лишнего из себя не строя. Фальшь на Мясном чуяли за милю. Странно, как много веса заключалось в обычных постройках. В приморском поселке на сваях, в рынке из бетона и фанеры. Стоило осознать, что их нет, как внутри обрывался невидимый якорь. Понимание, что возвращаться некуда, навсегда меняло человека, но никакой трагедии в этом не было. Жизнь по-прежнему била электрическим ключом, стробоскоп полосовал Вэй Усяня на части и заново сшивал, избавляя от лишнего груза. Вместе с потом кожу заливало блаженное чувство радости. Бесконечные финты, выгибающие тело, быстрее, еще быстрее. Еще немного, и он пойдет по воздуху, что в этом такого – воздух ничем не отличается от пола, как и от воды. Лица как пятна света на черной глади залива. Если долго шагать, а потом выбросить руку – пальцы сломают ребра Красного.

Он ненадолго очнулся у стойки бара, чуть не захлебнувшись водой. Мокрая насквозь футболка облепила кожу. Где-то бесконечно далеко над головой покачивался балкон с двумя выдыхающимися шотами и Не Хуайсаном, к которому обязательно нужно было вернуться.
– Пей еще, – приказала Ло Цинъян, сунув в руку новый стакан содовой.
Раскрасневшаяся, растрепанная, с потекшей тушью. Он пялился и не мог оторваться. Капля пота стекала по ее шее прямо в ключичную впадинку и еще ниже, в ложбинку между тесно сжатых топом бугорков. Сквозь ткань отчетливо проступили соски. Прежде, чем Вэй Усянь успел что-то сказать, она схватила его за руку и потащила назад на танцпол. Снова захлестнуло, но совсем иначе. Теперь он был не один под напором мигающих стробов, безумное счастье от этого усилилось многократно, они делили рваный ритм, вращались друг с другом на космической скорости в миксере ослепительных винтов, стряхивали с себя соленые капли, глотали чужие.
Праздновали всю радость и гадость жизни одновременно.
На танцполе в Ло Цинъян не было ни грамма выпендрежа, ее тоже засосало безумное исступление, она пронзительно орала вместе с толпой, и он кричал, с трудом различая свой голос в едином вопле. Темп незаметно сменился, когда они оказались так близко, что окончательно перепутались запахами, не было ничего странного в том, что ее сухой язык танцует по его зубам; что его пальцы бегают по острым выпирающим лопаткам, оглаживают скользкий, невероятно гладкий шелк юбки.
– Давай договоримся, котик. – Ло Цинъян на мгновение отстранилась, оценивающе заглянула в глаза. – Ничего личного.
Нетерпение прожигало до костей, Вэй Усянь охотно кивнул и, намертво сплетенные пальцами, они выбрались на берег штормящего человеческого моря, в узкую бухту коридора, миновали плечистый бритоголовый утес, перед которым Ло Цинъян сверкнула черной карточкой с золотым тиснением. Прямо на лестнице за дверью обжимались двое парней, от их влажного, самозабвенного поцелуя скрутило брезгливостью и желанием одновременно. Ло Цинъян втащила его в полутемный чиллаут с низкими кожаными диванами, в синеватом свете из-под потолка все, кто валялся на этих гигантских траходромах, выглядели одинаково безлико. Прерывистого ритма отсюда почти не было слышно, басы бились в стены, но больше не цепляли за живое. Разило травкой, алкоголем и спермой. Здесь тоже была своя барная стойка, поменьше и без бармена. Две высокие вбитые в пол цистерны, накрытые грубой деревянной столешницей, еще одно напоминание о той, покойной “Юдоли”, ничего не говорящее чужакам. Вэй Усянь погладил ее ладонью. Ло Цинъян со злой решимостью, сквозящей из каждого движения, свернула крышку “джемисону” и приложилась к горлышку.
– У тебя же есть помада? – зачем-то спросил он.

Пройдя до конца зала, они очутились в коридоре, из сортира напротив вывалилась с трудом держащаяся на ногах пара, в рыжем мужике с перекинутой через плечо футболкой Вэй Усянь не без труда признал дневного американца с Веллингтон-стрит. Покрытого испариной, явно на кайфе, его обнимал за пояс гламурный приятель Не Хуайсана в сетчатой майке. Придерживаясь за стены, они брели по длинному коридору на звуки музыки, ничуть не опасаясь появиться в таком виде на балконе. Еще немного, и он пошел бы за ними – просто посмотреть, что будет дальше. Но осмотревшись в сортире, Ло Цинъян сказала:
– Отлично, здесь пусто.
Задрав головы, они переглянулись в зеркальном потолке, и Вэй Усянь захлопнул дверь. Весь драйв куда-то схлынул, обнажив острое, сосущее между ребрами чувство тревожной нехватки. Прикосновений было мало, пространства было мало, воздуха было мало. Горло опять свело до темноты в глазах, он добрался до умывальника и сунул голову под кран. Один раз вспомнив, сложно было забыть, что Цзян Чэн рассказывал о Мяньмянь с Цзысюанем.
— Ты вообще понимаешь, что я… — проговорил он, разгибаясь.
Ло Цинъян прижала к его губам длинный горячий палец.
— Мне плевать, что ты. И кто ты. Глотни.
Виски не помог, но немного притупил нараставший тремор. Прислонившись к мраморной раковине, он крепко сжал на ней пальцы. Ло Цинъян начала с того, что тщательно вытерла его кожу салфетками. Теперь она выглядела по-настоящему красивой. Холодной, отрешенной и занятой привычным делом. На лицо ложилось что-то жирное и прохладное, что-то сухое и рассыпчатое, что-то влажное. Ло Цинъян негромко требовала: поверни голову, наклонись, закрой глаза, открой глаза, не мигай, широко улыбнись, нет, не так, не дергайся, приоткрой рот, закрой рот. Она напомнила его самого с татуировочным аппаратом – сосредоточенная, по-детски прикусывающая кончик языка. В черноте расплывшихся зрачков, как в камере обскуре, застыла уборная с фигурой между раковин, еще немного, и удалось бы рассмотреть зеркало, а в зеркале – ее саму, крошечную, деловитую, с бездонными зрачками.
– Вот так, – довольно кивнула Ло Цинъян, отойдя на шаг.
Вэй Усянь обернулся и долго смотрел на разбросанную в углу мраморной столешницы косметику, не состоянии понять, как она вся уместилась в крохотной сумочке с два кулака размером. Потом он наконец поднял глаза. Отражение подмигнуло ему, отхлебнуло из бутылки. Придвинулось ближе, задумчиво рассматривая высокие припудренные скулы, тонкую темно-вишневую нитку губ. Улыбнулось чужой, задорной улыбкой – совсем как на старых черно-белых плакатах.
– А мне пойдет платье...

В механическом трении друг о друга под мягкий эмбиент, текущий из колонок под потолком, не было ни чувства, ни смысла. Они совокуплялись старательно, без тепла – как две спички, которым под серу забыли капнуть парафина; вспыхивающие и тут же гаснущие, неспособные толком разгореться. Каждый дюйм воспаленной, желающей огня кожи зудел по-своему, место внутренностей будто заняли голодные твари-из-за-грани, мелкие, как вши, но упорные. Ло Цинъян всхлипывала и часто дышала, обхватив его ногами. Спутанные волосы налипли на лицо, под ними легко было представить другое, этого отчаянно не хотелось делать и невозможно было не делать, накатившее возбуждение жило отдельно от него, за тонкой пленкой амальгамы, иди ты на хер, Лань Чжань, бесшумно выдохнул он и наконец спустил судорожными рывками, отдающимися жарким эхом по всему хребту. Ночь застыла, разрезанная на десятки полароидных снимков. Они постепенно наливались краской – бурые потеки на мраморе, мокрые бумажные салфетки на черном кафеле, бесконечная червоточина коридора, разноцветные лица, пьяные и счастливые. Два ярких шота, осколки рюмок на полу. Змейка, потянувшаяся по всему балкону, чужие руки на бедрах, его руки на чужих бедрах, перевёрнутые стулья, танец на столе, беглый поцелуй, колюче мазнувший щетиной. Смех, много смеха, захлебнуться, как хорошо. Белоснежные рельсы прямо на барной стойке, пробирающие сквозь нос до самой макушки. Окончательный вынос мозга, теперь по-взрослому.

– С чего вы взяли, что существует твердая материя? – самозабвенно втирал он еще пару шотов спустя, обнимая Не Хуайсана и его сетчатого приятеля. Американец вырубился из спора и храпел на столе в обнимку с кружкой пива, которая его добила. – Просто в норме ваши глаза не видят другого. Тебе только кажется, что стол – сплошная херь из лакированного дерева, но наведи лупу помощнее – увидишь плотные волокна. Ты сам состоишь из волокон, Кенни. Хочешь, покажу?
– По-моему, это слишком интимно, – возразил Не Хуайсан.
– Пусть хоть что-то остается твердым, – Кенни растер висок и икнул. – Иначе провалимся прямо на танцпол. Я больше не могу.
– Запросто, – сказал Вэй Усянь, отсмеявшись. – Вы с полом состоите из одного и того же. Потому он тебя и держит. Для того, чтобы убедить его разойтись под тобой, нужны яйца помощнее.
– Весь понятный нам мир, – глядя на диско-шар сквозь пустой бокал, подытожил Не Хуайсан, – порождение глупости и плохого зрения.
За это и выпили. Аритмичная пульсация музыки больше не мешала разговаривать. Слова чудесно просачивались сквозь нее, пританцовывали, распаленные битами. Для этого нужно было просто по-настоящему оттянуться, до треска в ушах – и полететь. Отпустить себя, как в море.
– Тебе надо это записать, – оживился Кенни. – Неплохая идея. Все должно начинаться в море и заканчиваться в море. Все действие – на крохотном острове. Замкнутые там люди не представляют другой жизни. Дерутся по пустякам, рожают детей, хоронят стариков. И тут – бабах! – сверху падает крыло от самолета…
– Сам ты крыло от самолета. – Вэй Усянь толкнул его в плечо. Нервы приятно натягивались и подрагивали, звуки прыгали по ним, как резиновые шарики, стоило на мгновение отвлечься, и назад возвращались похожие с виду, но совсем другие. Над писсуарами, когда они в следующий раз пошли отлить, Кенни требовал, чтобы он пришел на пробы, и обзывал фактурным. От него разило непрошибаемой уверенностью, что от таких предложений не отказываются, в остальном мужик он был хороший, даром что полукровка. Собирался с концами переезжать в Голливуд, если все здесь испортится, но надеялся, что не придется. Пока мыли руки, он покосился и чуть не сказал что-то, но так и не сказал. Вовремя ввалился его американец, которому приспичило поблевать.

Дурь выдыхалась, Вэй Усянь съебался от них в чиллаут, растянулся на свободном диване и какое-то время безуспешно искал Вэнь Нина. Жаль, что на снах нельзя было накрутить автоответчик, хотя об этом стоило подумать. Следы снов, говорил он. Если любая реальность существовала всегда – как та терраса, где Вэнь Нин так и не убил губернатора, или как коридор, где погиб нихера не понявший Джонни, – возможно, выйдет наловчиться оставлять друг другу записки. Если только они не будут рассасываться, как только ты выпадаешь оттуда.
– Должно быть здорово... – тихо сказал Не Хуайсан. – Бесконечный кинозал с пожизненным абонементом.
Вэй Усянь не сразу понял, что лежит на его коленях и уже какое-то время говорит вслух. В синем свете на щеках выделялся каждый крохотный волосок, вид у Не Хуайсана был меланхоличный и задумчивый. Кто бы мог представить в детстве, что он вырастет настолько смелым, смелее любого из них. Вот так взять и засадить всем в лицо: да, я такой как есть. Меня не ебет, что вы об этом думаете. Меня еще меньше ебет, что вы говорите об этом за соседним углом. Мясник бы ржал, наверное…
От соседнего дивана потянуло травкой. В сон клонило от одного запаха.
– Скажи, не давит? – спросил Вэй Усянь, вяло махнул рукой. – Все это, сверху. Бизнес-центр, офисы, деловая суета?
Рядом прыснули в два голоса, зашевелились, заскрипели кожей дивана.
– Ты же сам раньше сказал. Все одно и то же. Какая разница, – улыбнулся Не Хуайсан.
– Так мы легко допиздимся до того, что не было разницы, воевать за Вэнь Жоханя или против.
Застрявшую между ними тишину спугнул тихий смешок.
– Ты еще динозавров вспомни.
Интересно, сколько ответов он перебрал, прежде чем остановиться на самом безобидном.
– Я сам как динозавр, – хмыкнул Вэй Усянь. – Вы все здорово изменились за эти годы.
Не Хуайсан шутливо щелкнул его по носу.
– Друзьям такого не говорят.
Поднявшаяся парочка, пошатываясь, прошла мимо. На мгновение запустила в сонное, мерно покачивающееся пространство отголоски грохочущего танцпола и отрезала их громким, как выстрел, хлопком.
– В ваше время чего только не говорят друзьям. – Вэй Усянь улыбнулся и с трудом сдержался, чтобы не содрать зудящую корочку с порезов на левой руке. – Мне жаль, что так вышло с Мясником. Мне... надо было тогда поговорить с ним по-человечески. Он вряд ли понял бы... может, мы бы даже подрались. Но я должен был поехать к вам, а не на ипподром. Сам не знаю, чего мне для этого не хватило.
Ладонь на мгновение коснулась плеча и легко соскользнула.
– Нам всем чего-то не хватает, – сонно пробормотал Не Хуайсан и громко зевнул. – Но Кенни прав. Однажды на голову падает крыло. Оно не спрашивает, готов ли ты к этому. Не выбирает идеальный день недели.
– Если на остров упало крыло... – Вэй Усянь медленно сел, уронил ноги с дивана. Каждый ботинок весил не меньше тонны. – Значит, море скоро начнет выносить на берег трупы.
Не Хуайсан мерно сопел в ответ. Ничего не стоило проваляться с ним здесь до утра. Или до утра следующего дня. Но ключи родстера позвякивали в кармане настойчивым напоминанием о том, что машину надо бы вернуть до рассвета. Вэй Усянь спустился на опустевший танцпол, добрел до выхода. Уже поднимаясь по ведущим на улицу ступенькам, нашарил в заднем кармане торжественно врученную где-то между танцами и знакомствами клубную карту. Ощупал пальцем рифленое тиснение, не поверил и вытащил на свет. Так и вышел с ней в руке в серые предутренние сумерки, широко улыбаясь. Только Джуниор мог додуматься набить на черном пластике бычью голову.
Хотя какой он теперь был Джуниор…

Chapter Text

Относиться к Лань Сичэню можно было по-разному, но следовало признать: когда он слушал собеседника с таким неподдельным интересом, сложно было не чувствовать себя польщенным. У него был вдумчивый взгляд человека, который не упускает ни единой детали, никакой мелочи, взвешивает их любовно и без спешки, оценивает, сберегает где-то внутри. Улыбка, не сходившая с лица, была ненаигранно теплой и согревала глаза.
Красивые, кстати, глаза, не мог не отметить Сун Лань.
– Что мне действительно хотелось бы понять, Тони… – Конечно, они говорили по-английски, и конечно, после первого же "мистер Сун" Сун Лань предложил обращаться к нему по имени, не претендуя на ответную фамильярность. – Это как вы себе представляли дальнейшее. Если предположить, что вы правы и губернатор действительно умер не своей смертью, и если предположить, что именно я отдал такой приказ.
Улыбка светлая, как это утро. Янтарная.
Сун Лань поднес к губам чашечку, такую хрупкую, что черный кофе почти просвечивал сквозь белоснежный фарфор. Кофе в доме Хозяина Горы варили превосходный. Такой же идеальный, как подстриженные кусты, окружавшие террасу, на которой они расположились для разговора, как посыпанная песком дорожка, уводившая дальше вниз, к цветущим баухиниям и бассейну с голубой водой, расцвеченной солнечными бликами.
Трудно было представить, что такое райское место может существовать в реальности, – когда ползешь в пробке по Ферри-стрит, дышишь выхлопными газами, обгоняешь фырчащие обшарпанные микроавтобусы, развозящие по ресторанам и рыбным лавкам первый улов. Еще труднее – когда поднимаешься в несусветную рань и смотришь через замызганное окно на Бондари-роуд.
"Он готов с тобой говорить". Лань Ванцзи позвонил ему накануне вечером и назвал время: шесть тридцать. Вероятно, что-то в той небрежной готовности, с какой Сун Лань на это отозвался, привело к необходимости уточнить: "Шесть тридцать утра".
"А, – сказал Сун Лань и моргнул, с подозрением глядя на свой мобильник: может, все-таки помехи связи? – А. Ну да".
"У него нет другого свободного времени, – невозмутимо продолжил Лань Ванцзи. – В шесть двадцать я встречу тебя на съезде со Стаббс-роуд, так будет проще, поедешь за мной".
Сун Лань до последнего был уверен, что встреча состоится где-то на нейтральной территории: в неприметном офисе неподалеку от "Мандарина", на набережной Стэнли, в безликой квартире, обставленной для переговоров с людьми, которых Лань Сичэню по любым причинам неудобно принимать в Облачных Глубинах.
Но серебристый родстер мигнул фарами, оторвался от обочины, приглашая следовать за собой, и через восемь минут петляющая дорога привела их к кованым воротам, бесшумно распахнувшимся перед двумя машинами.
Они заехали в подземный гараж, из которого поднялись сразу в дом. На входе вышколенный дворецкий с поклоном подал гостям влажные полотенца для рук, от которых шел горячий пар. Лань Ванцзи уверенно двинулся вперед, к приоткрытым стеклянным дверям на террасу.
"Я надеюсь, вы еще не успели позавтракать". – Лань Сичэнь встал им навстречу, откладывая в сторону газету, пахнущую свежей типографской краской.
Еще ни разу так тепло и по-дружески Сун Ланя не принимал человек, которого он подозревал в убийстве.
– Не самый простой вопрос. – Он достал сигареты и вопросительно покосился на хозяина дома. Тот приглашающе кивнул, и Сун Лань закурил. Прислуга тут же поспешила поставить перед ним тяжелую хрустальную пепельницу. – Даже если бы я по-прежнему служил в полиции, мне не с чем было бы идти к начальству. Вместо ордера, мне бы выписали направление в психушку … и еще спасибо, если не в вашу. Два десятка свидетелей, как один утверждающие, что губернатор погиб по чистой случайности. Экспертиза, подтвердившая, что перила действительно прогнили насквозь. Эти чертовы чайки, которые его напугали. Не подкопаешься. Все карты у вас на руках.
Лань Сичэнь одобрительно кивнул. Он не торопил Сун Ланя. Он вообще выглядел как человек, которому совершенно некуда спешить.
Лань Ванцзи – третий в этом неспешном дружелюбном разговоре – не произнес ни единого слова с тех пор, как, выйдя на террасу, поздоровался со старшим братом и представил ему Сун Ланя. Он сидел, напряженный и собранный, как перед броском, но совершенно неясно было, чего он все это время ждет.
Спрашивать его, как там дела у Вэй Усяня, Сун Лань не стал.
– Но если я прав, и это был не несчастный случай. Если я прав, и губернатора кто-то решил убрать за полтора месяца до Передачи. Я задавал себе вопрос: зачем? Какой в этом смысл? Он уже сделал все, что мог в Гонконге. Он наставил китайцам столько палок в колеса, что их сложно сосчитать. И потому я не видел другого ответа, кроме очевидного. Дело не в китайцах. Дуглас-Хьюм хотел нарушить "заговор молчания". Что-то стало ему известно. Что-то он собирался рассказать в Лондоне – такое, о чем не следует говорить.
– Вы вряд ли собирались угрожать мне тем, что доведете до конца замысел Роберта. Если, конечно, предположить, что он намеревался сделать то, о чем вы говорите. Вы – один из нас, Тони, даже если весь ваш жизненный путь убедил вас в обратном. Вы прекрасно отдаете себе отчет, почему заговор молчания существует.
– Я бы сделал это. – Сун Лань пожал плечами, глядя хозяину дома в глаза. – Роберт Дуглас-Хьюм не должен был умирать.
– С этим трудно поспорить, – негромко сказал Лань Сичэнь. – Однако в том, что вы говорите сейчас, мне слышится некое "но".
– Когда я шел к Се Илуну, я не сомневался, что вы отправили своего ручного врача в больницу вслед за “скорой”, чтобы добить губернатора, если тот каким-то чудом выживет. Зачищать квартиру доктора передо мной явились другие люди, один из них отбил мою пулю. Это подтверждало версию о том, что за всем этим стоит Гусу Лань.
– Не обязательно. – Улыбка впервые с начала разговора слегка поблекла на лице Лань Сичэня, сейчас он смотрел на Сун Ланя с едва ощутимым упреком, как на неразумного ученика, который торчит у доски и никак не может решить простейшее уравнение. – Уроки стрельбы в Глубинах брали многие. Они, в свою очередь, могли обучить других. Мы не знаем, сколько в городе сейчас способных стрелков.
– А сколько в городе снайперов, способных с расстояния в три четверти мили взорвать машину, не посылая пулю в бензобак? – внезапно подал голос Лань Ванцзи.
Лань Сичэнь обернулся на брата.
– Прости меня… что?
Поскольку Лань Ванцзи очевидно не собирался вдаваться в объяснения, пересказывать события вчерашнего дня пришлось Сун Ланю. Лань Сичэнь слушал внимательно, не перебивая, но особого интереса за этим не ощущалось. Казалось, он с трудом удерживался от того, чтобы пожать плечами и предложить поговорить о чем-то более увлекательном.
Сун Лань понятия не имел, зачем все это понадобилось Лань Ванцзи. Бросив единственную фразу, тот вновь погрузился в молчание, предоставляя старшему брату с Сун Ланем обсуждать убийство Цзинь Цзысюаня.
– Малоприятная история, – наконец подвел итог Хозяин Горы.
И все-таки за этим очевидно стояло нечто весомое, важное для обоих Ланей. Взгляд, исподволь брошенный Лань Сичэнем на брата, говорил об этом яснее любых слов.
– Я не думаю, – сказал Сун Лань, – что вы знали о фотографиях в квартире доктора Се Илуна. Я не думаю, что вы подозревали о размерах пробоины у вас под ватерлинией. И вы точно не послали бы к нему убийцу, который перерезал ему глотку, это не стиль Гусу Лань.
– Спасибо, – откликнулся Лань Сичэнь. Улыбка вернулась. – И насчет пробоины вы правы. Это не слишком приятно.
– Мне всегда хотелось увидеть, как тонет "Титаник"… – Сун Лань усмехнулся. – На кого, по-вашему, Се Илун работал все эти двенадцать лет – если отсчитывать с того самого момента, как вы с Мясником положили Фиону Су?
Это было выстрелом наугад. Двенадцать лет назад никто на телестудии не пожелал откровенничать с копами. Студийный осветитель позвонил им в самом начале шухера, захлебываясь, сообщил о "бандитах, ворвавшихся в телецентр", но когда антитриады примчались на место, их встретила глухая стена. Замкнувшиеся лица, уши, залитые воском, слепые глаза. Все подробности, которые Сун Лань собрал об этой истории, достались ему случайно. И никто из тех, кто согласился с ним говорить – украдкой, шепотом, то и дело озираясь по сторонам, – не пошел бы свидетелем в суд.
Красивое лицо Лань Сичэня помрачнело на долю секунды и тут же разгладилось.
– Боюсь, до "Титаника" нам далеко. Вас вряд ли ждет захватывающее зрелище, Тони, если вы и вправду на него рассчитывали. – Он помолчал пару секунд, прислушиваясь к птичьему щебету в саду. – Нет, это не похоже на оркестр с верхней палубы, согласитесь.
Вопрос про Се Илуна он оставил без ответа, как и стоило ожидать.
– Я пришел не объявлять вам войну, – сказал Сун Лань. – Как я это вижу сейчас? Кто бы ни убил губернатора – он вас подставил. Пусть и не напрямую, поскольку позаботился о том, чтобы внешне все выглядело безупречно. Но любой, кто понимает, как в Гонконге делают такие вещи, сейчас уверен, что Роберта убрали именно вы. И тот, кто отправил Се Илуна в больницу с приказом…
– Нет, – перебил его Лань Сичэнь. И от его тона – впервые за весь разговор – пахнуло чем-то искренним, неподдельным. – Вы не понимаете, Тони. Я действительно послал Се Илуна в больницу, как только узнал, что с Робертом произошел несчастный случай. Но никаких других распоряжений, кроме как спасти губернатора любой ценой – если это будет в силах Се Илуна, – он не получал.
Сун Лань помолчал, переваривая.
– Почему вас не было на приеме?
– На такие мероприятия никогда не приезжают к официальному началу, там еще не с кем и не о чем говорить. Я как раз направлялся туда, мне позвонили на подъезде к вилле… Но важно не это, Тони. Вы ошибаетесь в главном. Губернатор не собирался нарушать заговор молчания. Я уверен в этом, как и в том, что последние три года Роберт о нас знал.
Три года… с тех самых пор, как Сун Лань принес ему тщательно отредактированную версию смерти Питера О’Малли?
Откуда? Как?
Задавать эти вопросы Лань Сичэню не было никакого смысла.
– Я хочу осмотреть его виллу, – онемевшими губами произнес Сун Лань.
Ему нужно было время подумать. Переосмыслить все, что до сих пор казалось ему само собой разумеющимся. Их дружбу с Робертом. Их разговоры. Виски, который они пили. Гонконгские сплетни, которые обсуждали. Музыку, которой Роберт так и не приучил его наслаждаться. Лошадей, на которых они ставили, когда Сун Лань вытаскивал Роберта на ипподром.
Все эти годы он знал правду о триадах?
И о том, что Сун Лань обманул его в самом начале?
Роберт, черт бы тебя побрал. Невозмутимый, циничный, непредсказуемый британский – “шотландский”, сейчас флегматично поправил бы его губернатор Гонконга – ублюдок. Ну, твою ж мать.
В горле собрался тяжелый горячий комок. Сун Лань сглотнул, сказал себе, что не станет спрашивать ни о чем больше.
– Вилла, – повторил он и раздавил в пепельнице сигарету. – Если там можно хоть что-то найти – я это найду.
– Почему, – спросил Лань Сичэнь, не сводя с него взгляда, – ты уверен, что там есть что искать?
Сун Лань передернул плечами.
– Я ищейка. Мне пахнет.
Самое странное, ебанутое объяснение, какое он мог бы дать… Но Лань Сичэню этого оказалось достаточно.
– Ванцзи поможет туда попасть. На вилле сейчас нет никого, кроме охраны. – Он кивнул брату. – Позвони Льюису. Он знает, к кому обратиться.
Тот встал и вышел с террасы. Сун Лань проводил его взглядом. Вероятно, самое время было подняться следом, поблагодарить Хозяина Горы за содержательную беседу.
– Удивительно, как Роберту это удавалось, – негромко проговорил Лань Сичэнь. Он смотрел не в ту сторону, куда ушел его младший брат, и не на гостя. Глаза были полуприкрыты, улыбка стерлась с губ, а затем проступила вновь – совершенно другая, тонкая, неуловимая, как мазок разбавленной до прозрачности туши. – Находить друзей там, где никто другой даже не попытался бы этого сделать…
– Находить врагов там, где без них вполне можно было бы обойтись, – в тон ему отозвался Сун Лань. – Под конец, по-моему, он раздражал Лондон сильнее, чем китайцев. Но Лондон не стал бы его убивать.
– Найди все, что сможешь, Тони. – Лань Сичэнь шевельнулся, и мимолетная, секундная уязвимость слетела с него, как опавшие лепестки со стальной брони. Теперь перед Сун Ланем вновь был Хозяин Горы. Цепкий, властный, неумолимый. – Найди – и принеси это сюда, когда захочешь, чтобы твоя месть к чему-то привела.
Я еще не готов продаваться, – почти ответил Сун Лань. Мне есть к кому пойти и помимо вас. Гонконг не пустыня, посреди которой торчит ваш ебаный небоскреб, даже если с вашей виллы это видится иначе.
Но за тем, что слышалось от Лань Сичэня, стояло нечто большее, чем просто желание привлечь на свою сторону человека, который три года успешно выполнял поручения губернатора Гонконга. У которого были хорошие связи и на севере, и в Ланьлин Цзинь. Который остался без надежной британской крыши накануне Передачи.
И тому, что он слышал, Сун Лань не хотел так отвечать.
– Сперва посмотрим, что я найду, – сказал он, поднимаясь.
Если найду… Но этого не стоило уточнять. Он знал, что не успокоится, пока не поставит точку.
Они обменялись рукопожатием. У Лань Сичэня была крепкая, уверенная рука.
Сложись все иначе много лет назад, не будь Лоры и идиотской гордости, мешавшей Сун Ланю идти на поклон к очевидной силе, эта рука сейчас держала бы его – как многих других на Острове и за его пределами. Все в его жизни, вероятно, пошло бы совсем по-другому.
На секунду Сун Лань задумался, не стоит ли пожалеть об этом.
Но он не умел ни о чем жалеть.

“Ты меня использовал”, – почти сказал он, бросив короткий взгляд на Лань Ванцзи, когда они спустились в гараж.
– Можем ехать прямо сейчас, – сказал Лань Ванцзи. – Виллу губернатора нам откроют.
Ты меня использовал, тебе хотелось услышать, как твой старший брат будет отвечать на вопросы, которые ты почему-то не стал задавать ему сам. Ну, и что же ты получил?
Но он знал, что Лань Ванцзи не даст ему ничего. Братья могли играть друг с другом в любые игры, но чужаки всегда оставались снаружи. Фишками на доске. В этом они были совершенно одинаковы, тут не стоило строить иллюзий.
Он задумался о том, как это ощущает Вэй Усянь, оказавшийся между двух Ланей, как между молотом и наковальней. Почти такой же бессемейный одиночка, как сам Сун Лань... Когда они говорили в парке, Вэй Усянь был уверен, что это Лани запихнули его в психушку. Подозревал ли он обоих братьев, или только одного из них? Как бы то ни было, он не рванул на Пристань, воскреснув, не стал искать помощи у лотосов. Сун Лань его видел дважды, оба раза – с Лань Ванцзи, и он ничем не походил на беспомощного заложника. Не моргал, посылая сигналы бедствия.
Что он будет делать в городе, который его не забыл за эти одиннадцать лет? Сун Лань не сомневался: рано или поздно до него долетят слухи, либо брызги дерьма или крови, либо осколки. Пионы уже бурлили, припоминая старые обиды, строили планы, прикидывали, как использовать возвращение Вэй Усяня себе на пользу. Что-то свое наверняка просчитывали лотосы… Ничего удивительного, что Лани взяли его на короткий поводок. Или он сам, по каким-то соображениям, выбрал себе это место.
Если бы Роберт был жив, Сун Ланю пришлось бы изрядно поломать себе голову, как объяснить губернатору, что происходит в Гонконге…
С этими мыслями он и доехал до губернаторской виллы. Проще не стало, но по крайней мере, это его отвлекло.

Здесь все выглядело так же, как помнилось Сун Ланю, – ни полицейской желтой ленты на входе, ни каких-либо других признаков того, что тут велось расследование. Даже на террасе, если не считать проломленной балюстрады, не осталось следов происшедшего.
Лишние эмоции и мысли он выключил, это было все равно что нажать кнопку паузы на плеере. Здесь и сейчас Сун Лань больше не думал о том, чем был для него Роберт Дуглас-Хьюм, не вспоминал, не предавался ностальгии. Взгляд привычно делил территорию на квадраты, маркируя их для тщательного осмотра, в голове выстраивались вопросы, которые нужно задать.
Благо, свидетель у него был всего один. Тот самый, кто велел охране открыть ворота.
– Лондон не собирается присылать замену, – деловито пояснил Дэниел Чан, обращаясь к Лань Ванцзи. Сун Ланя он демонстративно не замечал. – Это не имеет смысла: до Передачи осталось слишком мало времени, чтобы тратить его на формальности. Исполнительный секретарь Джексон принял бразды правления в свои руки, он и будет сдавать дела, когда сюда придет Китай. Но на виллу переезжать, конечно, не станет. В связи с трауром все намеченные светские приемы пришлось отменить. Это изрядно нарушило график мероприятий, предусмотренных метрополией, однако финальная церемония пройдет по плану.
Делать скорбное лицо Дэниел Чан даже не пытался. Услужливость шла его пресной физиономии куда лучше любых наигранных чувств. Для него все было просто: Хозяин Горы захотел получить информацию. Его младший брат приехал, чтобы ее собрать. Сун Ланя он привез с собой в качестве инструмента – кто лучше осмотрит место происшествия, чем бывший коп.
Знал ли Роберт, что все эти годы его секретарь работал на Гусу Лань? Теперь это не имело ни малейшего значения.
– Мы хотим услышать от вас, как здесь все произошло, мистер Чан. – Лань Ванцзи был предельно вежлив, но в остальном обращался с Чаном не лучше, чем с обычной прислугой, и тот принимал это как должное. – Вы видели своими глазами, как погиб губернатор?
– Да, – Чан указал на дальний угол террасы, – он стоял вон там, у столов с угощением. Его превосходительство закончил разговор с французским консулом и его супругой, потом подошел взять канапе с креветками. Ему поднесли бокал… хотя нет, это было уже когда он стоял у балюстрады. Он пригубил шампанское. Потом налетели чайки. Птицы очевидно были голодны, их привлекла еда.
…Роберт любил смотреть на Гонконг с террасы. Сун Лань и сам стоял там с ним не раз и не два. У него никогда не возникало ощущения, что с перилами что-то не так.
Обломки увезли на экспертизу в ту же ночь, как Роберта не стало. Никаких следов подпила, никаких чужеродных воздействий. Гнилая древесина. Чертова влажность. Кто-то пять лет назад не озаботился пропиткой, когда террасу обновляли, кто-то поторопился, или решил сэкономить, или попросту разворовал выделенные на ремонт средства… Теперь доказать что-либо не представлялось возможным, однако копы единогласно сошлись на том, что злоумышленные действия можно исключить.
Лондон принял это как должное. Лондон, кажется, в глубине души был рад, что его превосходительство губернатор Гонконга не испортит церемонию Передачи никакой неожиданной выходкой. Хватит политических кульбитов, хватит злить и настраивать против себя Пекин.
– Почему он отошел сюда один? – спросил Сун Лань. Он мало что смыслил в светских приемах, но это показалось ему неправильным.
– Его превосходительство, – повел плечами секретарь, – в тот вечер чувствовал себя скверно и был не слишком настроен на общение. До начала приема он упоминал, что плохо выспался. Его мучила бессонница уже несколько дней. Я полагаю… – Он слегка замялся, бросая быстрый взгляд на Лань Ванцзи. – Возможно, он хотел собраться с мыслями перед появлением более значимых персон. Прием только начался, губернатор мог себе это позволить.
– Бессонница? – поднял брови Сун Лань.
– Да. Его превосходительство не любил принимать снотворное. Обычно помогало иглоукалывание, но не в этот раз.
Сун Лань опустился на колени, ощупывая остатки балюстрады. Вот здесь надломились балясины. Вместе с ними, по месту соединения двух кипарисовых балок, треснули и перила. Заостренные щепки царапали пальцы. Он водил по ним руками бездумно, сам не зная, что пытается отыскать.
Ци воды ощущалась в избытке, стоило к ней потянуться. Гниль, насквозь пропитавшая древесину. Сун Лань создал в себе пустоту, как перед рисованием амулета, и попробовал понять, что здесь не так.
Что-то было.
Он это точно знал, все внутри дребезжало от неправильности картины. Но между пальцами, которые ощупывали дерево, средоточием, которое отзывалось мутным, глухим подергиванием, и мозгом, который должен был осмыслить ощущения и выстроить из них что-то складное, никак не устанавливалась связь.
– Я хочу спуститься туда. – Он встал, отряхивая колени, поймал взгляд Лань Ванцзи и кивнул вниз, на камни с черными потеками высохшей крови. Мелкие щепки еще валялись там, их никто не стал собирать.
Каких-то девять футов. Он мог бы просто повиснуть на руках и спрыгнуть, если бы доверял опоре.
– Веревку, – скомандовал Лань Ванцзи, не оборачиваясь на секретаря.
– Здесь есть, – торопливо закивал тот. – Осталась от полиции. Сейчас… – И потрусил по направлению к дому.
Лань Ванцзи положил ладонь на то, что оставалось от перил, сделал несколько шагов, ведя рукой по отполированному деревянному брусу. Потом обернулся к Сун Ланю.
– Плотность меняется. Так быть не должно.
Здесь было меньше воды. Еще три шага в сторону от пролома – и дерево под рукой оказалось чистым. Сухим, без признаков гнили.
– Другой брус? – предположил Сун Лань. – Тогда должно быть место, где они соединялись.
Вместе они исследовали перила, затем все балясины, одну за другой.
– Нет, – подытожил Лань Ванцзи, уже когда на террасе вновь появился Дэниел Чан с бухтой пенькового каната в руках. – Вот шов. Но я не вижу резкого перехода. Ци воды…
– Расползается, – договорил за него Сун Лань.
Прогнившей насквозь оказалась лишь та часть ограды, которую проломил собой Дуглас-Хьюм, как будто кто-то плеснул туда ведро болотной жижи, впитавшейся в дерево и разъевшей его в сырую труху.
– Держи веревку, я спущусь. Посмотрю, что внизу.
Лань Ванцзи кивнул.
На камнях Сун Лань не нашел ничего. Щепки были предсказуемо гнилыми. Кровь Роберта – предсказуемо мертвой. Один хороший дождь – и ее смоет. Не останется ничего.
Он обнаружил амулет, прилепленный к балюстраде с тыльной стороны, уже когда поднимался обратно. Чтобы его сюда присадить, достаточно было подойти к перилам, чтобы полюбоваться видом, потом присесть на корточки – например, делая вид, что завязываешь шнурки, – и незаметно протянуть руку.
Простой рисунок. Мощный, но очень простой. Левая половина призывала ци воды, правая разрушала ци дерева. По почерку невозможно было определить, кто это рисовал. Подписи мастера, разумеется, не стояло.

Обслуга виллы всегда состояла из белых. Роберт рассказывал, что это было политическим решением, еще когда губернаторский пост занимал Александр Грэнтам. Не нужно, чтобы первому лицу Гонконга прислуживали китайцы. Охрану тоже нанимали из британцев.
Дэниел Чан был единственным из местных, кого Роберт держал при себе. И Лани, конечно же, захотят допросить его сами. Незаметно протягивая амулет Лань Ванцзи, Сун Лань спросил себя, не зря ли он это делает…
Однако если бы амулет принес сюда Чан, он убрал бы его сразу же после того, как тот исполнил свое предназначение. У секретаря было достаточно возможностей сделать это, чтобы не оставлять улик.
– Скажите, Дэниел. – Сун Лань улыбнулся широко и, кажется, недобро. Секретарь посмотрел на него – и сделал шаг назад. – Иглоукалыватель, о котором вы говорили. Когда он был на вилле в последний раз?

Chapter Text

К началу девятого утра между деревьями на площади Статуй появились первые флаги. Белые баухинии на полотнах цвета фуксии – символ городского совета, утвержденный еще в начале шестидесятых. Кому-то хватило мозгов притащить даже колониальный – синий, с “юнион джеком” в углу и британской короной. Он отчаянно развевался на ветру посреди сплошного красного моря, запиравшего группу студентов в белых футболках на крохотном островке перед входом в законодательный совет.
– Этот цирк пора прекращать, – сказал Лань Сичэнь и отвернулся от окна.
Гуанъяо тихо отставил чашку.
– Кто их направляет по-твоему, когда губернатора больше нет?
– Сам посмотри.
Вернувшись к столу, Лань Сичэнь поднял верхнюю папку. Бегло ознакомился с повесткой вечернего совещания акционеров. Набрал Льюиса и попросил перенести встречу с аналитиками на полдень. Рынок потряхивало, нужно было заранее получить хоть какие-то прогнозы, чтобы найти для акционеров убедительные аргументы держаться в стороне от ситуативных колебаний. С некоторыми придется до совещания побеседовать лично... и лучше сразу смириться с тем, что до Передачи никто по-настоящему не успокоится. Сперва внезапная, глупейшая гибель Роберта. Потом этот закон.
Все это время Гуанъяо задумчиво рассматривал площадь.
– Они... не выглядят особо организованными. Красные гораздо сплоченнее.
– Они стреляют себе в ногу. И всем нам в ногу заодно, – отозвался Лань Сичэнь. – Я еще в прошлом году предупреждал Роберта, что такие вещи не делаются наполовину. Хочешь, чтобы люди за тебя выходили, – учи их ходить строем. Или не дари пустых надежд. Не сомневаюсь, что Синьхуа уже готовит об этом материал. Горстка проплаченных империалистов посрамлена народным мнением. Народ желает положить конец многолетней коррупции в Гонконге. Коррупция, если что – это мы.
С каждым месяцем, приближавшим Гонконг к Передаче, терпение губернатора истончалось. Сквозь флегматичную улыбку все чаще просматривалось раздражение. На него давили китайцы, на него давили из Лондона. Все твердили одно и то же: ты в шаге от того, чтобы сорвать бешеными усилиями, годами переговоров организованную договоренность. Хочешь, чтобы твой законодательный совет распустили второго июля, заодно отменив всю избирательную реформу? Лань Сичэнь без труда представлял, как Дуглас-Хьюм пожимает в ответ на это плечами. Договариваться с китайцами – ваша работа. Моя работа – управлять колонией.

Усмехнувшись, Лань Сичэнь покачал головой. С места где он стоял, от стола – в окне виднелась только лазурная гавань, наполовину потемневшая от наползавшего с востока грузного, грозового облака. Мне будет не хватать этой погоды, сказал Дуглас-Хьюм за одним из последних обедов, Лань Сичэнь еще отшутился: не смей упоминать обо мне в своих мемуарах. Выборы в конце девяносто четвертого и их последствия удивительным образом не рассорили их с губернатором, а скорее даже наоборот. Превратили в настолько заклятых друзей, что освобожденное от заранее назначенных встреч в ежедневнике время поджимало где-то внутри. Недовольно хмурило соломенные брови.
– А что теперь Пекин? – спросил Гуанъяо. – Они по-прежнему хотят разогнать наш совет?
– Если верить сплетням из Синьхуа, безвременная кончина губернатора их очень успокоила. Не знаю, чего они от него ожидали. Объявления независимости в последний день перед Передачей, не иначе.
Шутка повисла в воздухе, хотя самого Роберта наверняка бы повеселила.
– И нам было бы выгодно допускать такое? – осторожно спросил Гуанъяо.
За последние годы он стал настолько успешно делать вид, будто разбирается в политической обстановке, что такая наивность всякий раз заставала Лань Сичэня врасплох. Все это время Дуглас-Хьюм служил для них отличным щитом. Сотни проведенных через законодательный совет законов, направленных на укрепление автономности Гонконга, были его законами. Выступления, поддерживающие в людях уверенность, что будущее за демократией и западной правовой системой, – были его выступлениями. Тем временем, незаметно для губернатора, бордели в Чимсачёе исправно приносили новый улов. Островной “Мандарин” для свежеизбранных политиков оказался слишком дорогим и белым местом, на крючок они плотно садились на материке. Страшно представить, каким влиянием сейчас мог бы пользоваться Цзинь Гуаншань, не свались он вовремя с доски.
– Знаешь, почему британцы в восьмидесятых согласились на Передачу? – спросил Лань Сичэнь с мягкой улыбкой. Солнце никак не хотело прятаться за тучей, сверкало на гладко зачесанных волосах Гуанъяо. Он только недавно перестал стесняться своих немного оттопыренных ушей, так что на них не стоило засматриваться слишком долго. – Сразу несколько британских чиновников один за другим ввязались в переговоры, к которым были не готовы, и услышали от китайцев: если вы не отдадите нашу землю сами, мы введем войска. После этого в семьдесят девятом отец провел в Лондоне почти месяц – рассказывая всем, кто хотел его слушать: как политбюро представляет себе окружающий мир, чем оно готово поступиться, что потеряно навсегда. Здесь всерьез начали думать, будто он уезжал готовить нам место для отступления. Менять Глубины на офис в Чайнатауне… представляешь?

А ведь сложись все немного иначе после войны, это рукой Гуанъяо были бы набросаны пометки на полях распечатанной повестки совещания. Здесь его давно называли бы Питер. По вечерам они иногда ходили бы в тир. Ровный ток ци Глубин ежедневно вымывал бы из него лишнюю настороженность, готовность куда-то метнуться. Стал бы он от этого счастливее? Хороший вопрос.

– Без малого полтора века мы побеждаем материк, не ввязываясь в бой. Кто бы ни убедил шанхайцев, родителей моей матери, что взорвать нашу семью на празднике в шестьдесят седьмом – чудесный способ обеспечить себе светлое будущее, в то же самое время к границе шел неорганизованный, зато беспредельно возбужденный сброд под лозунгом “вернем нашу землю”. Когда оказалось, что мы выстояли, их завернули. В последний момент. В самых бешеных стреляли свои же пограничники. Вероятно, те, кто имел о нас представление, всерьез испугались, что мы покажем силу по-крупному. И тогда британцы ни за что не отпустят населенный нами Гонконг. С тех пор мы, как могли, сокращали их поголовье. Генералов и исполнителей, агентов, чиновников, врачей – всех, кто понимал, на чем стоят старые тайные общества. Спроси меня кто-нибудь еще вчера утром, я сказал бы с уверенностью: при власти там никого больше не осталось. Если кто-то и выжил в глубинке, спиваясь или прячась от новой партийной элиты, – они ничем не смогут нам навредить. Им никто не поверит. Спроси меня еще вчера утром, я сказал бы с уверенностью: смерть Роберта – трагическая случайность. Но скорость, с которой после этого, никого не предупредив, приняли закон об экстрадиции, – свидетельствует об обратном. Кто-то достаточно крупный смог дотянуться до Лондона и вложить в нужные уши: политбюро готово закрыть глаза на все, что делал ваш чокнутый губернатор, к счастью, уже покойный, – если вы сейчас пойдете на уступку. Кто-то до этого убедил политбюро смириться со всеми инициативами Дуглас-Хьюма, променять тысячу с лишним законов на один – но жизненно важный. Для любого бизнеса. И, разумеется, для нас. В связи с этим меня крайне беспокоит торопливое убийство Се Илуна.
Густые ресницы дрогнули, Гуанъяо удивленно приподнял брови.
– По всему, что нашлось в его больничных записях и на квартире, – тем же размеренным тоном продолжил Лань Сичэнь, присев на край стола, – выходит, что Се был на крючке у красных по меньшей мере несколько лет. Среди прочего, он переправлял для них через границу сырье для метамфетамина. В промышленных масштабах. И поскольку никто не слышал, чтобы твоего тестя все это время беспокоили конкуренты на городском рынке, боюсь, что пришло время с ним поговорить.
Лань Сичэнь отвернулся, неторопливо дошел к столику у стены, налил в стакан воды из графина. По всему, что он знал, именно на этом держался твердый союз Гуанъяо и его тестя. Тот варил метамфетамин на весь Коулун. Гуанъяо – помогал избавляться от всех слишком самонадеянных людей, которые решали, что покупать у Сонного дороже, чем пытаться варить самостоятельно.
Жаль. Мастер Церемоний всегда называл его разумным человеком, но похоже, ошибался.
– Значит... доктора Се положили люди Сонного? – негромко прозвучало от окна.
Гуанъяо все понял правильно. Меньше всего Лань Сичэнь хотел тратить время на бесконечные извинения, заверения в том, что все будет сделано в лучшем виде, и прочую пустую ерунду, которой на Коулуне могли заниматься часами.
– Хороший вопрос. Я точно знаю, что лично Сонный не покупал Се. Во-первых, их довольно сложно представить рядом. Во-вторых, Сонному неоткуда было узнать о беспредельной любви Се Илуна к Фионе Су. Звезде ТВВ, которую мне пришлось убрать во время войны... и убрать довольно демонстративно. – Лань Сичэнь поморщился. – После предательства ее брата, после того, как она себя вела, не желая выдавать, где он находится, уверенная, что нам недолго осталось, – тогда это казалось необходимым.
– Мы с Се общались иногда... – Гуанъяо покачал головой. Медленно, словно это движение заставило вспомнить, что у него есть тело, свел руки, потер костяшки пальцев. Взгляд не отрывался от пола – подавленный и вместе с тем напряженный. – Помнишь, ты сам нас познакомил, когда он перевозил больницу с Острова. Я помогал с поиском места, рабочих… мы потом всякий раз здоровались, когда встречались… я в прошлом году даже воспользовался его помощью, когда у мистера Чуна из “Места встречи” родственник свихнулся настолько, что вообразил себя Буддой, и мои целители развели руками, помнишь, я рассказывал? И ты хочешь сказать, он все это время мечтал тебе отомстить?
– Се был очень хорошим врачом и с детства чувствовал токи тела, как мало кто умел. В начале восьмидесятых мы посчитали, что Фиона ему не пара. Если честно, я уже не помню, почему. Отец поручил заняться этим, я поговорил с кем надо, привел на ТВВ хороших рекламодателей, за это ей предложили вести вечерний выпуск, но поставили условие: никакого замужества, никаких детей в ближайшие десять лет. Возможно, это даже вписали в контракт. Она согласилась, разумеется – Се как раз учился в Штатах, приехал, погрустил какое-то время... но довольно быстро взял себя в руки, как нам тогда показалось.
Лань Сичэнь замолчал, вспоминая неприятный завтрак. Цепкий, настороженный взгляд Тони Суна, которого кто-то, обучавшийся у дяди Цижэня, чуть не застрелил в квартире у покойного доктора. Этот будет копать до последнего. Очевидно, на кого укажут следы, если они найдутся.
Гуанъяо уже не тер, а царапал ладонь, мерными сосредоточенными движениями, словно поставил перед собой цель непременно докопаться до кости.
– Перед нашими прошлыми выборами... – проговорил он, – у тестя начались очень большие проблемы с антитриадами. Кого-то убили рядом с Чункином... или кто-то так сказал, чтобы его подставить, потому что Сонный мне говорил – сколько он ни ищет, никаких концов. Я не стал тебя тревожить... не в последнюю очередь еще и потому, что его проблемы помогли мне выровнять ситуацию в Коулуне. Но если кто-то зашел к нему в это время... пообещал, например, поддержку на следующих выборах... да, это могло сработать.
Голос звучал ровно, по-деловому отрешенно, но нижняя губа подрагивала все сильнее, он прикусил ее, темные брови слетелись на переносице.
– А-Яо, – тихо окликнул Лань Сичэнь.
Он впервые поднял взгляд, обезоруживающе открытый.
– Нас обоих сложно заподозрить в излишней доверчивости, но у всех людей есть слепые пятна. Они как правило образуются в местах абсолютной уверенности в том, что человек не способен навредить. Тебе или себе самому. Это не страшно. Мы никогда не научились бы побеждать, если бы не умели терять с достоинством.
Отставив пустой стакан на столик рядом с чужой чашкой, Лань Сичэнь вернулся к столу. Пристальный, лучистый как солнце взгляд согревал висок.
– Ты не злишься.
– Отчего же, я в бешенстве, – с улыбкой сказал Лань Сичэнь. – Помимо всего, что красные получили от Се Илуна, от Сонного они наверняка имеют компромат из борделей. Это недопустимо. Зато это объясняет, почему красные согласились не распускать законодательный совет после Передачи. Зачем избавляться от людей, которыми – невидимо для всего мира – можно эффективно управлять? А это значит, что тебе придется быть очень, очень убедительным. Первое чтение – пустяки, но мы не можем допустить, чтобы закон об экстрадиции приняли во втором. Ты меня понимаешь?
Гуанъяо медленно, веско кивнул.
– Мне нужно как можно быстрее узнать, кто убил Се Илуна, – продолжил Лань Сичэнь. – Ванцзи там был и не смог задержать убийцу. Хорошо, если это взял на себя кто-то из доверенных людей твоего тестя, с ним можно быстро разобраться. Плохо, если таких убийц снова воспитывают в Китае. Мы с Ванцзи были уверены, что с этим покончено навсегда.
– Если только... – Гуанъяо оборвал себя, снова прикусив губу.
– Если только?
– Если только это не лиса.
Лань Сичэнь прикрыл глаза и тихо вздохнул.
– Разумеется, это может быть лиса. В восемьдесят шестом мы непозволительно долго закрывали на нее глаза. В этот раз такой ошибки мы не допустим. Последние годы Вэй Усяня держал у себя Се Илун, потом он пришел в себя в Чункинских особняках, это знакомый почерк, мне как будто высвечивают что-то предельно очевидное узким лучом фонаря. Забавно, что оба раза интрига ломается на одном и том же. В прошлый раз она безуспешно пыталась стравить нас с Минцзюэ.
– Тому, что мне сообщили из Чункина, пока что, наверное, не стоит доверять, – помолчав, сказал Гуанъяо. – Я должен это перепроверить, теперь сам. Но... я же заехал туда позавчера. Мы поговорили с Вэй Усянем. Он выглядел искренним. Очень обескураженным. Оглушенным. Но очень искренним. Мне кажется... сейчас смешно об этом говорить, после того, что ты рассказал мне о моем же тесте... но мне кажется, я сколько-то научился разбираться в людях. Ты думаешь, он... менее честен, чем кажется?
– В его искренности у меня нет сомнений, Ванцзи от него не отходит. Но даже если Ванцзи ошибается, это сейчас не главное.
Солнце пропало за тучами и в кабинете стало заметно темнее.
– Я тебя понял. – Гуанъяо наконец оторвался от стекла. Медленно приблизился, ступая неслышно и осторожно, словно под ногами был не ковер, а узкая перекладина, свалившись с которой, он падал бы до самой земли. Касание ладони было таким невесомым, что промелькнула короткая злая мысль: только попробуй. Только попробуй сейчас сказать что-то бережное, сочувственное, с корнем вырывающее зародившееся внизу живота напряжение. Но свою ошибку Лань Сичэнь осознал быстро, стоило мягким пальцам спуститься к соску, невзначай огладить его сквозь рубашку. Их обоих одинаково заводило продолжать серьезный разговор до последнего.
– Если своим последним действием в восемьдесят шестом Вэй Усянь пытался разрушить все в Гонконге, до чего мог дотянуться… – задумчиво продолжил Гуанъяо, распуская на нем галстук. На столе завибрировал телефон, но Лань Сичэнь туда не обернулся. – То раз он, как сам говорит, ничего не помнит с тех пор... он вряд ли глубоко внутри себя сейчас хочет чего-то другого.
Пуговицу за пуговицей – он расстегнул рубашку до самого пояса и медленно провел языком от солнечного сплетения до подбородка. Лань Сичэнь не двигался, это было частью игры. До последнего не касаться Гуанъяо руками. Не вжимать пальцы в плечи, заставляя немедленно опуститься еще ниже. Дыхание оставалось ровным, голос не звучал бы спокойнее, отдавай Лань Сичэнь очередное распоряжение Льюису.
– Нет, ты не понял. Неважно, чего сейчас хочет Вэй Усянь. Неважно, кто им манипулирует. Главное – убедиться, что Чимсачёй по-прежнему живет по понятиям и не станет выдавать собранной на политиков грязи посторонним. Главное – сорвать второе чтение. Не отвлекайся.
Это равным образом относилось к тому, о чем Лань Сичэнь говорил раньше, и к тому, что Гуанъяо слишком надолго застыл у его шеи, ощупывая артерию языком, безнадежно пытаясь ускорить пульс. Короткий смешок щекотно обжег ухо.
– Я никогда так не смогу. – Спустив рубашку с его плеча, Гуанъяо мягко прикусил кожу вдали от линии воротника. Как будто подначивая надавить. На мгновение Лань Сичэнь слишком крепко обхватил пальцами край стола. Этого хватило, чтобы зубы впились в кожу по-настоящему. – Так много видеть... и так много прощать.
На спокойный, размеренный ответ Лань Сичэню почти не осталось времени, острый язык описывал узкие спирали вокруг соска.
– Ты ошибаешься. Я не умею прощать.
Он вовремя замолчал, сосредоточившись на том, чтобы дыхание оставалось безупречно ровным. Обжигающая волна возбуждения прокатилась до самого горла, переехала его, запульсировала в висках. Лань Сичэнь дождался, пока Гуанъяо не оторвется, чтобы расстегнуть пояс на брюках.
– Импульсивный ответ не приносит пользы. Нетерпение британцев стоило им и нам британского Гонконга. Никогда не забывай об этом. Разумные люди не мстят, а выставляют счета, когда приходит время.
Даже в девяносто четвертом, выжигая огнем Санпокон, он делал это не из мести. Просто люди успели забыть, на что способны Гусу Лань, если разозлятся по-настоящему. Время от времени силу следовало демонстрировать. Еще – тогда немедленно требовалось кого-то убить. Неважно кого. Любого, кто подвернется под руку. Требовалось, чтобы воздух стал соленым, как море. Требовалось, чтобы Мясник вышел из густой темноты подворотни и рассмеялся: что, повелись? Выжил же как-то Вэй Усянь за гранью… От одного воспоминания на мгновение захлестнуло липким ощущением беспомощности и пустоты. Ванцзи не должен был напоминать об этом. Но его, отчаянно защищающего самое дорогое, тоже можно было понять. Лань Сичэнь улыбнулся, наконец освобожденный от брюк и невыносимо тесных кляйновских слипов. Он многому научился с тех пор, как у них с Гуанъяо завелась эта игра. Теперь даже самые болезненные мысли приносили пользу. Они преломлялись в желании до последнего удержать себя в руках, и все, что проходило сквозь кремацию неотпущенного оргазма, претворялось в сухой остаток, надежно оседавший там, откуда еще долго не появится наружу.
Вот и сейчас, отпустив себя в последний момент, вцепившись Гуанъяо в плечи, когда тот оглаживал член языком, забирал его в себя так глубоко, что головка касалась горла, Лань Сичэнь вдруг ясно осознал, что в чужих словах на самом деле была своя правда. Неважно, кто стоял за Вэй Усянем, подумал он, мягко нажимая на плечо Гуанъяо, заставляя того отстраниться. Неважно, чего он сам хочет, продолжил думать Лань Сичэнь в следующий момент, когда смог, – заново наполнив каналы импульсом свежей, бодрящей энергии, вычистив лишнее из средоточия, разогнав по телу. Гуанъяо по-прежнему стоял слишком близко, искушение притянуть его к себе и облизать влажные, соленые губы было почти необоримым, но это нарушило бы привычную рутину и лишний раз могло обеспокоить.
А Гуанъяо и без того было о чем заботиться, как и ему самому.

Важно, через полчаса повторил себе Лань Сичэнь, больше не запускать домашний сад, понадеявшись, что дождя, ветра и солнца ему как-то хватит. Одиннадцать лет назад он слишком старался вести себя иначе, чем отец. Как угодно, лишь бы по-другому. И чем все в итоге закончилось? Выстроенную с учетом всех допусков схему поломал чужой хаос. Слово “лиса” по-прежнему не нравилось Лань Сичэню, от него тянуло детскими сказками, обесценивающими смысл происходящего. Сколько бы он ни смотрел на доску за последние сутки, он не видел следов чужой руки. Слишком мягко ходы перетекали друг в друга. Для того, чтобы так свободно распоряжаться камнями, за Гонконгом изнутри Гонконга нужно было наблюдать не один год. Но хаос на то и хаос, чтобы в него можно было поиграть вдвоем.
У ворот виллы “Безмолвие” “ягуар” стоял недолго. Из-за двери, явно потревоженный звуком мотора, показался Алекс. Застыл на мгновение, но потом спокойно двинулся вперед, чтобы открыть ворота. Автоматического управления здесь так и не завелось.
– Я сожалею, мистер Лань, – поклонившись, сказал Алекс, когда он вышел из машины, – но Этана нет. Я думал, он у вас.
– Он был у меня, – кивнул Лань Сичэнь, – и еще немного будет занят. Как там ваша находка?
Алекс повел плечом, оглянувшись на дом.
– У нас по-прежнему больше вопросов, чем ответов, мистер Лань.
Бедный, бедный до безумия влюбленный в Ванцзи Алекс, способный ни мгновения не колебаясь отдать за него жизнь, но вряд ли готовый к возвращению Вэй Усяня.
Как скоро у него появятся мысли тихо свернуть тому шею?
Даже самые лучшие люди иногда творят совсем не то, чего от них ожидаешь.
– Что говорят в больнице? – осведомился Лань Сичэнь.
– Его там узнали и в целом подтверждают историю болезни. Как и личную заинтересованность доктора Се. В ночь пожара пропал санитар со смены, устроился туда два месяца назад. Я его сейчас проверяю.
– Это, должно быть, непросто делать, сидя здесь? – улыбнулся Лань Сичэнь.
Алекс посмотрел на него с вопросом, в котором не читалось большого тепла. Лань Сичэнь медленно кивнул, не позволяя Алексу заподозрить, что он ослышался. Возвращаться в дом тот не стал, еще раз поклонился, теперь совсем ритуально, сложив руки на груди, и сел в седан. Выехал за ворота, которые до этого предусмотрительно не стал закрывать, остановился, вышел, чтобы прикрыть их. В отличие от Ванцзи, он все еще носил семейную татуировку, а значит, не мог ослушаться желания Хозяина Горы. И вряд ли станет делать лишние звонки. Здравого смысла Алексу всегда хватало.

Запрокинув голову, Вэй Усянь развалился на террасе в том самом кресле, где когда-то очень давно беспробудно сопел Ванцзи. Солнце уже достаточно поднялось и вовсю било ему в лицо, ресницы вздрагивали то и дело, но все еще не набрались сил подняться. Воздух рядом с ним пропитался кисловатым запахом шумно проведенной ночи, на шее виднелся размазанный, но не стертый до конца темный след губной помады. Лань Сичэнь обошел кресло, коснулся чужого плеча и ненадолго застыл. Что бы Вэй Усянь с собой ни делал, в себя он приходил стремительно, в каналах больше не было ни одного застоя. Лань Сичэнь качнул головой: он впервые видел настолько плотные, мощные каналы при полном отсутствии средоточия. Как если бы от Облачных Глубин остался остов из стальных модулей без единого внутреннего перекрытия.
– Нет, не отросло, – пробормотал Вэй Усянь, когда ему надоело притворяться спящим.
Лань Сичэнь убрал руку и опустился в соседнее кресло. Лучшего места для разговора им было не найти. Почти позабытый вид бухты своей солнечной безмятежностью бередил память другого человека, которым Лань Сичэнь перестал быть несколько лет назад. Лишний раз предупреждал о том, что за импульсивными глупостями неизбежно следуют потери.
– Я не знаю, замечал ты тогда или нет... – мягко начал он, – но Гуанъяо дожил практически без средоточия почти до двадцати лет. И все же, хоть и не без помощи, смог его сформировать, а ведь ресурсов природа отвесила ему заметно меньше.
Смешок был таким же негромким, как шум прибоя внизу.
– Целеустремленности ему не занимать. – Не поднимая головы, Вэй Усянь полез в карман, достал сигаретную пачку, безвольно уронил руку с ней на грудь. – Этим мы с ним крепко отличаемся. Мне по жизни все слишком просто доставалось.
Лань Сичэнь молча рассматривал его какое-то время.
– Ты говоришь о себе, как о мертвом человеке. Не самом любимом притом. Для этого меньше оснований, чем тебе кажется.
– Какие есть, все мои, – хмыкнул Вэй Усянь и нашел в себе силы прикурить сигарету.
– Я слышал о вчерашнем инциденте на Стэнли, – сказал Лань Сичэнь.
Поморщившись, Вэй Усянь долго молчал, как будто вместе с дымом нечаянно проглотил медузу, которая обожгла ему все горло. Потом еще раз затянулся, выпустил дым и сел ровнее. Повернулся, мазнул все еще сонным, мутным взглядом.
– Извините за шухер. Моя вина. Этого больше не повторится.
– Я надеюсь, – веско кивнул Лань Сичэнь. И помолчав, добавил ровным, лишенным сочувствия голосом: – Иначе Ванцзи застрелит твоего названого брата раньше, чем кто-то из нас успеет вмешаться. Цзян Ваньинь уже знает, что вы подозреваете участие снайпера во взрыве машины?
Промелькнувшее было удивление в глазах немедленно сменилось отчужденностью.
– Не от меня. А зачем? Что это по большому счету меняет. – Привстав, Вэй Усянь развернул кресло – так, чтобы смотреть на Лань Сичэня прямо, не выворачивая голову. – Даже если выяснится, что Цзысюаня и правда заказал… Цзинь Гуанъяо. Кому это сейчас надо знать? Цзян Чэн, говорят, растит племянника с ним на пару. Наверняка имеет дохуя общих дел.
Он по-прежнему держался тусклого, невыразительного тона. Сложно было определиться, пытается Вэй Усянь торговаться, угрожать или блефовать. Скорее всего, он пока не знал этого сам, просто мучился похмельем и по старой привычке бил по площадям. Такого Вэй Усяня Лань Сичэнь никогда раньше не видел своими глазами, но имел о нем по рассказам неплохое представление.
– Мы побратались с Гуанъяо почти двенадцать лет назад. Можешь мне поверить, я знаю, о чем говорю, когда называю его самым опасным человеком на Коулуне. Расчетливым, быстрым, беспредельно злопамятным. Если бы этот человек действительно совершил то, в чем ты его подозреваешь, и теперь опасался, что его выведут на чистую воду, ты не дошел бы до школы, где учится ваш общий племянник.
– А, ясно... – пробормотал Вэй Усянь. С нажимом провел ладонью по растрепанным волосам, принялся растирать затылок. – В это вам, наверное, будет сложно поверить. Но из нас двоих с Ванцзи Гуанъяо подозреваю не я. Без руля, какие у него на самом деле причины. Может, он тоже знает вашего пионского побратима почти двенадцать лет.
– Как это началось?
– Да в Чункинских особняках, когда мы пили с Гуанъяо, он пришел туда позавчера сразу за нами. Нормально посидели. Душевно. Ну... мы с ним вдвоем. Ванцзи, как обычно, сидел с душевностью своего Бичэня. Потом перестал морозиться, когда Гуанъяо ушел. Сказал, что оставаться там опасно. Вы давно пытались спорить с асфальтовым катком?
– Это действительно многое объясняет.
– В смысле?
Лань Сичэнь придержал ответ, несколько раз моргнул, с недоумением обернулся на Вэй Усяня.
– Что тебе здесь неясно?
– Примерно нихрена мне неясно.
– Он тебя защищает.
Теперь можно было позволить понимающей улыбке приподнять уголки губ. Таких людей, как этот застрявший в межвременье парень, бессмысленно загонять в ловушку, они выворачиваются, наносят удары по слабым связкам, сами того не подозревая, разрушают чужие формы. Наверняка, Цзинь Гуаншань в свое время не одну сотню раз пожалел о том, что пустил Вэй Усяня в Неспящий. А ведь никто не тянул его за язык...
– Защищает, – повторил Вэй Усянь. Быстро покосился за плечо, словно его окликнули. Застыл, разглядывая Мидл-Айленд. Интересно, что за кошка пробежала между ними с Ванцзи накануне.
Лань Сичэнь тихо вздохнул. Никаких ловушек. Такие, как Вэй Усянь, все делают в лучшем виде, пока уверены, что по собственной воле идут всем наперекор.
– Тех, кого он пускает в сердце, Ванцзи защищает до смерти. Порой мне кажется, он выучился стрелять, как мало кто умеет, только затем, чтобы не промахнуться, когда придет время. Саймон зря об этом забыл.
– Кто такой Саймон?
Лань Сичэнь поднялся, убрав улыбку вместе с лишней теплотой из голоса.
– Никогда не спрашивай у него об этом.
Прикрыв глаза, здесь до сих пор можно было услышать долетавшее из гостиной мамино адажио. До того, как пронести взрывчатку в Рипалс-бэй и уничтожить старших родственников своего мужа, она прожила в счастливом браке шесть лет. Но отец не стал проверять, что бы она сделала, не опоздай он тогда на праздник. Отец просто дождался, пока она совершит все необходимое, дождался, пока она разрешится вторым сыном, после чего оставил ее под замком до конца жизни. Чтобы ни одна живая душа не смогла упрекнуть его в том, что трагическая гибель родственников входила в его планы. Стоило ли оно того? Ни у кого уже не спросишь.
Вэй Усянь предсказуемо нагнал Лань Сичэня у раздвижных дверей, ведущих в дом.
– Я спрашивал у вас.
Со времен палеолита люди не выдумали оружия больнее и действеннее, чем своевременная правда. Лань Сичэнь набрал полные легкие воздуха и надолго там задержал. Потом точно так же неторопливо выдохнул. Повернулся, взглянул на Вэй Усяня со всей усталостью, накопившейся за последние дни.
– У Тихого Хо, которого зарезал твой киллер на ипподроме, было три сына. Двое погибли во время войны с Неспящим. Третий был другом Ванцзи и его правой рукой. Их дружба закончилась на крыше дома номер семь по Лицюань-стрит. Ванцзи его застрелил, чтобы он не застрелил тебя. На глазах у всей своей команды, лидером которой должен был стать Саймон, когда Ванцзи займет место Мастера Церемоний.
Вэй Усянь смотрел на него невидящими глазами, губы несколько раз шевельнулись, так и не сложившись в слова. Потом он через силу хрипло выговорил:
– Поэтому он не стал Мастером Церемоний.
– Нет, не поэтому. Он не стал Мастером Церемоний, потому что выжег семейную татуировку своими руками, пригласив в свидетели всех кузенов – чтобы наверняка отрезать нам с дядей возможность его остановить. Так он наказал себя за то, что сделал. И за то, чего не успел сделать.
Лань Сичэнь отвернулся, в последний раз посмотрел на море и понадеялся, что Вэй Усянь как-нибудь устоит на ногах. Было бы совершенно излишне затягивать этот разговор.
– Неудивительно, – не оборачиваясь, продолжил он, – что, когда Гуанъяо принял мою просьбу слишком близко к сердцу и сам приехал в Чункинские особняки разузнать, что происходит, Ванцзи счел его вмешательство личной угрозой. Я буду признателен, если в ближайшее время, пока мой младший брат... не свыкнется с мыслью, что ты вернулся и находишься – как я вижу – в умеренно трезвой памяти, ты постараешься беречь себя от ситуаций, которые вынудят его совершать необдуманные поступки.
Никаких звуков из-за спины не раздавалось, Вэй Усянь, кажется, перестал даже дышать. Лань Сичэнь решил, что последняя фраза должна быть гораздо мягче, но обдумать ее помешал телефонный звонок. На площадь Статуй приехали первые телекамеры, сообщил дядя Цижэнь. Поэтому станет сложнее незаметно разобраться с парнями, которые начали заворачивать студентов на подходах к площади. Парнями невысокими, но спортивными, без средоточия и понятных татуировок, зато с густым акцентом. Северное быдло, процедил дядя Цижэнь. Пока не особо агрессивное, но много ли надо студентам.
Лань Сичэнь сказал ему следить и не вмешиваться. Объяснять, что на Острове себя так не ведут, придётся потом. Это как со щенками, возразил дядя Цижэнь. Дай мгновению пройти, они не вспомнят, за что их потом бьют. Зато запомнят, как им здесь никто не мешал. Зачем там, по-твоему, камеры? — вздохнул Лань Сичэнь. – Синьхуа проверяет, на чьей мы стороне. Он убрал телефон в карман и прикрыл глаза. Ничего лишнего вслух не прозвучало, все то же самое он мог повторить в лицо товарищу Квай Чуаню. Сегодня ты даёшь им гулять по набережной, завтра они придут под Глубины, перед тем, как повесить трубку, сказал Мастер Церемоний. Сад отозвался тихим шелестом на мягкое прикосновение ветра, так и не долетевшего до террасы. В который раз за эти годы шевельнулась раздраженная мысль: на месте дяди Цижэня Ванцзи бы понял все с полуслова.
За спиной еле слышно скрипнула дверь.

Лань Сичэнь подождал пару минут и открыл ее. Провел ладонью по разболтанной деревянной раме. Пройти в нее бесшумно, легким точным движением, мог только спокойный, хорошо владеющий телом человек. Вэй Усянь только что выглядел совсем иначе. Спускаясь к машине, Лань Сичэнь упрекнул себя в недопустимой небрежности. Все это время он рассматривал Вэй Усяня как умеренно непредсказуемое, но отзывающееся на понятные сигналы человеческое существо. Хотя тот сперва умудрился провалиться из подземелья Неспящего в место, сквозившее холодом всякий раз, когда оттуда в руке появлялся “рюгер”, выжил там и вышел оттуда.
А потом сделал это еще раз.

Начисто лишенный суеверий, Лань Сичэнь с детства усвоил непреложную истину: все семейные знания, которые предки посчитали излишними, когда перебирались с материка, – были либо слишком громоздкими, либо слишком опасными для неподготовленных голов. Техника работы с нефритами, которой в каждом поколении обучали только двоих детей – будущего Хозяина Горы и будущего Мастера Церемоний, – несла в себе простую, интуитивно постигаемую аксиому: мир гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд, но есть места, куда не следует смотреть.
Лань Сичэнь обошел фонтан и направился к воротам, ладонь в кармане сама сжалась в кулак – чтобы не поддаваться соблазну, не призывать пистолет прямо сейчас. Китайцы, с которыми он вполне эффективно научился иметь дело, в каком-то смысле тоже были людьми из-за грани. Обломками нормальных людей.

Когда он раскрыл ворота и обернулся, Вэй Усянь выходил из дома с дорожной сумкой, перекинутой через плечо. Они неторопливо сошлись у машины.
– Ну хорошо, давайте начистоту. Для чего, по-вашему, Баошань меня прислала именно сейчас?
– Пулю не сбивают, пока она в стволе. – Лань Сичэнь достал из кармана ключи. Вэй Усянь вопросительно посмотрел на “ягуар”, он кивнул и открыл дверцу. Дождался, пока Вэй Усянь опустится на пассажирское сиденье, пристроит сумку между ногами. Завел мотор. Все было так же, как в прошлый раз... но совсем иначе.
– Подножку удобнее ставить, поймав чужое движение. Полтора месяца до Передачи – лучшее время, чтобы нанести удар.
Они выехали за ворота, и Лань Сичэнь остановил машину. Равнодушно добавил:
– Возможно, в прошлый раз она ушла именно потому, что, осмотревшись, поняла это.
Вэй Усянь еще несколько секунд смотрел прямо, потом – без спешки и неловкости – вышел, прикрыл ворота и вернулся. Он больше не выглядел ни подавленным, ни оглушенным. Будто что-то внутри него перегорело, расплавилось и выключило в глазах свет.
– Но “прислала” плохой глагол. – Лань Сичэнь мягко тронул “ягуар” с места. – Если верить записям, Се Илун занимался тобой три года – поддерживал тебя в идеальной форме, но зачем-то убивал твою память. Подложила, чтобы разбудить в нужный момент – звучит чуть более правдоподобно. Вполне возможно, твоя фальшивая личность – просто очень длинная колыбельная.
Вэй Усянь нахмурился.
– Я знал Мо Сюаньюя с детства, раньше он жил на Пристани... – Он провел ладонью по дверце, нащупал кнопку, опустил стекло. – Кто бы ни загонял в меня его память... он знал его не хуже. Баошань, конечно, могла встретить его самого еще в Неспящем, он там вроде шестерил у Мо Жэньми. Расспросить. С дальним прицелом или просто так, потому что ей это показалось правильным. Но все, что вокруг меня происходит после того, как я пришел в себя, – не ее рука. Она терпеть не может падаль. А в Гонконге развелось слишком много падали. Значит, кто-то здесь заигрался с гранью. И это не я.
Лань Сичэнь ожидал продолжения, но помолчав какое-то время, Вэй Усянь прикрыл глаза и немедленно заснул. В салоне машины его даже не требовалось касаться, хватало взгляда, чтобы убедиться: он не притворяется. Возможно, не притворялся ни секунды и до этого. Чего-то лишившийся за гранью, что-то обретший. Может, Гуанъяо был не так уж и не прав, когда припомнил о его желании все разрушить перед уходом. Деревья за окнами сменились небоскребами, а Вэй Усянь по-прежнему не просыпался. Губы беззвучно шевелились, ни единого связного слова с них так и не слетело. Потом он очнулся – резко, словно и не засыпал.
– Прослушка в квартире. В Чункинских особняках, – сказал Вэй Усянь. – Этого она бы точно делать не стала.
По отстраненному голосу сложно было понять: он искренне перебирал варианты или просто проверял, известно ли о прослушке собеседнику. До Глубин, площади Статуй и всего происходившего там бардака оставалось два квартала. Лань Сичэнь притормозил на светофоре, повернул голову.
– Это мелочи, у любого человека есть союзники. Разумеется, ей незачем за тобой следить. Она рассчитывает, что любые твои действия, помноженные на обстоятельства твоего пробуждения, создадут необходимое напряжение. Которое либо отвлечет от чего-то, либо что-то надломит. Мне бы очень хотелось сказать: я знаю рецепт, как от этого избавиться. Я могу дать тебе от нее защиту. Но тебе вряд ли понравится такое предложение – во-первых, а во-вторых, я, признаться, понятия не имею, как и от чего тебя сейчас надо защищать. Я даже не возьмусь утверждать с уверенностью, что за твоим возвращением стоит именно она.
– С этим я как-нибудь разберусь. – Вэй Усянь усмехнулся. Сплетенные на коленях пальцы напряглись добела – и тут же обмякли. – Спасибо. Берегите его.
Он хлопнул дверцей за мгновение до того, как красный свет сменился зеленым, прежде, чем Лань Сичэнь успел что-то ответить.
Это был не лучший вариант. Но лучший из худших.

Chapter Text

У поединка за гранью простые правила, Вэнь Нин их только что выдумал. Бой идет до смерти, кто умер – проиграл. Звать живых на помощь нельзя. Это очень кстати, хмыкнул Вэй Усянь, покосившись на заполненную солдатами низину. Они бродили по колено в густом тумане, обыскивали убитых. Бряцали латами всякий раз, склоняясь или шагая. Вся долина нестройно бряцала. Клац-клац-клац. Как будто равнодушно и неторопливо что-то жевала.

Стоило сомкнуть глаза в чужой машине, его потянуло в пыльную воронку с такой силой, словно Вэнь Нин включил гигантский пылесос. Вэй Усянь очнулся в шатре, оглушенный и вымотанный, на зубах поскрипывал песок.
– Проблемы? – Вэнь Нин провел ладонью в дюйме над лицом. Потом сжал кулак и понюхал. – Кто там снаружи, рядом с тобой?
От лежанки пахло прелым сеном и травами. Вэй Усянь с трудом оторвал тяжелую голову, приподнялся на локте. На нем была такая же черная роба, как и на самом Вэнь Нине, но порванная в нескольких местах. Горло першило, замотанное каким-то вонючим тряпьем.
– Неважно, – хрипло отозвался он. – Ты кого-то нашел?
Татуированные ящерицы растянули увитые татуированными шипами губы Вэнь Нина в шкодливую улыбку. Раньше там были рыбьи скелеты, в которых каждая кость была сложена из крохотных знаков стихий, но пока Вэй Усяня не было, кто-то старательно пририсовал им головы, туловища и когтистые лапы.
– Я тебе соврал. – В подрагивающем свете факелов обсидиановые зрачки, почти полностью затопившие белок, светились гордостью. – Я узнал его кровь сразу. Мне надо было подумать. Я дал слово тебе помочь, но раньше давал слово ему не вредить.
– Бывает. – Вэй Усянь сел на лежанке, размотал тряпье с шеи, стряхнул с руки, растворяя в воздухе. У изголовья стоял медный кувшин с вытянутым носиком. Дотянувшись, Вэй Усянь хлебнул и чуть не поперхнулся кислым вином. Отправил в рот пригоршню мелких ягод.
– Добровольное слово может отменить только клятва, – продолжил Вэнь Нин.
И с прежней улыбкой полоснул себя длинными, заостренными ногтями по запястью. – Клянусь помочь тебе убить того, кого выследил вчера, если ты меня победишь.
– Охуеть, – пробормотал Вэй Усянь. – А если я тебя убью?
– Я проиграю, – безмятежно отозвался Вэнь Нин, зализывая кровящую царапину.
Вэй Усянь снова приложился к кувшину и мерно глотал, пока не вытряхнул в рот последние капли. Перед глазами стояло размалеванное отражение в зеркале клуба. Собственное чужое отражение. Остатки туши до сих пор склеивали ресницы. Зря ты со мной не поехал, сказал он Лань Ванцзи, ввалившись в гостиную. Так и не узнаешь, что делают лисы, когда выходят из-под присмотра. Тот обернулся от рояля, невыносимо собранный в половину шестого утра. Поднял руку, поймал брошенные ключи от родстера. Внимательный взгляд скользнул по лицу, бровь еле заметно дрогнула. Вэй Усянь прошел мимо на кухню, долго пил воду из-под крана и умывался. Это немного привело в себя, расхотелось спать прямо на полу у холодильника. Еще меньше хотелось возвращаться в комнату, где раньше – до того, как он восстал из мертвых, – спал сам Лань Ванцзи. Поэтому Вэй Усянь остановил свой выбор на террасе. Сквозь сон он чувствовал прикосновения мокрой салфетки к лицу, но уже не мог пошевелиться. Возможно, это просто приснилось.
Мутило от одной мысли: что, если нет?
Он вздохнул и улыбнулся пошире. В голове шумело, не по-настоящему, но все равно приятно.
– Значит, ты хочешь проверить, что я умею. – Вэй Усянь встретился с Вэнь Нином взглядом. – Это твоя цена за помощь.
– Я не стану тебе поддаваться, – подтвердил Вэнь Нин. – Если ты проиграешь – я помогу ему сбежать из Гонконга.
– Тогда это была глупая клятва. Я могу драться с тобой хоть каждую ночь.
– Можешь, – довольно кивнул Вэнь Нин. Кажется, именно на это он и рассчитывал. – Когда ты меня победишь, я помогу найти его и убить.
Вэй Усянь хлопнул себя по коленям и, ухватившись за плечо Вэнь Нина, поднялся.
– Заготовь такого побольше. – Он махнул пустым кувшином. – Отпразднуем чью-то победу.
– Ты уходишь? – разочарованно потянул Вэнь Нин.
– Мне надо убраться подальше с Острова, – нехотя объяснил Вэй Усянь и потер горло. Клятва неприятно давила, словно подслушав, что он избегает способа немедленно приблизиться к цели.

Однажды, еще во время войны, Яньли сказала: мы должны его отогреть, А-Чэн. Кроме нас никто с этим не справится. У него никого нет кроме нас.
Предлагаешь поставить в его комнату обогреватель? – мрачно усмехнулся Цзян Чэн.
Потом добавил, совсем другим голосом: дай ему прийти в себя. С ним все будет в порядке. Он всегда говорил с нажимом, когда не был в чем-то уверен.
Мне кажется, он... придет не в себя, а обратно, прошептала Яньли.
Куда обратно, спросил Цзян Чэн.
Вэй Усянь шагнул за грань, чтобы не слушать дальше. Вывалился у старого храма на Мидл-Айленде, долго смотрел в темноту, пока не услышал тихий рокот катера и плеск воды у самого берега.

Безукоризненно спокойное лицо старшего брата Лань Ванцзи почти заставило спросить напрямик: что ж вы меня просто не убьете? Если действительно считаете, что кто-то метит лично в вас, используя единственный действенный рычаг: вашу любовь к младшему брату. Если кто-то прислал меня сюда, чтобы морочить ему голову. Заставлять его стрелять вслепую в ответ на любой шорох, показавшийся опасным. Но Вэй Усянь точно знал, что не дождется прямого ответа. Лань Сичэнь сделал то, что считал нужным, и самоустранился. В этом он мало чем отличался от Баошань.

В дорожной сумке, наспех собранной в комнате Лань Ванцзи, поверх путеводителя, футболок и прочего барахла, которым Вэй Усянь не захотел захламлять чужую комнату, поэтому забрал с собой, лежали история болезни, потертый томик Шекспира, замотанный в пиджак пистолет, который нашелся в одном из металлических ящиков, запасная обойма. В тайнике осталась записка на вырванной из Шекспира предпоследней странице. “Я верну его, когда закончу. Клянусь”. Вэй Усянь не стал пускать себе кровь, это показалось втройне циничным расчетом. Было странно, что у Лань Ванцзи хранится другой пистолет, кроме “рюгера”, для которого в тайнике было почетное место сразу под конем на стене. С чем бы тот ни уехал разбираться с утра, Бичэнь ему пока что не пригодился. Рано или поздно он вернется и, вероятно, позвонит. Чего Вэй Усянь не додумался положить в сумку, это зарядку от сдохшего накануне телефона. Может, так было и к лучшему.

Он протолкался сквозь толпу на входе в метро, перепрыгнул турникет, игнорируя окрики, сбежал по ступенькам, заскочил в набитый вагон. Двери щелкнули, отрезая его от Острова, поезд рванул сквозь темный туннель, где-то далеко над головой качалось море. Казалось, достаточно отпустить себя – и ни железная консерва, набитая телами, ни укрепленный бетоном слой земли не смогут его сдержать, он будет подниматься выше, сквозь камни, ил и песок, пока по губам не мазнет солью, не вымоет все лишнее из забитых потом пор, не очистит от муторного осадка. Пот заливал глаза, стекал по щекам и подбородку, и кажется, не только пот, но Вэй Усянь не обращал на это внимания. Страшно не хватало способности проснуться в Риме, от одной мысли об этом щемило в горле. Зажатый между желанием убраться из Гонконга подальше и жизненной необходимостью оставаться в Гонконге, он вывалился из вагона на следующей остановке, позволяя толпе нести себя, выплевывать под горячее солнце, а потом долго шел, не разбирая дороги, пока не опустился на пыльный асфальт в укромном переулке за мусорными баками, не выкурил сигарету, не исчеркал десяток листов бумаги, пытаясь что-то записать – на всякий случай, если не получится больше встретиться с Лань Ванцзи – мало ли, как оно все обернется. Он жег их один за другим, несложившиеся способы объясниться. Потом сказал себе: ладно, хватит.
И заснул.

Правила простые, сказал Вэнь Нин. По краям каменистой площадки горели факелы, дрожащие тени змеились по влажной земле. Каждый сам выбирает себе оружие, сказал Вэнь Нин – и Вэй Усянь привычным жестом из прошлой жизни провел по волосам, стягивая алую ленту. Вздохнул, уставившись на ободранные лохмотья в ладони – кажется, веры в то, что она способна восстановиться, ему не хватало, – и рассмеялся.
– Ладно, справлюсь и так.
Вэнь Нин ударил без предупреждения – из-под рукава мелькнула цепь, от которой было несложно увернуться. Этому Вэй Усяня учили с детства – кулаками, веслами, баграми. В следующий раз он поднырнул под цепь. В следующий раз он ее перепрыгнул. Вэнь Нин бил точно, но всегда задерживал взгляд там, куда собирался ударить, а на площадке хватало места для маневра, если не давать запирать себя в угол. К тому же в правилах ничего не говорилось о том, что за окружавшие ее жидкие кусты, которыми поросли каменистые склоны, нельзя выходить. Оттолкнувшись от валуна, Вэй Усянь перекувырнулся в воздухе и прыгнул на цепь, прижал ее к земле. Ударил сапогом со всей силы, откатился в сторону с обрывком цепи в ладони. Намотал ее на костяшки, как кастет. Ринулся вперед, врезал Вэнь Нину в челюсть. Тот легко отпрыгнул назад. Снова пришлось уворачиваться от цепей, но с разбитой губы Вэнь Нина текла кровь. Во второй раз Вэй Усянь не ошибся с выбором оружия. Ничто, привнесенное снаружи, похоже, не ранило лучше, чем кусок собственного, любовно созданного мирка. Он снова отпрыгнул и, пригнувшись под пронесшейся цепью, бросился сокращать дистанцию. Вэнь Нин смог заблокировать удар, но Вэй Усянь поддал сапогом по голени, а потом врезал цепью под дых. Вэнь Нин слишком рано понял, что будет дальше, и отбежал прежде, чем кулак пришелся по челюсти. Давно драка так не бодрила, лишенная обязательной необходимости убивать. Высасывать до дна. Чувствовать, как что-то ломается в чужом нутре – необратимо, навсегда.
Клац. Клац. Клац-клац-клац. Звуки приближались.
Из-за туч выкатилась луна, осветила оскал на покрытом татуировками лице. Вот почему Вэнь Нин никуда не торопился.
Он все это время просто отвлекал Вэй Усяня от долины.
– Эй! По правилам, – напомнил тот, – нельзя звать на помощь живых.
– Живых, – довольно кивнул Вэнь Нин.
Вэй Усянь мотнул головой в сторону, и этого хватило, чтобы цепь вышибла воздух, больно врезав по ребрам. Он перекатился по земле, вскочил на ноги у факела, вытащил древко и метнул в сторону приближавшейся по тропинке толпы. Они шли разрозненным, нескладным строем. У кого-то не хватало руки, у кого-то вытек глаз, кому-то раскроило череп. Все они были мертвые, потому и двигались до этого в долине так неловко, неторопливо.
– Пока меня не было… – Вэй Усянь поднырнул под цепь. Перепрыгнул цепь. Отпрянул от цепи. – Ты убил – всю – свою – армию?
– Они проиграли, – отозвался Вэнь Нин.
Дальше спорить с ним о выдуманных мертвецах было нелепо. До площадки им оставалось меньше десятка футов.
Это не страшно, сказал себе Вэй Усянь. Они же не настоящие.
Уверен? – шевельнулось что-то внутри. Спину пробрало липким, холодным потом.
Вэй Усянь потянулся и широко зевнул.
– Знаешь... – Он размотал кусок цепи Вэнь Нина с кулака, сжал ее, заставляя плавиться в ладони, становиться все меньше, и меньше, и меньше. – А ведь в Облачных Глубинах меня учили не только стрелять...
Он легко запрыгнул на валун, уклоняясь от удара. Вэнь Нин не торопился. Его армия мертвецов была на подходе. Еще – ему стало интересно. А Вэй Усянь кожей почувствовал брешь в чужой защите. Он раскрыл ладонь и сдунул с нее цепь, превратившуюся в крохотное семечко. Оно упало в растрескавшуюся землю и тут же полезло наружу зеленым ростком. Вэнь Нин зачарованно следил за тем, как в его лишенном живой зелени мире наливается соком, затвердевает стебель бамбука. Когда тот подрос достаточно, Вэй Усянь спрыгнул и срезал его вытащенным из голенища ножом. Зажал в зубах, разогнался, взбежал на несколько футов по отвесной стене. Цепь просвистела совсем рядом, отколола кусок камня из-под сапога. Зацепившись на двух крошечных выступах, Вэй Усянь обернулся. Снова достал нож из голенища, наскоро проковырял отверстия. Пару раз ему показывали, как это делается, в детстве. Не стоило задумываться, сколько времени нужно вырезать настоящую бамбуковую флейту. Знак здесь был гораздо важнее материи. Цепь еще несколько раз ударила по скале, но до него не дотянулась. Лезть следом Вэнь Нин не стал – мертвецы уже входили на площадку. Клац-клац. Клац-клац. Свернутая набок шея. Торчащий из плеча кусок кости. Рука, зажатая в другой руке. Перекошенные лица, закатившиеся глаза. Мало выдумать способ, подумал Вэй Усянь. Нужно сперва расширить брешь.
– Так что, – окликнул он Вэнь Нина. – Думаешь, это по-прежнему твоя армия? Спасибо за нее!
За миг до того, как сковало уверенностью, что ни хрена из этого не получится, что он от силы десяток раз пробовал играть на флейте Одноглазого, – Вэй Усянь погрузился в мертвенное спокойствие. Все это не имело ни малейшего значения за гранью, где не было ни флейты, ни музыки, ни мертвецов. Все, что он делал, предназначалось двум людям, ему самому – и Вэнь Нину. Кто же в детстве не упражнялся в игре “я закрою дверь, а я выскочу в окно, а под окном собака, а я засуну ей…”
Флейта звучала как ветер, воющий в щели. Как закипающий чайник. Как изощренное пыточное орудие. Пальцы то зажимали крайние отверстия, то приподнимались – больше для виду. Она становилась громче с каждым повтором темы. Тучи бежали по небу быстрее, еще быстрее. Начал накрапывать дождь. Вниз Вэй Усянь не смотрел. Он точно знал, что происходит внизу. Цепь еще несколько раз попыталась его задеть, а потом перестала. Площадка наполнилась клацаньем, скрежетом, присвистом, топотом, грудными стонами, хрипами. Они тоже вплетались в мелодию. Настоящие гоблины пещеры горного короля.
– Ладно! – с досадой крикнул Вэнь Нин. Его собственные мертвецы теснили его к обрыву. Вэй Усянь без колебаний продолжал играть до тех пор пор, пока Вэнь Нину не пришлось работать цепью. Несколько солдат полетели вниз, остальные этого не заметили. Тогда Вэнь Нин подпрыгнул, разозленный тем, что и эта уловка провалилась. Побежал по головам, плечам, кускам щитов. Равновесие он держал отменно, даже когда несколько мертвецов расступились – он сумел удержаться на ногах и запрыгнуть на валун. Теперь человеческое море окружало его со всех сторон – и Вэнь Нин чудесно представлял, что оно с ним сделает. Ведь именно этим он раньше пугал Вэй Усяня.
– Ты выиграл!
Это тоже не остановило флейту. Вэй Усянь исполнял самый быстрый повтор темы еще раз и еще раз, пока мертвецы дружно шагали к обрыву, бросались оттуда в долину. Только когда доползли и скрылись в темноте последние, изрядно помятые товарищами, он опустил руки.
– Лани... правда такое умеют? – спросил Вэнь Нин.
Оба спрыгнули на землю.
– Лучше не проверяй, – усмехнулся Вэй Усянь и отвесил ему подзатыльник флейтой.
Он помнил, что Вэнь Нин не умер. А значит, согласно собственным условиям, по-прежнему не был связан клятвой. Но до сих пор хитрости были детские, наивные – как в старые времена. Что нужно было проверить наверняка – это способен ли он на настоящую подлость. Впереди ожидало вино, которое легко могло оказаться отравленным, если Вэй Усяня в этом удастся убедить.
Как узнать, может ли человек, которого все до сих пор считали чем-то средним между твоей куклой и живым трупом, тебя предать?
Очень просто.
Для этого ему нужно поверить на слово.

Всю дорогу по узкой тропинке до шатра не отпускало паршивое чувство, что именно так с ним самим поступил Лань Сичэнь. Дождь разошелся вовсю, хлестал по щекам. Вэй Усянь больше не знал, кто из них этим управляет. Хотелось опуститься на колени, упасть в теплую грязь лицом, слиться с землей, больше не дышать.
Но настойчиво пульсирующее горло напоминало о том, зачем он здесь.
– Расскажешь? – спросил Вэнь Нин.
Вэй Усянь не собирался, но к концу второго кувшина из него полилось, хотя он по-прежнему оставался мучительно трезвым. Лучше бы Вэнь Нин и правда его отравил. Озвученное – все, что он делал с тех пор, как пришел в себя; все, что он нес; все, что он думал про Лань Ванцзи, – выглядело теперь таким же бездушным, как игрушечные зомби Вэнь Нина, если не хуже.
В глотке было сухо, сколько ни заливай туда вина.
В глазах – слишком влажно.
– Я понял. – Вэнь Нин отставил свой кувшин и закатил рукав. Полоснул себя по запястью. – Я не стану его убивать. Клянусь.
– Меня бы лучше убил, – пробормотал Вэй Усянь.
Вэнь Нин отвлекся от запястья, которое старательно зализывал.
– Посмотрим. – Он пожал плечами. – Как выйдет. Я хочу отыграться. Но сначала найдем Джерри.
– Кого?
Вэнь Нин продолжал говорить, но сквозь его лицо проступало другое. Щекастое, с мясистыми губами. Вэй Усянь тихо пробормотал, что лежит на востоке Чимсачёя, в паре кварталов от Чункина, – точнее он не помнил и сам. И тряхнул головой, окончательно просыпаясь.

– Потише, или точно в участок с нами поедешь! – На лицо с мясистых губ слетели капли слюны.
– А я тебе говорю, он это. Глянь, такая же змея.
Кто-то резко дернул вниз ворот его футболки. Над головой зашуршала бумага. Вэй Усянь покосился туда: хмурый легавый с залысинами тыкал своему партнеру помятый листок, в центре которого просвечивались контуры лица и шеи.
– Да у всех у них змеи, – поморщился тот. – Очнулся, парень? Что в сумке?
– Спасибо! – Вэй Усянь обхватил его руку и потряс ее прежде, чем она попыталась вцепиться в сумку. Потихоньку поднялся. – Хреново по жаре стало. Водички не найдется, сэр?
Английский всегда выручал. Легавые сторожко переглянулись.
– Неместный, что ли? Документы есть? – с густым акцентом спросил хмурый.
Вэй Усянь пошарил по карманам, протянул ему удостоверение.
– Местный, просто... давно живу в Макао. Приехал на похороны. Бедный Джерри… – Вэй Усянь прижал пальцы к переносице, покачал головой. Потянул руку с сумкой за спину.
– Давай-ка посмотрим, что у тебя там, – оживился мясистый.
Ударив его по яйцам, легко можно было уйти. Раньше Вэй Усяню вообще не пришло бы в голову тратить время на разговоры. Что-то, видимо, проскользнуло в глазах – хмурый отступил на шаг, потянулся к кобуре.
– Ты просто похож на вот этого человека, – как будто извиняясь, сказал мясистый, качнув фотороботом в воздухе. – Так что давай, не артачься, поедем, проверим тебя. Работа у нас такая. Если твоих пальцев в базе нет, через полчаса выйдешь, пойдешь на все четыре стороны. Хоть в Макао, хоть за следующей дозой.
– Покажите, – Вэй Усянь подцепил лист бумаги за угол, заставил копа опустить руку. Скривился, рассматривая зарисовки кусков татуировок – с плеча, с локтя, с руки. И цветок лотоса, конечно. Если бы легавые так усердно разыскивали его одиннадцать лет, Тони прошлым утром не стал бы настолько спокойно назначать встречу напротив полицейского участка. Значит, кто-то на Коулуне недавно напомнил об этом и чем-то пообещал вознаградить за старания... – Вообще на Вэй Усяня не похож. Хотите, нарисую получше?
– Откуда ты... – начал было мясистый, хмурый – молча достал пушку.
– Господа, мне кажется, произошла ошибка, – тихо сказал Алекс, невесть как появившийся у хмурого за спиной. Тот дернулся, шагнул в сторону, направив на него дуло. – Простите, это целиком и полностью наша вина. А-Юй и мухи не обидит, но иногда его заносит.
Бумажник как будто из воздуха возник в руке, движение было таким небрежным, что даже дерганого копа с пушкой не побескопокило. Темный костюм и деловой, небрежный тон окончательно смутили легавых. Купюры перекочевали из бумажника в руку, и тот снова исчез в заднем кармане брюк.
– В детстве набил себе черт знает что, теперь вот, опять сбежал из дома. Я ручаюсь, что его отпечатков вы нигде не найдете.
Не замечая направленного на себя оружия, Алекс шагнул вперед, похлопал копа по плечу, ладонь с купюрами опустилась мимо кармана его штанов – и Алекс отступил, уже без денег. Вэй Усянь так же оторопело, как и копы, таращился на эту беспредельную, отшлифованную до совершенства способность обращаться с деньгами и теми, кто в них нуждался.
– Еще раз прошу прощения, господа, за то, что отняли ваше время. – Алекс улыбнулся копам и совсем другим, лишенным теплоты тоном бросил в сторону Вэй Усяня: – Чего ждешь?
Тот почти протиснулся мимо охреневшего легавого, но пухлая рука вцепилась в сумку.
– Осмотрим вещи, и уйдет, – сказал мясистый. Его напарник уже опустил пистолет и подавал какие-то сложные знаки лицом. Не обращая на это внимания, Алекс дошел до мясистого, на ходу потрепав Вэй Усяня по щеке, как нашкодившее, но неплохое в остальном домашнее животное.
– Там нет ничего, кроме старых книжек. – Примиряющий голос подкрепил тихий шелест купюр. Здесь Алекс не торопился, как в первый раз. Отсчитал три сотенных банкноты, спрятал бумажник, бережно взял мясистого под локоть, вложил деньги в ладонь, отпустившую сумку. Непревзойденный мастер стиля боевой взятки. Вэй Усяня не нужно было просить дважды, выбравшись из переулка, он глянул по сторонам – слева крохотная Блэнейм-авеню упиралась в зеленый склон парка, обтянутый сеткой, справа стояла полицейская машина. Выбор был очевиден, тем более, что Алекс задержался в переулке, расшаркиваясь с легавыми. Дожидаться его Вэй Усянь не стал. Перемахнув через забор, он забрался на склон, дошел до невысокой кирпичной башни. Два старика на скамейке рядом с ней резались в нарды, такая же дряхлая собака лениво косилась на голубей. Вэй Усянь обошел ее по самому краю площадки, но тварь все равно что-то учуяла, гавкнула. Он припустил что было духу, сбежал по лестнице, промчался мимо беседки с зеленой остроугольной крышей, врезался в поручень и долго переводил дыхание, рассматривая лазурную гавань, слепяще-родной клочок моря между небоскребов.
Между лопаток потяжелело от чужого взгляда.
– Так что там за Джерри? – не оборачиваясь, спросил он.
– Джерри? – переспросил Алекс.
Вэй Усянь беззвучно выругался. Ходил этот мудак почти настолько же бесшумно, как Вэнь Нин.
– Неважно, забей. – Он обернулся, натянул улыбку. – Спасибо. Я... потом сочтемся, в общем.
Всю дружелюбную обходительность Алекс потратил на копов. Он коротко кивнул на сумку на плече Вэй Усяня. Тот обреченно вздохнул.
– Я знаю, что захватил кое-что лишнее. Но мне сейчас нужнее. Слушай... ты был прав с самого начала. Когда всем своим видом давал понять, что ничего хорошего ему от меня не светит. Я могу только еще раз повторить, что не выбирал, где мне проснуться. И где нам с ним встретиться. Понятия не имею, кто и зачем выбирал. Но я не меньше тебя хочу, чтобы это никому не навредило. Потому и ушел, чтобы со всем разобраться. Как ты вообще меня здесь нашел?
Алекс вздохнул и еще раз кивнул на сумку. Дернув плечом, Вэй Усянь сбросил ее, протянул Алексу. Тот открыл плоский боковой карман, извлек оттуда пластиковую пластину с ноготь размером. Потом поставил сумку на асфальт у ноги. Посмотрел куда-то поверх плеча Вэй Усяня. На море, на окутанные жаркой дымкой очертания Острова. Тихо проронил:
– Я тебя не видел.
Вэй Усянь долго, до рези в глазах смотрел на удаляющуюся спину в темном пиджаке. Исполненную долга и превосходства, всем своим видом говорящую: никогда не возвращайся. От этого неприятно сквозило внутри. Алекс был рядом с Лань Ванцзи все эти годы. Он считал себя вправе решать, что лучше для Лань Ванцзи, у того за спиной. И вполне вероятно, не ошибался в своих оценках. Вэй Усянь был ошибкой, как дерево, проросшее посреди автострады. Воспоминания свистели в ушах вместе с налетевшим ветром, проносились мимо и оставляли паршивый привкус на губах. Он как мог отдалял от себя Лань Ванцзи в их последнюю встречу в Неспящем, нес самую обидную дрянь, что лезла в голову, надеялся – этого хватит, чтобы тот отвернулся и не смотрел, чем все закончится.
А на следующий вечер сам же полез к Ланям на ипподром, зачем?
На месте Алекса он бы тихо свернул себе шею и закатал поглубже в бетон.

– Думаешь, сегодня твоя сестренка будет сильнее мне рада? – усмехнулся Вэй Усянь, слезая со скутера. Заглушив мотор, Вэнь Нин придержал его руку, когда он потянулся снимать шлем.
– Мы не к ней. Тише. Надо зайти, как сюда заходят обычно.
В этот раз они проехали мимо квадратной пятиэтажки и затормозили в узкой щели между двумя складами. Пацанва на ящиках отложила карты. У самого щуплого и по виду самого главного было бельмо на глазу, перед ним единственным стояла банка с пивом. У паренька рядом с ним не хватало двух пальцев на правой руке, зато по предплечью ползла коряво набитая змея. Вэй Усянь не успел открыть рот, как Вэнь Нин спокойно махнул им рукой и это всех расслабило, хотя он тоже остался в шлеме с опущенным щитком. Они вернулись к игре – по-мужицки неторопливой, без шуток и суеты. Даже от стариков в парке жизнью тянуло сильнее, чем от этих нескладных детей.
– Кончать его придется здесь, – тихо сказал Вэнь Нин, когда склады остались за спиной.
Вот почему он поморщился, когда Вэй Усянь сказал, что перед тем, как убивать, хочет допросить человека по имени Джерри. Приедь они сюда машиной, куда можно было бы сгрузить обездвиженное тело – пацаны наверняка заметили бы.
– Они услышат стрельбу, – сказал Вэй Усянь.
Вэнь Нин пожал плечами.
– Тебе не нужно в него стрелять. Тебе нужно накормить его кишками. Так?
– Люди обычно отказываются есть сырые кишки, если их дополнительно не мотивировать. – У подъезда Вэй Усянь остановился, покосился на свесившийся с козырька крысиный хвост. Странно, что Вэнь Нин не замечал тварей. Хотя для него, привычного ко снам гораздо больше, чем к яви, – яогуаи наверняка были такими же естественными проявлениями реальности, как пробки, например, или пиво, или карты, или клей в пакете.
– Старшая могла бы и уговорить, – вздохнул Вэнь Нин и нажал кодовый замок. – Нам придется заставить.
Не доходя до лифта, он отодвинул в сторону наваленные картонные коробки, повозился с замком на неприметной проржавевшей двери. Лестница за ней была затхлая, но чистая. Вэнь Нин как смог придвинул коробки обратно перед тем, как прикрыть дверь за собой. Вэй Усянь стащил шлем.
– Кто такой Джерри, кем он приходится твоей сестре и какой у нас план?
– Они... – Вэнь Нин осекся. – Дружат, наверное. Живет он здесь, под ней. Помогал, когда мы переехали. Завозит продукты.
– Ты уверен, что это он обыскивал квартиру Се Илуна?
– Там была его кровь, – равнодушно ответил Вэнь Нин.
Вэй Усянь поднялся за ним на два лестничных пролета. Придержал за плечо, но задать вопрос смог не сразу – горло сдавило так, что потемнело перед глазами. Значило ли это, что они на самом деле на верном пути и любое сомнение клятва трактует как отступление? Или он просто душил себя сам, как говорил Лань Ванцзи, – и сам же регулировал силу натяжения невидимой удавки?
– Чей он вообще, этот Джерри? Откуда он взялся?
Вэнь Нин поднял щиток шлема, посмотрел с явным неодобрением.
– Какая разница?
– Мне не все равно, кого кормить требухой, прикинь? Может, он вообще ни при чем. Тогда мне это не поможет, а твою сестру расстроит. Друзей не заводят для того, чтобы терять из-за чужой глупости.
– Она все равно расстроится, – вздохнул Вэнь Нин. – При чем он или ни при чем. Но она поймет. Жди здесь, я проверю.
Пока его не было, Вэй Усянь выкурил две сигареты – ни к чему не прислушиваясь и ни о чем особо не думая. Куда бы он ни совался, это ранило кого-то. Лань Ванцзи, всех, кто его окружал, Цзян Чэна и их общего племянника, теперь Вэнь Цин. Раньше, наверное, было то же самое, он просто не обращал на это внимания, слишком озабоченный тем, чтобы удержать разваливающееся средоточие. Что стоило потратить вполовину меньше усилий и отпустить Вэнь Нина по-настоящему – еще той бесконечно долгой осенью? Так ли он сам хотел возвращаться в мир живых – как Вэй Усянь хотел его вернуть, отчетливо понимая, что жить без прикорма от чужих жизней это тело больше никогда не сможет.
Когда Вэнь Нин мелькнул в пролете, приглашающе махнул рукой – он затушил окурок, подобрал с лестницы предыдущий и пошел наверх. По-прежнему без малейшего понимания, что делать дальше.

Мертвая ведущая, на которую годами дрочил доктор Се, обнимала смутно знакомого парня и беззаботно улыбалась.
– Это он? – спросил Вэй Усянь
Вэнь Нин вернулся от холодильника с бутылкой молока в руке, глянул на фотографию и кивнул. Квартирой он с тех пор, как впустил сюда Вэй Усяня, распоряжался как собственной. Сперва сходил в сортир, теперь с аппетитом жрал. В гостиной, сразу у двери, стояла плотно набитая спортивная сумка. Похоже, кто-то вот-вот собирался уезжать отсюда, так что они вовремя успели. Под одеждой в сумке пряталась разобранная винтовка с глушителем.
Вот же почему имя “Джерри” показалось смутно знакомым. Вспомнился далекий летний разговор с Лань Ванцзи на абердинском причале, вскоре после того, как Вэй Усянь смог вернуться из-за грани. “Нашел предателя?.. Ты, возможно, его даже помнишь… он был водителем у старшего брата, семья оказала ему большую честь… мы до сих пор на него охотимся… сидит где-то в Неспящем”.
Следом в памяти воскресли шутки первых дней в Облачных Глубинах: спорим, Джерри Су подглядывает по утрам, какой у Лань Ванцзи галстук, прежде чем подобрать свой? Зверски сосредоточенное лицо на занятиях. Постоянные взгляды в сторону Лань Ванцзи: заметил ли, как только что получилось?
“Ладно он, – хмыкнул в ответ Не Хуайсан, – а ты зачем все это пасешь?”
– Пожалуй, это наш человек, – сказал Вэй Усянь.
И потянулся к телефону. Выругался, когда понял, что тот по-прежнему с концами разряжен. Поискал зарядку в квартире, но штырь не подходил по размеру. Обычного телефона здесь не было.
– Что ты ищешь? – спросил Вэнь Нин. На татуированных губах остался белый след от молока. Вэй Усянь подошел и вытер их, отобрал бутылку, хлебнул оттуда. Как ему было объяснить, что чужую добычу не убивают без спроса.
– Лань Ванцзи на него охотится.
– Нет.
– В смысле, нет?
– Джерри не прячется. Он тут спокойно живет.
Вэй Усянь отдал ему бутылку и долго смотрел в окно, в очередной раз – заведомо безуспешно – пытаясь мысленно наверстать одиннадцать лет.
– Это значит, Лань Ванцзи о нем не знает, – тихо проговорил он.
И собрался объяснять Вэнь Нину, почему они никого не станут сейчас убивать, но не успел. Щелкнула дверь, спокойный голос спросил из прихожей:
– Что ты здесь делаешь?
– Время пришло, – ответил Вэнь Нин.
Вэй Усянь обернулся, улыбка растянула губы сама, холодная и пустая.
– Присядь, Джерри. Поговорим.
Все случилось слишком быстро, даже Вэнь Нин не успел бы. Одним коротким движением Джерри Су поднял пистолет и разукрасил своими мозгами скучную серую стену.

В ушах еще звенел выстрел, когда они склонились над осевшим телом. Пуля прошла через подбородок и разнесла заднюю стенку черепа, почти не задев лица.
Джерри улыбался.
– Я постою на дверях, – сказал Вэнь Нин и бесшумно исчез в прихожей.
– Кого ты защищал? – спросил у мертвеца Вэй Усянь, доставая нож из сумки. Все, что он помнил о Джерри, раскрошилось в смесь костей и мозгов. Кого-то этот человек ценил настолько, что предпочел не оставить себе шанса ни о чем рассказать. Кого-то, на кого работала Вэнь Цин, сдавая в аренду своего брата. Кого-то, для кого она херачила мет в одном из соседних складов – иначе зачем там на стреме сидели дети. Которые прямо сейчас, возможно, звонят кому-то сообщать, что в доме стреляли.
Он потерял счет телам, которые вскрывал – чтобы что-то кому-то показать или просто так, потому что руки уже привыкли. Это впервые пришлось делать отчетливо против желания. Каким бы ублюдком Джерри Су ни был при жизни, он заслужил хорошие проводы. Вэй Усянь покачал головой, неспособный найти в себе ни капли ненависти к человеку, убившему Яньли, уничтожившему всю его жизнь.
– Будет смешно, если мы ошиблись, – хрипло проговорил он, разрезая темную водолазку вместе с кожей. Возможно, мелькнула тихая мысль, он до сих пор держался на ногах только потому, что не претворил в жизнь данного слова. Возможно, грань поглотит его в тот самый момент, когда клятва будет исполнена. Возможно, так для всех станет лучше. Наматывая кишки на скользкий от крови и жира кулак, Вэй Усянь плохо понимал, где заканчивается чужое мертвое мясо и начинается его пока что живая рука. Проталкивая кулак Су в глотку, расцарапывая себе кожу осколками его костей, загоняя поглубже бесконечную ленту потрохов, он видел машину, которую безуспешно пытался остановить одиннадцать лет, и все равно навсегда упустил. Месть никому ничего не приносила, это следовало понять давно, еще сбрасывая Красного за борт. Все, что они с Цзян Чэном после этого сделали с Вэнь Чао, было таким же пустым, заведомо мертвым, хоть и довольно громким.
Монотонные движения рук не прекращались, у него не было над ними власти.
Прошло десять минут, часов или лет.

– Пора собираться, – сказал Вэнь Нин. И помедлив, добавил: – Помогло. Ты чистый.
Вэй Усянь не был чистым, поэтому он отошел от тела, стащил штаны и футболку – последнее, что у него оставалось от Лань Ванцзи. Сходил в ванную, отскреб кровь с рук. За это время Вэнь Нин сообразил вытащить из чужой сумки одежду. Су был пониже ростом, но слегка пошире; затянув пояс на штанах, Вэй Усянь заправил их в “мартенсы”. Все это время его преследовала улыбка Джерри. Довольная улыбка человека, выигравшего самый главный бой в жизни.
Всем бы так уходить.

– Что теперь? – спросил Вэнь Нин несколько миль спустя. Они сидели на набережной, пили пиво и смотрели, как медленно спускающееся к морю солнце облизывает небоскребы Острова. По гавани расплылось кроваво-красное пятно, словно ее тоже кто-то хорошенько распотрошил. Совсем рядом двое малышей с кукольными светлыми лицами спорили о том, кому запускать на воду корабль. Их мамаши сидели на скамейке повыше, ветер доносил оттуда обрывочные жалобы о невозможности достать нормальное гражданство. Не то, что в конце восьмидесятых...
– Теперь нам нужно уехать. – Вэй Усянь протянул руку, придержал капюшон на чужой голове. – В Макао, на Тайвань, куда угодно. Подальше отсюда.
– Зачем?
К алкоголю Вэнь Нин, как и прежде, был совершенно равнодушен, но небрежное покачивние бутылкой в руке увлекало его не меньше, чем детей их крошечный двухмачтовый кораблик с красными парусами.
– Человеку, на которого работал Су, вряд ли понравится, что мы его убили. У вас с сестрой начнутся проблемы.
– Мы его не убивали, – с недоумением возразил Вэнь Нин.
– После того, что я там оставил, вряд ли кто-то поверит в фатальное несварение желудка. А пацаны на стреме видели, что нас двое.
– И что? Все, кто туда катается по поручениям, не снимают шлемов на улице. Под них удобно косить. Джерри ездил так же.
– Почему?
Вэнь Нин пожал плечами, он делал это всякий раз, когда речь заходила о том, кому принадлежал дом, кому варила дурь его сестра, ради кого Джерри Су был готов умереть. Совершенно безразличный с виду, старательно хранящий чужие секреты. Вэй Усянь улыбнулся. Таким Вэнь Нин нравился ему гораздо больше прежнего, болезненно открытого переростка.
– И вообще они вряд ли услышали, – добавил тот, помолчав. – Окно выходит в другую сторону, а трасса шумная. Видел, они спокойно сидели, когда мы шли мимо.
Вэй Усянь задумчиво постучал по краю ступеньки пустой бутылкой.
– Почему ты сказал ему “время пришло”?
Вэнь Нин снова пожал плечами.
– Мы так договорились. С тем, кому я раньше обещал его не трогать.
“Тем”, а не “той”. Больше он ничего не сказал, но Вэй Усянь не стал спрашивать. От лишнего знания теперь пахло угрозой. Он чувствовал себя зажигалкой, брошенной в пропитанный бензином сарай.
– Серьезно, давай уедем. Тебе же на самом деле все равно, где спать. А Вэнь Цин просто нужно выйти на улицу. В любом городе, где ее никто не знает.
– Тогда она будет бояться тебя, – отозвался Вэнь Нин.
– Значит, я уеду еще дальше. Помогу вам устроиться и уеду.
– Тогда проще уехать без нас.
Дети все-таки уронили корабль в воду, и он предсказуемо затонул. Раньше Вэй Усянь бы прыгнул следом не раздумывая – просто так, потому что карапузы ему понравились, а рев, который они подняли, мешал говорить; потому что море всегда отдавало ему то, чего он просил; потому что он не умел проходить мимо.
– Я себе не прощу, если опять вас подставлю. А если я свалю один, я никогда не узнаю, прав ты был сейчас или нет.
– Тогда не сваливай. – Вэнь Нин протянул ему свою бутылку и отобрал пустую. Уселся с ней в прежнюю позу, подперев локоть коленом. Вэй Усянь запоздало заметил, что она копирует его собственную.
– Мне надо оказаться подальше отсюда на месяц-другой. Пока все не уляжется, пока я не разберусь сам с собой. Не погуляю там, во снах, не расковыряю восемь лет, которых не помню. Иначе – что бы я здесь ни делал – я сделаю больно тем, кому меньше всего хочу.
Прикуривая, он заметил темную полосу крови под ногтем и долго на нее смотрел – полукруглую, похожую на улыбку. Жжение при каждом глотке, вонючий комок разлагающихся водорослей в горле, незаметно затягивающаяся на шее удавка, угрожавшая за несколько недель свести с ума уже по-настоящему – бесследно пропали. Это казалось обидным, несправедливым, глупым. С человеком, который заказал преданному до смерти Джерри Су роковой выстрел, – ничего не случилось. С человеком, который столкнул мужа Яньли с балкона и вынудил ее мчаться в сторону Коулуна с умирающим на руках, – ничего не случилось. Еще в Неспящем, когда Цзян Чэн последний раз приходил поговорить, он сказал: ты разбиваешь Яньли сердце, хоть о ней подумай. Я не просил ее выходить за Цзысюаня, она сама выбрала свое место, ответил Вэй Усянь. Почему я теперь обязан его любить? В детстве всегда казалось, когда вырастет – непременно должен попросить ее руки. Воспоминания шелестели в голове, как сиреневая шифоновая накидка с цитрусовым запахом, невесомо легкая, чужая.
Вэнь Нин размахнулся и швырнул бутылку в воду.
– Ты хотел, чтобы она туда полетела?
– Нет.
Теперь, когда он закрывал глаза – на веках проступали другие, инвертированные – с белым зрачком. Его окружали крохотные черные знаки. Понимал ли Вэнь Нин, на что он подписывается, даваясь в чужие руки? Или это была обычная татуировка с причудой, как у пробирочного парня с Острова по имени Сэнди, и любое неловкое предупреждение сейчас могло навредить сильнее, чем помочь?
– Но я бросил ее в воду из-за тебя.
Вэй Усянь рассмеялся. В чем-то Вэнь Нин был беспредельно прав, понимал он это сам или нет. Не имело смысла дальше грузиться из-за ебаной клятвы, просто за гранью работали свои законы, которым было наплевать на совесть и справедливость. С тем же успехом он мог злиться на силу притяжения. Как будто что-то было способно ее прикрутить и позволить хорошим людям никогда не падать.
– Ты отличный друг, – сказал он, отсмеявшись. – С кем бы еще ты ни дружил за моей спиной. Попрощайся за меня с сестрой. Объясни ей, если сможешь. И серьезно, не бери больше заказов, хотя бы пару недель. Пока все не убедятся, что я убрался отсюда.

Солнце с трудом пробиралось между линиями крыш и бельевыми веревками до конца квартала. Следом за ним лимузин, длинный и плоский, как почерневший язык висельника, пытался заворачивать на Локху-роад. Проходя мимо, Вэй Усянь сочувственно похлопал его по разогретому капоту, покосился на номерной знак, почти уверенный, что увидит там: U R NEXT. Ничего подобного: номера были обычным сочетанием цифр и букв. Зачем заводить такую тачку, если не понтоваться по полной, кивнул он водителю в темной кепке, хотя что с того было взять. По улице прокатился порыв ветра, развевая белье, скрипя жесткими кронами облезлых пальм, раскачивая висящие над дорогой светофоры. Озверевшие от медлительности лимузина водители, которым удалось его обогнуть, рвали вперед, не разбирая – на красный ли, на зеленый. Под колеса ему лилась мыльная пена с тротуара – два дворника в серых комбинезонах уныло смывали с асфальта алое “нет коррупции”, такие надписи уже несколько раз попадались Вэй Усяню на стенах. Вода ни хрена не делала с краской, дворников это совершенно не волновало, они елозили длинными швабрами, такие же бесстрастные механизмы, как и водитель лимузина, по чьему-то приказу настойчиво лезущий в переулок, куда машине никак было не протиснуться. Даже у дохлых крыс и птиц, которым ненадолго продлили жизнь яогуаи из-за грани, было больше собственной воли.
Стащив яблоко с лотка на углу, Вэй Усянь поднялся по пологой, мощеной плиткой лестнице, издавна прозванной Кошачьей. Лотки с обеих сторон пестрели картинами, статуями, блестящими сувенирами, благовониями, книгами по фэншую. Несколько десятков белых туристов равнодушно слонялись от прилавка к прилавку, утирая пот, вертели таких же полых, как они сами, позолоченных будд в руках, тыкали пальцами в свитки с непонятными им закорючками. Торговцы угодливо объясняли наперебой: это на счастье, а это на удачу, а это на привлечение успеха, денег и женщин, а вот это древний амулет от воров. Вэй Усянь задержался прямо под ним, дожевал яблоко и незаметно сунул в карман пачку жертвенных долларов, а потом с понимающим видом покивал: отличный амулет, отличный! Отпугивает воров, лис и мертвецов. Почему-то мертвецы торговцу не понравились, видимо у белых не было на них большого спроса. Скорчив зверское лицо, толстяк перешел на китайский и тихо предложил валить, пока он не позвал больших людей. Сверху между спинами мелькнул темный пиджак, Вэй Усянь замер на мгновение, но потом человек обернулся, окликнул подружку – огненно-рыжую, в голубом платье, – протянул ей пакет с орешками, приобнял. Он оказался совсем не похож на Лань Ванцзи, еще и коротко стриженный, но в груди все равно защемило. Уже битый час, кружа в окрестностях храма Маньмо, Вэй Усянь рассматривал телефонные автоматы и сжимал мелочь в кармане. Сумка давила на плечи, с каждым шагом внутри тяжелела необходимость все-таки позвонить Лань Ванцзи и отдать не пригодившийся пистолет. Объяснить, что случилось с Джерри Су. Объяснить, что он собирается делать дальше. Попрощаться. Когда-то в прошлой жизни, в конце августа, уже после того, как они взяли Неспящий, но до того, как в Неспящем поселился сам Вэй Усянь, – он бездумно гулял по Голливуд-роуд, как часто тогда бродил, проводя ночи у Стивена Сяо за разговорами и фотографиями, пытаясь ни с кем знакомым не встречаться днем, меньше всего желая возвращаться на Соко-тоу, где ждал Цзян Чэн – с четкими, на годы вперед простроенными планами, в которых Вэй Усяню была отведена важная, обязательная роль. А он понятия не имел, что с ним случится через пару дней, разболтанное тело слушалось все хуже, найти Вэнь Нина в Неспящем не получалось, ни хрена, за что бы он ни брался, не получалось толком с тех пор, как Лань Ванцзи поставил между ними решительную точку. В ней ощущалось все больше правоты. Они разминулись совершенно случайно в тот день, Вэй Усянь прошел мимо, настолько глубоко задумавшись, что обернуться заставил отчетливо громкий гудок и треск бамперов. Вокруг стукнувшихся машин немедленно нарастала пробка. Суетились люди. Через дорогу, в оке разбушевавшегося человеческого шторма, у самой ограды храма Маньмо на одном колене сидел Лань Ванцзи, окруженный кошками. В красноватом сумеречном свете его спокойное лицо казалось озаренным изнутри. На губах играла редкая ласковая улыбка. Кошки мурлыкали, терлись о его спину, о его ноги – как будто гораздо больше, чем к сырому мясу, которого в скомканном бумажном пакете уже явно не осталось, их тянуло к мягкому цитрусово-сандаловому запаху. Вэй Усяня охватило непреодолимое желание пересечь вопящую на все голоса дорогу, присесть рядом с ним, сказать: хорошо, давай я перестану убивать. Давай попробуем сделать все по-твоему, но только в вашей больнице. Потому что если я потеряю средоточие у тебя на руках – ты никогда себе этого не простишь и я себе не прощу. Так что давай повесим все на твоего хваленого доктора. А потом посмотрим друг другу в глаза и трезво оценим то, что осталось. Ты наверняка скажешь: это поправимо, нужно просто долго заниматься. Я наверняка скажу: иди на хер, Лань Чжань. Люди без средоточия в твоих глазах весят не больше дворников.
Он сорвал с волос ленту и исчез за гранью за мгновение до того, как Лань Ванцзи поднял голову. Вывалился на Соко-тоу, полдня делал вид, что все в порядке, слушал планы Цзян Чэна, не соглашался и не отказывался, просто кивал. Тот отлично понимал, что ни хрена не в порядке, но тоже старательно делал вид, будто это временно. Только татуированная змея на пальце пульсировала силой всякий раз, когда он раздражался. Вэй Усянь поглядывал на нее и сам не верил, что у него получилось – сквозь грань захреначить в старательно набитую наколку всю силу, впитанную от тибетцев, которые умирали в катакомбах под Неспящим. Хотя бы что-то он с тех пор, как вышел из-за грани, сделал по-настоящему правильно...

...По храму стелился густой аромат благовоний, сотни колоколов над головой перезванивали от малейшего дуновения ветра. А людей не было совсем, будто где-то на входе висела табличка “закрыто на небесную пересменку литературы с войной”, которую Вэй Усянь, погруженный в воспоминания, не заметил. Мысленно попросив у сестры прощения, он поджег пачку ритуальных долларов для ее убийцы. Яньли бы поняла. Цзян Чэн и Лань Ванцзи, наверное, тоже. Пятитысячные зеленые купюры с нефритовым императором и островерхой башней банка преисподней на обороте плавились на алтаре Гуань-ди, сквозь черный дым снова виделось на мгновение исказившееся от страха лицо, а потом довольная улыбка в момент выстрела. На дне кармана чужих брюк нашлась монетка – может, просто завалялась, а может, покойник хранил ее на счастье. Вэй Усянь опустил ее на алтарь. Не стоило обманываться, Джерри Су боялся не его – хотя одиннадцать лет назад весь Коулун его боялся. Спокойно проживший все эти годы, неплохо устроившийся в чьей-то триаде, если судить по обставленной квартире, – Джерри наверняка знал достаточно, если наложил на себя руки из-за возможности сломаться под пытками. Вэй Усянь мотнул головой, прогоняя оцепенение и все эти мысли подальше. Что-то еще должны были значить слова Вэнь Нина. “Время пришло”.
Кто-то сделал ход, смысла которого Вэй Усянь не понимал.
Удавка с горла пропала, а мерзкое чувство, будто что-то подталкивает в спину, никуда не делось. То ли он уже сам себя в этом убедил, то ли наоборот, все эти дни старательно не присматривался к очевидному. Как все остальные отводили глаза от шевелящейся падали.
Кто сказал, что Вэнь Нин не общается с Баошань?
Он сжал кулак и долго растирал пепел в пальцах. Чем больше думать о том, что происходит вокруг – о новых татуировках Вэнь Нина, наверняка связанных с наплывом тварей из-за грани; о контрабанде эфедрина, наверняка связанной с Вэнь Цин; о подозрениях Лань Ванцзи, укрепившихся квартирой, где Вэй Усянь пришел в себя… – чем больше погружаться в плотно закрученный водоворот, тем меньше шансов усидеть на месте. А ведь Лань Сичэнь прав, именно этого от него и ждут.
Вэй Усянь покачал головой. Су не готовился умирать, но ему хватило воли прострелить себе башку. На то, чтобы свалить подальше, пока никому серьезно не навредил из самых лучших побуждений, нужно гораздо меньше сил, разве нет?

Если долго смотреть на солнце, в глазах мелькают черные мальки. Мечутся косяками – по стеклам, по лицам, по машинам. Не исчезают, даже когда прикрываешь веки и осматриваешься сквозь контуры, отмечая ровную, окутывающую Глубины силу; сотни, тысячи крошечных тусклых уплотнений вокруг – в небоскребах, на улицах, в набитых автобусах. Мальки напоминают о том, что это тоже иллюзия. Нет никаких мальков. Если двигаться дальше, уворачиваясь от листовок, от навязчивой музыки, от алой краски, многократно повторяющей на стенах, на плитках, на каменном монументе: нет коррупции! – можно сказать себе, что всего остального тоже на самом деле нет. Любил ли он когда-нибудь Гонконг по-настоящему? Что тут любить, запутавшиеся в строительных лесах дома, загаженные переулки, отжатые для избранных зеленые мили, баснословно дорогие яхты, бездарно шатающиеся у причалов; окаменевший воздух, вечно слепое от выхлопных газов небо? Перекрученных несбывшимися ожиданиями стариков, их шагающих по чужим головам внуков, миллион акцентов английского, презрительные белые рожи, презрительные китайские рожи, вообразившие себя немного белее прочих; затаившееся ожидание во взгляде любой девчонки: успешный ли ты, подходишь ли, получится схватить? Ненавидел ли он когда-нибудь Гонконг по-настоящему? Шумный, скандальный, голодный, торопливый, судорожный, жадный, обжигающий, как горячий дим-сам, до смерти перченый, липкий, угарный. Предающий, как тачка со слетевшей резьбой в сцеплении, как незаметно перетертый буксирный трос. Выжирающий заживо, стоит оступиться. Где-то наверняка есть города получше, в мире много городов. У побега простые правила, их Вэй Усянь сочинял на ходу. Главное: не оборачиваться.
– Где Джеки? – спросил он, пощелкал пальцами в воздухе. – Эй, ребята, кто-нибудь знает, как найти Джеки Мо?
Имя мелкого сработало как старый пиратский код, стайка белых футболок у фонтана на углу площади Статуй немедленно приняла Вэй Усяня за своего. Чуть не лопаясь от политической важности момента и гормонов, они решали важный вопрос: что должен спасать новосозданный Комитет Спасения. “Независимости”? – нельзя, это многих настроит против. “Свободы”? – это кодовое слово для независимости. “Справедливости”? “Права”? – но так нас могут спутать с этими, которые уверены, что борются с коррупцией. У кого-то в противоположном лагере нашлись друзья, завязался спор: за идею пол-Острова расписали одинаковыми лозунгами или все-таки за деньги. Их и трех десятков не набиралось, но красных флагов в этот раз на площади не было вовсе. А остальные, уверенно заявил вчерашний очкарик Сэнди, сойдутся уже скоро, после пар. Его приятели выглядели заметно кислее, но старательно держались. Подошел кто-то с термосом кофе и принялся взахлеб рассказывать, что красные стоят у метро. Джеки? А он же еще пару часов назад пошел со второй группой на пикет Синьхуа. Это наша тактика: если куда-то и соберут теперь демонстрацию с красными флагами – то туда. Слушайте, ребята, что если “Демократии”?
Еще одно правило побега: беглец не боится позора. Он смело спрашивает: Синьхуа – это вообще что и где? – и лучезарно улыбается. И – чтобы не вылететь из доверенного круга прежде, чем получит нужный адрес, – добавляет: понимаете, о чем я? Нормальные люди без руля, что такое демократия. Они не читают ваших книжек. Им насрать на все ваши законы. Поэтому вам нужна жизнь.
Что? – оторопело переспросили сразу двое. Но Сэнди сразу смекнул, глаза затуманились, губы беззвучно шевелились. Да, кивнул он. Это неплохо звучит. Комитет Спасения Жизни. Погоди, чьей жизни? Жизни будущих экстрадированных, Лю! – набросился на рискнувшего уточнить очкарик и тут же взобрался на парапет вокруг фонтана, заявил командным тоном: слушайте сюда, к вечеру нам нужны новые листовки! Здесь наверняка опять объявятся телекамеры. Вэй Усянь с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться. Жаль, на кошачьей лестнице не продавали амулетов от безнадежности, он бы спер этому парню парочку. Кто-то спросил, не умеет ли он случайно рисовать. Покосившись на стопку плотных белых рулонов, Вэй Усянь покачал головой. Беглец ни во что не позволяет себя втягивать. Беглец получает свой адрес вместе с чашкой кофе из термоса и уходит без лишних раздумий, как было сказано: полчаса пешком на восток по Хеннесси-роуд, потом свернуть налево перед новостройкой в лесах на месте старой кантонской оперы.
Но делает все не так.

Сперва Вэй Усянь запрыгнул в удачно подвернувшийся автобус, поднялся на второй этаж и несколько остановок разглядывал холеные высотки делового центра сквозь частокол высоких худых пальм. Лучи, подрезанные гигантами из бетона и стали, больше не касались земли, сизые сумерки напирали на мутные стекла. Будили тревогу. Лишь бы Цзян Чэн не приказал Джеки доставить его на Пристань, живого или как получится. Это могло испортить разговор. Но не увидеться с Джеки было нельзя, как еще тогда передать Цзян Чэну, что в Гонконге – и тем более на Острове – больше некого искать? Опустив сумку на пол между ног, Вэй Усянь сунул в нее руку, достал замотанный в одежду пистолет, незаметно развернул и спрятал за пояс. Натянул поверх футболки помятый пиджак, чтобы рукоятка не так сильно выступала. Тревога за это время только разрослась, удобно устроилась на соседнем сиденье и все время дергала за плечо. Смотри, полицейские машины почти на каждом перекрестке. Смотри, четверо в костюмах – явно из тех, кого на Острове привыкли называть “большими людьми”, а рядом с ними рослый мужик, который вообще легко сошел бы за бизнесмена, не заметь ты его в такой компании. Смотри, куда они смотрят – не на тебя, идиот, через дорогу. Перебеги на сиденье напротив, пока не поздно – и тоже заметишь десяток парней в просторных майках и спортивных штанах. И черных шапочках, несмотря на жару. Эти явно не похожи на островных, такие и на Коулуне-то вряд ли выживут, хотя теперь – как знать. Странно, что им так спокойно дают дорогу – идущим почти в ногу, со зверски серьезными лицами, явно настроенным с кем-то меситься. Вэй Усянь нахмурился, вспомнив, прозвучавшее утром от Лань Сичэня: Синьхуа проверяет, на чьей мы стороне. Вот же где он раньше слышал это слово.
Мы не вмешиваемся, прошептал Вэй Усянь своей тревоге.
Мы просто смотрим, согласилась она.

Потом он вышел – за пару кварталов до бывшей кантонской оперы – потому что такая же спортивная десятка в черных шапочках окружила нескольких детей. Это уже на улице стало ясно, что дети не совсем дети, а по меньшей мере ровесники очкарика и Джеки. Мы просто гуляем, донеслось до него. Глухого ответа Вэй Усянь не разобрал, но движения говорили за себя: гулять дальше на восток по Хеннесси-роуд ребятам давать не собирались. Мимо прошел мужчина с кейсом, на вопрос, что происходит, ему грубо посоветовали идти своей дорогой. Свет от сине-зеленой вывески “Напитки всего мира” выхватил негодование на его лице, почти сразу же задушеное здравым смыслом. Никого же не убивали, в конце концов. Удобно упершись плечом в столб на автобусной остановке, Вэй Усянь наблюдал, как студентов неумолимо заворачивают: без особой злости, посмеиваясь.
А потом взял и свистнул.
Негромко, но такие типы чуяли нутром, когда лучше обернуться, чтобы не пропустить подачу, раз уж как-то дожили до своих лет.
– Эй, братишки! – окликнул Вэй Усянь. – А знаете, как до Синьхуа добраться?
Между ними было шагов десять. На остановке – больше никого. Следующий автобус возвышался над тремя машинами, встрявшими на светофоре. До его прихода оставалась пара минут от силы. На что ставишь, мысленно спросил Вэй Усянь поперхнувшуюся тревогу, вместе пойдут или у них смелый главарь?
Из спортивной десятки выделился тот самый хрен, который до этого объяснял студентам, что по темноте дальше гулять небезопасно. Неторопливо, вразвалочку подошел. Свет сменился зеленым. Вэй Усянь еще раз покосился за плечо – через дорогу на перекрестке дежурили легавые. Не видеть того, что здесь происходило, они не могли. Поэтому вставать в ожидании смуглого бычка надо было четко к ним спиной. Поравнявшись с Вэй Усянем, он смачно харкнул на асфальт, как будто вбивая туда ещё один столб: это теперь мое.
Вэй Усянь шагнул вперед и упер ему в живот пистолет. Улыбнулся.
– Скажи своим, пусть сядут в автобус. Иначе в него сяду я, а легавым придется заняться твоим трупом.
– Ты охуел? – сипло спросил бычок, обдавая кислым запахом пива и густым северным акцентом.
Вэй Усянь взвел курок.
Ты же не всерьез собрался в него стрелять, вежливо уточнила тревога, разворачивая плакат со списком правил побега. Он улыбнулся еще шире и похлопал бычка по щеке.
– Командуй, братик. Все будет как ты скажешь.
На массивном лбу отчаянно шевелилась извилина. Команды не потребовалось, вместе с автобусом к остановке подтянулись остальные. Ушлые, им не надо было объяснять, почему два человека сошлись настолько близко, будто готовы передернуть друг другу.
– Валите туда, – хмуро кивнул на раскрывшуюся дверь бычок.
Каждый, кто садился в автобус, окидывал Вэй Усяня тяжелым, цепким взглядом.
– Я тебя найду, – пообещал бычок, отступая последним.
– Молись, чтобы я тебя не нашел. – Вэй Усянь спрятал руку с пистолетом под пиджак, но было поздно. Осмелевшие студенты, которые тоже подошли посмотреть, что здесь происходит, пялились на него во все глаза. Незаметно вернув оружие на предохранитель, Вэй Усянь подмигнул им, легко крутанул пистолет вокруг пальца и успел засунуть за пояс, пока автобус, прикрывавший его от копов, плавно трогался с места.
– Никогда в жизни ствола не видели, придурки. Обоссались от игрушечного. Потому и ходят по десять штук – иначе стремно из родной трущобы вылезать.
Это слегка разрядило обстановку.

Откуда он? Из такого дурдома, какой вам и не снился. Длинная драматическая пауза. В “Юдоли” были? Клуб такой сразу за Бондари-роуд. Охуенное мозгодробительное место. Вот, проспался и ищет приключений на свою голову. Отобрал игрушечный пистолет у лучшего друга, когда допились до таких чертиков, что тот сказал: это идеальная реплика "беретты", даже банк ограбить можно, а остальные стали разводить его на слабо, не понимая, что это самая дурацкая на свете идея, он же пойдет. Доотбирался, в общем, до того, что так и проснулся на блядском пистолете, все ребра себе отдавил.
Тревога, вздохнув, отступала – заодно уводя за собой чужую. Вэй Усянь до того разошелся, что сам почти уверился: все так и происходило – решительный Лань Ванцзи, которому с головой хватило бы пары шотов, подначивающая тусовка Не Хуайсана и сам он, в притворном ужасе напоминающий, что банки же не работают по ночам.
Стало безумно жалко, что ничего этого не было. Что он не впивался в губы Лань Ванцзи, заставляя того отпустить пистолет. Что они не вжимались друг в друга прямо в коридоре второго этажа рядом с чиллаутом, игнорируя всех, кому приспичило пойти в сортир или оттуда выйти…

За поворотом на Тхиньлок-лэйн, напротив уродливой недостроенной многоэтажки, которая стерла с лица оперу, где пела его мать, отиралась еще одна спортивная десятка. Вэй Усянь заметил их первым и придержал ближайшего студента: идем прямо. Наоборот, возразил тот, вон полиция. Что они нам сделают?
Ты не хочешь проверять, сказал Вэй Усянь.
Просто смирись, сказал Вэй Усянь, полиция сегодня не на твоей стороне.
Так бывает, добавил Вэй Усянь с кривой усмешкой. Обычно именно так и бывает.
На их застрявшую на углу группу уже начали коситься. И легавые, и черные шапки. Эти были не в спортивном, а в джинсе, модные. Но шапки, кажется, служили внутренним кодом. Цзян Чэн выдумывал такие коды на войне – повязки, у которых время от времени менялись цвета, — чтобы лотосы с пионами нечаянно не вредили друг другу. Теперь его человек, внук Одноглазого, первый лотос с почти что высшим образованием застрял там, внутри этого спортивного оцепления – и ничем хорошим для Джеки это закончиться не могло.
Пойдемте дальше, сказал Вэй Усянь, мы должны принести пользу, а не выебываться. Мы разведка. Давайте оценим, сколько их – и на каком они расстоянии. А когда нам по-настоящему понадобится попасть внутрь, мы просто возьмем такси. На это они вряд ли рассчитывают.
Самой толковой оказалась единственная девчонка в группе, Мика. Стриженная по-пацански, пока она не заговорила – он и принимал ее за щуплого паренька. Надо позвонить остальным, сказала она. Пусть разнесут кому могут. И предупредят тех, кто под Синьхуа. И напишут на форум, чтобы все координировались и ехали на машинах. И сами идут.
Не стоит писать на форум, сказал кто-то, они могут прочитать.
Они не умеют читать, хмыкнул Вэй Усянь. Ему ответили: зато отлично умеют те, кто их сюда прислал.

Перебивая друг друга, студенты вполголоса рассказывали ему о материковых китайцах, почему-то наглухо уверенные, что Вэй Усянь учился где-то в Европе, поэтому не понимает, насколько все серьезно. Коррупция, убежденно говорили они, – только прикрытие. Настоящие триады заедут сюда вместе с красными, вот увидишь. Вэй Усянь чуть не прокусил себе язык, пытаясь сдерживать смех. Мика взяла его под локоть и извинилась, почувствовав, как рефлекторно напряглась рука: так будет лучше для следующих, кого мы встретим. Мы же разведчики. Парни быстро включились, принялись травить анекдоты, изображая слегка поддатых. На следующем перекрестке они подобрали еще двоих ребят, которых теснили гораздо серьезнее. Эй, пацаны, вы чего! – крикнул Вэй Усянь, остальные отлично встроились в тон. Мы уже уходим, мы промахнулись улицей, клуб в другой стороне. Мика шепотом объясняла возмущенным, что это военная хитрость. Заметив следующее “нет коррупции” на стене, Вэй Усянь спросил, ни у кого ли не найдется краски. И превратил “нет коррупции” в “нет экстрадиции”, зарисовав лишние черты иероглифов жирным схематическим факом. С Хеннесси-роуд, описав заметный крюк, они наконец беспрепятственно свернули на Кэнэл-роуд, над головами тянулась та самая автострада, по которой одиннадцать лет назад мчалась машина Арестанта. Ты в порядке, спросила Мика, и Вэй Усянь молча кивнул, за последние полчаса он соврал столько раз, что это далось легко.

Черные шапки поджидали в каждой боковой улице. Курили, пили пиво, вели себя мирно – пока никто не пытался пройти мимо них. Мы уже насчитали их больше ста, сказал парень с баллончиком. Сумерки сгущались. Когда они подобрали еще четверых, стало ясно, что никакое такси такую группу не вместит и незаметно передвигаться они тоже больше не смогут. Мика сказала: ребята, мне это не нравится. Там внутри – моя подруга. Вы как хотите, а на следующую улицу я сворачиваю и иду до конца. Там внутри мой друг, сказал Вэй Усянь. Так что мне тоже, кажется, придется. Но всем остальным стоит подумать дважды. Лучше пусть меня за это исключат, чем за проваленные экзамены, тихо хрюкнул кто-то из свежеприсоединившихся. Ты и будешь стоять на стреме, заявил Вэй Усянь, давно приметивший потертый грузовичок на обочине. И попытался отправить всех остальных дожидаться на следующем перекрестке, но довольно быстро сдался.
Выпутываешь два провода из цилиндра зажигания, объяснял он, пока Мика подсвечивала фонариком с пассажирского сиденья и сосредоточенно кивала. Соединяешь два провода, замыкаешь цепь катушки стартера, — и это такси готово везти вас хоть в аэропорт.
Она попыталась его поцеловать, когда двигатель завелся.
Вэй Усянь отпрянул. У меня.., начал он.
Дурак ты, обиделась Мика. У меня там подруга. По-дру-га. Что тебе не ясно?
Они посверлили друг друга взглядами, а потом одновременно расхохотались.
Ведь именно этого Баошань от тебя и ждет, шепнула незаметно подкравшаяся тревога. Безбашенного рывка на драйве. Шага в пустоту. Ровно как было с Вэнями.
Но студенты уже набились в кузов, раздвинув пустые ящики, он уже сидел за рулем, нога уже жала на педаль сцепления.
Никаких глупостей, пообещал себе Вэй Усянь. Он же не собирался всерьез нарушать правила побега. Просто довезти их, подобрать Джеки Мо, свалить, попрощаться. С остальным пусть разбираются Лани, если захотят.

Сколько их? – спросил Джеки. Отговаривать его не было смысла, прищуренные глаза сверкали решимостью стоять до конца. Пару часов назад здесь перекрыли палатками движение по Шарп-стрит и Боурингтон-роуд, заблокировав главный выход из здания. Ближайший к Боурингтон-роуд узкий перекресток был наглухо загорожен двумя микроавтобусами, стоящими поперек дороги. Перекресток с Шарп-стрит, куда доехал Вэй Усянь, как раз пытались закрывать мусорными баками. Кажется, паре сотен собравшихся тут студентов уже успели сообщить, что происходит снаружи.
На улице не горел ни один фонарь, темноту рассеивали несколько крупных прожекторов, запитанных от проводки, свисавшей с одного из домов напротив. Рядом с одним из них окутанная призрачно-голубым сиянием Мика целовала свою длинноволосую подружку в форме, похожей на школьную. Никому в жизни Вэй Усянь так не завидовал, как им.
Сотни три будет, – обреченно ответил он Джеки. – Обе улицы не удержим. Сдвигайтесь и поделим бойцов.
Возможно, то, что они стали снимать палатки с Шарп-стрит, наиграло лишних полчаса – если кто-то следивший из переулка или из окна подумал, что они вот-вот свалят.
Здесь бар, кивнул Джеки за спину. Его хозяин за нас. Мы уже вытащили оттуда стулья. Пока он занимался палатками и собирал ребят посильнее, чтобы развернуть новообретенный грузовик и окончательно заблокировать однополосную улицу, Вэй Усянь сходил познакомиться с приземистым, слегка заикающимся Джонни То (нет, не в его честь, никакого отношения к нему не имею, но я потому и стал помогать ребятам, что они хоть знают, кто это такой...). Нам нужны все твои пустые бутылки, сказал Вэй Усянь. А потом усадил девчонок сливать в них бензин из грузовика и вставлять фитили. Он еще с Неспящего запомнил: хочешь, чтобы что-то было сделано на совесть, – поручай женщинам.
Именно этого, повторила тревога, ей от тебя и надо. Иди еще засветись где-нибудь. Покажи всему городу, что ты нашел себе новое безнадежное дело. Намотай на себя всех, кому ты по-прежнему почему-то остался дорог. Вэй Усянь не нашелся, что ответить. Он был занят. Он делил доставшихся ему от Джеки студентов на тех, кто лучше умеет метать, и тех, кто думает, что способен драться.
За это время подъехало еще несколько набитых людьми машин. Это сделало Боурингтон-роуд богаче на два ящика питьевой воды и багажник свеженарисованных плакатов, но ни один придурок не догадался захватить бейсбольную биту. Осознав, к чему здесь готовятся, хозяева тачек, в отличие от Джонни То (не страшно, мои минибусы застрахованы...), предпочли убраться подальше вместе с машинами и теми, кто признался, что боится оставаться. Мика попыталась усадить в одну из машин подружку, подружка попыталась усадить в нее Мику, чокнутых лесбиянок мирили всей улицей, красная "тойота" с трудом успела уехать, по ее бешеным гудкам из ближайшего перекрестка все поняли: идут.

Между палатками посередине улицы они в последний раз сошлись с Джеки. Тот смотрел без прежнего обожания, но и без откровенной ненависти во взгляде. По молчаливому согласию все, что могло переждать этот вечер, – решили отложить на потом. Ты был еще совсем сопливый, когда мы воевали, тихо сказал Вэй Усянь. Если они навалятся полной силой – мы сложимся за десять минут. Но они не ждут отсюда отпора. Твоя задача их напугать. И как следует взбесить всех, кто стоит с тобой рядом. Заставь их хотя бы бросать бутылки. Так Змей в свое время отбил острова. Превращая детей в бойцов, потому что больше воевать было некому.
Они не мы, сказал Джеки.
Если баррикаду прорвут, будут трупы, повел плечом Вэй Усянь. Пусть они лучше будут с той стороны, чем здесь.
Девчонок жалко, добавил Вэй Усянь.
Хотя мертвецу, который говорил эти слова его ртом, не было жалко никаких девчонок. Ему вообще никого здесь не было жалко. Он решил, что собирается драться, и обеспечивал себе тыл самым надежным способом.

Он недооценил студентов.
Выбравшись на капот грузовика, Вэй Усянь постукивал по ладони металлической ножкой от барного стула и смотрел, как они идут – неровной, но уверенной колонной, на ходу опуская шапки на лица – чтобы остались только прорези для глаз. Сразу было понятно, что заболтать им зубы не получится. От строя тянуло решимостью, накрученным желанием хорошо помеситься. Наподдать этим, чистеньким. Вэй Усянь оскалился и подпрыгнул, когда по ногам попытались заехать битой. Врезал кому-то в лицо ботинком, сломал нос другому. Покрутил ножку в руках, успел крикнуть: кто следующий? Он попросту забыл обо всем, что только что говорил Мо Пину, забыл о том, что рядом кто-то есть, как всегда забывал об этом на войне. Потому не заметил, кто первым бросил горящую бутылку. Кто за спиной врубил молчавшую до сих пор колонку, из которой грохотнул тяжелый металл.

Это спустило всех с поводков.

Все время казалось: сейчас его разбудят. Или придет Вэнь Нин со своей неживой армией – то ли помогать, то ли наоборот. В самом сердце Острова, в получасе ходьбы от Облачных Глубин озверевшие от страха студенты швыряли коктейли Молотова, взбирались на крышу грузовика, лупили оттуда – крышками от мусорных баков, деревянными поддонами, стульями, ящиками, чем придется – всех, кто пытался преодолеть баррикаду. За спиной стояло плотное кольцо снабжения. Подавали новые бутылки. Ножки. Стулья. Что угодно, пригодное для драки. Появись перед ними на перекрестке танк – они бы разорвали его голыми руками.
Левая нога, по которой Вэй Усянь пропустил удар кастетом, остро пульсировала, слушалась все хуже. Но капот грузовика был брешью с их стороны, которую так и не успели ничем толковым заделать. На нем некому больше было стоять, хотя несколько горячих голов уже пытались. Вэй Усянь не сомневался, дури им хватит. Но сомневался, хватит ли способности удержаться. Грузовик качался, как катер в большую бурю, крик накатывал на крик, последние остатки осмотрительности разбились с треском чьей-то челюсти. Он был пеной на штормовой волне. Когда его схватили за больную ногу и попытались стащить вниз – сразу несколько рук вцепились с другой стороны. Это помешало выхватить из-за пояса пистолет. Никто, кажется, не заметил.

Сперва показалось: они отступают. Это не выглядело бегством, кто-то невидимый, сзади, отдал приказ. Нескольким разгоряченным мудакам наподдали свои же. Рядом обнимались, вопили, праздновали победу, а Вэй Усянь никак не решался слезть с капота, вслушиваясь в темноту.
Звон битого стекла ответил на все вопросы. Взревела автомобильная сигнализация.
Снова звон. Теперь сигнализации надрывались дуэтом.
Снова звон. Это Гонконг, детка. Что бы ты ни сделал, он всегда придумает, как тебя подставить. Кто-то оказался рядом, всунул в руку бутылку с водой. Вэй Усянь жадно к ней приложился.
Они громят тачки и витрины, – мрачно констатировал Джеки. – Значит, скоро приедут легавые.
И угадай, – улыбнулся Вэй Усянь, – кого во всем этом обвинят.
Мальчики, – окликнул снизу Джонни То. – Давайте-ка уберем отсюда все лишнее ко мне в подсобку.
Только тогда Вэй Усянь додумался посмотреть на него сквозь полуприкрытые веки и ничуть не удивился, обнаружив слабое, но вполне сконцентрированное средоточие. Джеки спрыгнул вниз, принялся назначать ответственных. Рядом с ним неожиданно обнаружился очкарик с площади Статуй – расхристанный, с подбитой скулой и разбитым стеклом он выглядел гораздо симпатичнее, чем днем. Вместе они отлично командовали. Покачав головой, Вэй Усянь слез с капота, сел на асфальт у колеса и закурил. Вряд ли Гусу Лань всерьез планировали, что здесь одновременно окажутся они с Джеки. Но Джонни То, или как там его звали по-настоящему, скорее всего помогал бы любому придурку, решившему возглавить здесь сопротивление. Значит ли это, что Лань Сичэнь хотел бойни прямо под окнами китайского недопосольства? Значит ли это, что его сценарий поломался?
Нам снова нужны разведчики, – сказала Мика, присаживаясь рядом. – Не все могут оставаться здесь до утра. Нужно понять, ушли они по-настоящему или ждут где-то поблизости.
Вэй Усянь похлопал себя по ноге и ответил, что с этим им придется как-нибудь справляться самим. Но на ее месте, добавил Вэй Усянь, он бы сходил к их новому другу То. Не откажется же так убедительно поддерживающий их хозяин бара проводить девушку по темной улице.
Он удивился, когда они вернулись вместе – Мика, ее подружка и Джонни То с тросточкой. Кто-то принялся разбирать для них заваленный проем между стеной и грузовиком, чтобы они вышли.
Они сказали, у вас что-то с ногой? – присел над ним Джонни То. – Может, надо в больницу?
Я недавно оттуда, – тихо ответил Вэй Усянь. – Так что посижу здесь, дождусь, пока вы вернетесь. Вы же вернетесь?
Конечно, – кивнул Джонни То. – Я вырос в этих переулках. Меня тут все знают. Если что, я оставил Джеки Мо номер своего мобильного. И там кто-то из ваших ребят сидит на баре у аппарата. Если мы не сможем пройти, мы позвоним и скажем, где застряли.
Он был таким искренним, что Вэй Усянь перестал что бы то ни было понимать. Он дописал в правила побега: не наступать на поврежденную ногу – и побрел в сторону бара. За сдвинутыми столами очкарик Сэнди развернул что-то вроде полевого штаба. Пара человек сидели на телефонах, зарядки тянулись к удлинителю с десятком розеток. К ножкам от стульев приматывали уцелевшие плакаты. Теперь это не просто протест, стучал по столу раскрасневшийся, пьяный от пережитого боя очкарик, теперь это дело чести. Удивительно, с задней стенки бара, заставленной бутылками, никто до сих пор не додумался ничего стянуть. Рядом со стойкой еще несколько девчонок занимались ранеными. Клеили пластыри из явно местной же аптечки, фиксировали в жесткие повязки выбитые или сломанные руки, обрабатывали мелкие ожоги, участливо слушали как он мне, а я ему, а он мне, а потом я…
Вэй Усянь вдруг отчетливо понял, что чувствовал Цзян Чэн, когда собрал на дальних островах все, что осталось от прежних лотосов. Без особых сил. Без больших способностей. Без опыта. Со щенячьей уверенностью: раз мы выжили, то как-нибудь прорвемся. Что он мог им сказать?
Тихо прикрыв двери, Вэй Усянь прислонился к ним, глотнул прохладный вечерний воздух. Самое главное правило побега: не заводить новых друзей. Не давать им полезных советов. Не вмешиваться в чужую войну. Это у Цзян Чэна тогда не было выбора, а Вэй Усянь не собирался здесь задерживаться ни одной лишней минуты.
Ужасно трусливо выглядело – прощаться с братом через Джеки. Но беглецы не выбирают, как выглядеть. Повернувшись к кому-то спиной, ты больше не хозяин тому, что о ней подумают.

В двери изнутри ломанулись так резко, что Вэй Усянь чуть не отлетел. Парень с пластырем на скуле извинился, спросил нет ли поблизости Мо. Я за него, машинально отозвался Вэй Усянь. Оказалось: только что позвонил Джонни То. Они с девчонками спрятались на квартире у какого-то его приятеля. Выходить за баррикады до рассвета больше никому не стоило. Посмотрим, усмехнулся Вэй Усянь и побрел к дальней баррикаде, где шумела куча народа. Голос Джеки в ней с трудом, но удавалось разобрать. На микроавтобусах уместилось десятка полтора людей, все что-то кричали вразнобой. Вэй Усянь вскочил на подножку, постучал по ближайшей кроссовке. Ему тут же протянули руки, втащили наверх. В глаза ударило несколько ярких лучей. Зажмурившись, он с трудом рассмотрел за ними телекамеры. Еще пара десятков парней и девчонок стояли внизу, пытались что-то объяснять. Их подбадривали. Кричали: нет экстрадиции. Нет красным. Нет бандитам. Заглушали сами себя. На следующем перекрестке мерно мигали огни полицейских машин. Пара легавых стояли тут же, явно охраняя журналистов. Вы хотите сказать, на вас нападали из Синьхуа? – прозвучало по-английски в редкой паузе между криками. – Но при чем тут витрины?
Вэй Усянь спрыгнул раньше, чем вспомнил, что ноге это не понравится. Он не почувствовал боли, просто Джеки из-за чьей-то спины полез поближе к камере что-то объяснить, а этого нельзя было допускать.
– Нахера ты их снимаешь? – спросил Вэй Усянь у холеного белого парня. – Ты собрался отменять Передачу? Им дальше учиться при красных, мудак. Ты съебешь отсюда домой, в Британию, а твою картинку через полтора месяца порежут на кадры и будут их искать. Каждого, кто здесь стоял. Потому что уебки, которые заперлись там – сегодня нас по-настоящему испугались. И этого тем, кто здесь собрался, никогда не простят. Ты не трогай детей, ты спроси у копа, который тебя сюда провел: офицер, а почему вы не вмешались полчаса назад, когда здесь всё громили битами и кастетами. Почему вы не вмешиваетесь, когда студентам не дают дойти до метро. Вам заплатили за это, вас убедили, что так будет политически удобнее? А если он не ответит, сходи к метро сам со своей камерой. Проверь, похожи они на студентов или нет – те, кто громит сейчас тачки и витрины, чтобы утром в этом оказались виноваты дети.
Ровная прямоугольная морда не дрогнула. Еще один человек-автомат с длинным крючковатым носом, похожим на дохлый клюв.
– Вы несколько раз сказали “дети”. А что вас самого заставило сюда прийти?
Хороший вопрос, рассмеялся Вэй Усянь. Старая сука будет вне себя от восторга.
– Заставило? Я здесь, потому что проходил мимо. Покажи это по своему телевизору, если хочешь. Я здесь, потому что родился в Гонконге, как и они. Я думаю, они идиоты. Такие как ты дали им вырасти в мире, где их никто ни разу не напугал по-настоящему. Теперь они вроде и знают, что вы уходите, но по-прежнему уверены, что ничего страшного с ними не может случиться. Они не замечают, как копы переглядываются с бритыми парнями и отворачиваются. Они уверены, что когда парни с кастетами прорвут эти смешные заграждения – полиция обязательно вмешается. Но мы с тобой точно знаем, что никто не вмешается, поэтому я здесь. И любой, кому не похуй на этих детей – завтра будет стоять здесь. Потому что это мы здесь – закон. А не те, кто проталкивает какую-то херню в законодательном совете. И точно не те, кого нагнали сюда из северных трущоб защищать эту херню. И точно не те, кто им помогает – делами, деньгами или молчанием. Я здесь для того, чтобы те, кому дети еще час назад казались легкой добычей, дважды подумали, прежде чем сюда вернуться. Мы еще даже не начали...

Потом его снова втащили на крышу микроавтобуса. Долго хлопали по плечам. Вэй Усянь рефлекторно коснулся затылка, но никакой ленты, которая позволила бы провалиться за грань, подальше от этого моря рук, у него давно не было. Он сжал пальцы, подергал себя за волосы и вписал в правила побега самое главное.
Если сбежать не вышло – никому не позволяй прижать себя к стене.

Мне надо поспать, сказал он Джеки, который помог ему спуститься.
Даже если тачка, готовая довезти меня до ближайшего причала, припаркована на соседней улице – я туда не пойду. Я никуда отсюда не пойду, пока как следует не высплюсь. Так своему боссу и передай.
Лотосы припасов привезли, сказал Джеки, как будто оправдываясь за что-то. И еще всякого... и они никуда не уедут. Ну, если ночью решат зарубиться серьезно. Чтобы ты понимал просто, что мы здесь не совсем одни. Вон, зеленая палатка рядом с баром – моя. Но она под самой колонкой…
Передай ему, что он был прав, если к утру я не проснусь, сказал Вэй Усянь, отдергивая полог. И пусть делает с этим что хочет. Но не трогайте меня до утра. Разве что здесь станет по-настоящему весело.
Он развернул скрученный каремат, прикрыл глаза, отстранился от ноющей боли в ноге, от злости, тревоги и страха, что только что снова проебался по-крупному. Представил себя легким, как бумага. Тонким. Полупрозрачным.
Потом Вэй Усянь стал ждать попутного ветра.

Chapter Text

По адресу в Чункинских особняках, где проживал старый доктор Вон, регулярно проводивший с губернатором сеансы акупунктуры, не обнаружилось ни души. Сун Лань постоял под дверью какое-то время, послушал – нет, ничего. Глухая, мертвая тишина. "Неделю назад уехал", – сообщила соседка, высунувшая любопытный нос в коридор. Сун Лань не стал вскрывать замок, хотя руки так и чесались: людям Сонного, смотревшим на этажах за порядком, об этом сообщили бы в считанные минуты. Разборок Сун Лань пока еще не хотел.
"Куда уехал?" – спросил он, не особенно надеясь на ответ. Протянул женщине двадцать баксов, деньги тут же исчезли в рукаве замызганного халата.
Соседка бросила опасливый взгляд по сторонам, понизила голос: "Да как сказать. Жена у него померла давно, дочку он замуж выдал лет пять назад. Я думала, может, она к себе его забирает. Спросила: что, к доченьке едете, внуков нянчить? А он… Да, говорит, к дочке, конечно, куда ж еще… Только что-то я сомневаюсь. И парни эти, которые ему с вещами помогали… У дочки-то муж – человек приличный, в аптеке работает. А эти – ну прямо мороз по коже".
Не люди Сонного, значит. Про них бы она говорила иначе.
Однако Сонный не мог не знать, что на его территорию зашли чужие отморозки, увезли человека. И очевидно не возражал. Это было странно.

В последний раз, в прошлое воскресенье, на виллу губернатора вместо доктора Вона приезжал его племянник. По словам секретаря, старик сообщил об этом заранее, сославшись на болезнь. Молодой мастер иглоукалывания прошел через службу безопасности, предъявил, как положено, документы, рекомендации.
"Очень общительный молодой человек, приятный. – Дэниел Чан морщил лоб, пытаясь припомнить хоть что-то полезное под тяжелым взглядом Сун Ланя и не менее тяжелым – Лань Ванцзи. – Современно одетый, образованный. Его превосходительство остался доволен. Но попросил меня позже вечером, чтобы впредь к нему опять ездил старый мастер…"
"Он объяснил почему? Что было не так?"
Секретарь неловко пожал плечами. "Его превосходительство сказал, что платит за мастерство, а не за разговоры".
Не будь там Лань Ванцзи, Сун Лань уже прижал бы тщедушную крысу к ближайшей стенке и без лишних церемоний выбил ответы на вопросы, которых у него становилось все больше с каждым новым поворотом. Старый доктор из Чункинских особняков… Какая ебаная сука сосватала его губернатору семь лет назад? Какая сука проглотила байку про "племянника" и пропустила его на виллу?
Но когда они, дослушав Чана, отошли в сторону, Лань Ванцзи кивнул с мрачным видом: "Секретарь говорит правду. И вряд ли знает больше. Мы будем разбираться, однако я не думаю, что выясним здесь еще хоть что-то полезное".
"Мне нужен адрес этого доктора Вона", – процедил Сун Лань. Внутри все кипело, но срываться на Лань Ванцзи было еще бессмысленнее, чем на идиота-секретаря.
Адрес Сун Ланю предоставили в считанные минуты.
Дэниел Чан смотрел ему вслед, пока не закрылись ворота виллы.

"И какой помощи ты ждешь от меня?" – спросил Чжулю.
Сун Лань позвонил ему сразу же, как вышел из Чункинских особняков. Перед этим взял кофе на вынос, вернулся в машину. Поморщился, сделав глоток: редкостная бурда, зато отлично подходит всему этому дерьмовому дню и сосущему ощущению под ложечкой, не оставлявшему Сун Ланя с того самого момента, как он нашел на балюстраде амулет. Нервы дребезжали, как плохо настроенная гитара.
"У тебя наверняка есть глаза и уши в Чункине, не может не быть. Я хочу выяснить, кто и куда увез доктора. И откуда взялся этот сраный племянник".
Из трубки донесся вздох. Просьба явно не доставила Чжулю удовольствия.
"Твоего доктора Вона скорее всего закатали в бетон сразу, как только "племянник" покинул виллу. Доктор им был нужен живым лишь на случай, если бы охрана губернатора вздумала звонить с проверкой".
…И ты не мальчик, чтобы этого не знать, Сун Лань, – читалось за ровным, усталым тоном.
"Люди Сонного не помешали тем, кто вывозил старого Вона. Их должны были предупредить туда не соваться – но это ведь этажные смотрящие, шестерки, они могут болтать".
"Возможно", – безучастно согласился Чжулю.
"Дальше, – продолжил Сун Лань. Ему было плевать на нежелание Чжулю влезать в его проблемы, плевать, какие стены прошибать головой. Он взял след. Он по нему пройдет. – "Племянник" не был мастером акупунктуры, это заметил даже губернатор. Но он должен был хоть как-то изображать из себя профи, знать точки, куда колоть, все правильные слова. Доктор Вон его перед этим натаскивал, я уверен. Значит, эту падлу могли раньше видеть в Чункине. Доктор Вон мог с кем-то о нем говорить…"
Однако если Сун Лань сам начнет расспрашивать людей в Особняках, его вынесут оттуда ногами вперед – не помогут ни Лани, ни Мясной. Это он хорошо понимал.
"Согласен, – сказал Чжулю, – но быстро выяснить не получится".
"Попытайся", – сказал Сун Лань.
Выплеснул недопитый кофе в окно машины и рванул в "Юдоль". У него оставался еще один вариант. Не самый приятный, но… Сейчас Сун Лань готов был дергать за любые ниточки, обещать что угодно, влезать в любые долги.

"Иди нахуй, Тони", – ответила, не дослушав его, Ло Цинъян.

Карминово-красные губы, нитка крупного жемчуга на точеной шее, черный брючный костюм. Она приехала к Не Хуайсану через полчаса после того, как тот ей позвонил, уселась в кресло, закинув ногу на ногу. Вытянув вперед узкую ступню, покачала на весу туфлю-лодочку, удерживая ее на кончиках пальцев.
"Что такого срочного у тебя стряслось? – Сун Ланя она демонстративно игнорировала, обращалась только к Не Хуайсану. – Тебе повезло, что я проезжала мимо, но я спешу. Пятнадцать минут".
Если она рассчитывала, что этим заставит Не Хуайсана поторопиться, то, видимо, недостаточно хорошо его знала.
"Ведьма, ну хоть ты-то новости вчера смотрела? Я тут как раз пытался описывать Тони, как Вэй Усянь взорвал телевизор. Слушай! Он же прирожденный актер. Пламенный трибун, созыватель народных толп. Как можно было упустить свое истинное предназначение? Может, Лани построят ему театр?"
Когда они сидели в пиццерии и Сун Лань объяснял Вэй Усяню про этот чертов закон об экстрадиции, тот отмахнулся со всем презрением, какого можно было ожидать от пацана, воспитанного Пристанью. Каким образом после этого Вэй Усянь затесался на протесты, да еще так, что угодил на телекамеры, сложно было понять. Знай Сун Лань об этом с утра, спросил бы у Лань Ванцзи.
Возможно, Лани подогревали толпу. И зачем-то выставили вперед Вэй Усяня? Нет, не вязалось. Сун Лань не знал, что и думать.
Не Хуайсан тут был ему не помощник. Картинка, повторял он, восторженно блестя глазами. Тони, какая была картинка! Лицо во весь экран, сумасшедший драйв…
"Смотреть новости? – Ло Цинъян брезгливо поморщилась в недоумении от того, что такое кому-то могло прийти в голову. – Котик, осталось десять минут".
Не Хуайсан предложил ей шампанского. Она скривила губы и отказалась.
"Тогда не знаю, чем еще тебя задобрить. Тони нужна от тебя услуга".
"Это я уже поняла. – Ло Цинъян царственным жестом повернула голову в сторону Сун Ланя. – И что?"
Он начал говорить. Она его послала.

"Прости, – сказал Не Хуайсан, когда за Ло Цинъян закрылась дверь. – Я думал, мы сумеем ее уломать. Мне жаль".
Он выглядел… нет, не смущенным, не виноватым. Трудно было подобрать подходящее слово. Задумчиво-недобрым, возможно. Сун Лань впервые видел его таким.
"Надеюсь, она не помчалась прямиком к Сонному, чтобы его предупредить. – Сун Лань хмыкнул, поднимаясь, на ходу достал сигареты. – Ладно, плевать. С этим я тоже как-то разберусь".
"Тони, погоди!"
"Нет времени. – Он обернулся уже из прихожей, махнул рукой. – Все, пока. Я поехал".
…Был еще один вариант. Самый крайний.
У Сун Ланя всегда был еще один вариант.

Дождь снаружи едва моросил, капли мерцали на лобовом стекле, крохотные и серебристые. Вниз они сползали, только когда слипались между собой, тяжелели, тонкие водяные дорожки возникали то тут, то там, смотреть на них можно было бесконечно.
Я начал расследовать сам и прошел сколько мог, но дальше в одиночку не справлюсь. Подключай отдел – я скажу, куда идти, какие задавать вопросы…
Нет, нихрена он не станет так говорить, расписываться в своей слабости. Нет.
Я точно знаю, Роберт был убит. Я знаю, кто и как это сделал. А чем все это время занимался ты?
Ебаная херня. Им не по пятнадцать лет, чтобы меряться хуями.
Я с самого начала не хотел к тебе идти, и не считай, что я воспользовался поводом…
Черт, нахуй. К тому же это неправда. Сяо ничем не заслуживал такой лжи.
Дождь, едва накрапывавший, когда Сун Лань подъехал к дому, усиливался незаметно, капли стекали все быстрее, в них отражались отблески чужих фар.
В шесть вечера у Сяо должен был закончиться рабочий день. Сун Лань посмотрел на часы. Половина восьмого. Пятница.
Кто сказал, что Сяо не задержится. Не поедет куда-то ужинать. Возможно, с кем-то встречаться.
Кто сказал, что домой он вернется один?
Я хочу, чтобы мы довели это до конца – вместе. Мы найдем убийцу Роберта. Потом ты уедешь в Лондон.
Я знаю, что ты уедешь. Это правильно. У каждого из нас своя жизнь, мы вместе так решили одиннадцать лет назад, и я никогда…
Стоп. Стоп, это вообще не о том.
Он надымил в машине так, что глаза начало щипать, открытое окно не помогало. Со стороны могло показаться, что тачка загорелась изнутри. Еще немного, и кто-нибудь позвонит пожарным.
Сун Лань вышел из машины, оперся о капот. Дождь затекал теперь за шиворот куртки. Он чертыхнулся. Стряхнул капли со щеки.
Я все это время думал о том, не совершили ли мы ошибку. Нет, не мы. Я. Когда сказал, что хочу уйти.
Три года назад, когда он только начал работать на Роберта… Нет, Сун Лань сразу сказал: "Не надо нас сводить, это уже не склеится, не трать время зря. Я знаю, что ты хочешь как лучше – но просто… не надо". Конечно, он сказал это иначе, Роберт все равно понял его по-своему. Иногда передавал новости из антитриад, как бы невзначай, без всякого намека. Иногда прямиком говорил, что информация, которую Сун Лань приносит, уйдет туда – и не хочет ли Сун Лань поучаствовать, если отдел будет планировать операцию. Сун Лань всегда говорил “нет”. Пусть справляются сами.
Три года назад Сяо что-то копал в Чункинских особняках после того, как там сгорела квартира Вэнь Цин. Это был единственный раз, когда Сун Лань почти был готов вмешаться. Он думал об этом. Чуть не сказал Роберту при следующей встрече: передай ему, пусть не лезет, будет лучше, если я подстрахую…
Но Сяо позвонил сам. Идиотский, непроходимо идиотский, пьяный разговор. Сун Лань швырнул трубку. Вмазал в стену кулаком так, что рука еще неделю отходила.
"Ты снишься мне. С тех пор, как мы увиделись на вилле. Скажи мне правду, Тони... я тебе – тоже?"
Ебаный идиот. Чертов ебаный идиот. Кем ты меня считаешь, – почти заорал Сун Лань, – сопливым уебком, который по тебе все эти годы сохнет? Ничего умнее ты не придумал? Ты посмотрел на меня там, на вилле… И это все, что ты себе надумал? Дрочу ли я на тебя перед тем, как заснуть?
И даже если так. Даже если то, что между нами было… Нет, я так и не нашел никого лучше. Нет, я никем не смог тебя заменить. Нет, я по-прежнему дал бы отпилить себе руку, если бы все можно было вернуть и перерешать по-другому. Но кто дал тебе право говорить со мной так, как будто я вот-вот упаду тебе в ноги и буду просить взять меня обратно? Что за ебаное дерьмо у тебя в голове?
Ничего из этого вслух, конечно, не прозвучало. Никто ни на кого не орал. "Ты пьян, – сказал Сун Лань. И даже, кажется, засмеялся. – Мне никто не снится. Иди проспись".
Он до сих пор понятия не имел, с чем там в Чункине разбирался Сяо и чем все закончилось. Роберт не говорил, он не спрашивал. И потом всегда, на любые заходы просто отвечал “нет”.
Антитриады сажали каких-то пионов. Работали на севере. Иногда – по наводкам Сун Ланя – брали агентов красных. Он приносил информацию Роберту и говорил себе, что ему насрать, что с этим сделают дальше. Каждый живет своей жизнью. Каждый выбрал свой путь.
Нет, ты не снишься мне, Стивен. И надеюсь, что я тебе тоже…
Дождь капал на сигарету. Серая промокшая бумага. Кислая вонь во рту.
Он выкинул в лужу очередной окурок.
Четверть девятого. Сколько еще его ждать?
Ответ струился по пальцам, капал с насквозь промокших волос.
Мне плевать, как ты меня к себе привязал, когда мы в первый раз встретились. Мне плевать, что ты себе потом об этом надумал. Мне не было – ни до тебя, ни после – так горячо, так сильно. Так насквозь. Я сделал самую большую ошибку в жизни, когда от тебя ушел.
И что? Сяо, наверное, уже считает дни до возвращения в Лондон. И кто тебе сказал, мудак, что ты ему по-прежнему нужен?
Одиннадцать лет прошло. Идиот.
Сун Лань запрокинул голову. Высотка понемногу вспыхивала окнами, то тут, то там. Люди возвращались с работы в пустые квартиры, включали свет, чтобы разогнать сумрак. Естественное человеческое желание тепла. С места, где он стоял, надо было сильно присматриваться, чтобы выделить этаж, где жил Сяо…
Сун Лань отошел на пару шагов. Нет, этого было по-прежнему недостаточно.
Он вышел на подъездную дорогу и зашагал по ней, не сводя взгляда с дома. Не обращая ни малейшего внимания на придурков, сигналивших ему со спины.
Он не ошибся. Этого он никак не мог увидеть – пока не начало темнеть. У Сяо в спальне горел свет.
Не в гостиной. В спальне.
И нет, Сун Лань никак не мог пропустить момента, когда Сяо вернулся домой.

Он не помнил, как поднялся на двадцатый этаж. Он не помнил, как взломал дверь.
Он пришел в себя посреди абсолютно пустой квартиры, ощущая себя конченым придурком. В полной тишине.
В спальне, где никого не было, горел свет.
Сяо просто забыл его выключить, когда уходил на работу.
Закрыв глаза, Сун Лань заставил себя отдышаться. Уходить не имело смысла. Перед Сяо – когда он вернется – все равно придется извиняться за вскрытый замок. Искать какие-то оправдания. Говорить. Или молчать. Или делать вид, что ничего особого не произошло.
Сун Лань по-прежнему был мокрый насквозь от дождя, волосы липли ко лбу, он провел рукой по глазам. Посмотрел на грязные следы, оставленные на полу его кроссовками.
Посмотрел по сторонам.
Здесь ничего не изменилось за одиннадцать лет. Все те же безделушки на полках. Газеты. Книга на диване. Кружка с недопитым кофе на столе.
Сяо торопился утром на работу. Наверное, проспал. Иначе выключил бы свет и отнес кружку на кухню…
Сун Лань протянул руку – бездумно, чтобы чем-то себя занять. Просто сесть на диван и ждать означало оставить еще больше мокрых следов. Наверное, он этого не хотел. Кружку можно было помыть и вернуть на место…
Сун Лань заглянул в нее. Тонкий черный ободок остался в четверти дюйма от дна: Сяо не допил всего пару глотков.
Как быстро испаряется жидкость при комнатной температуре? Сколько времени должно было пройти, чтобы два глотка черного кофе превратились в сухую потрескавшуюся пленочку на дне? Нет, точно не двенадцать часов.
Не менее тридцати шести.
Он стоял и смотрел на кружку так долго, что заболели глаза. Часы на стене мерно тикали, отсчитывая время.

Остальное было делом техники. Осмотр квартиры – по всем правилам, тщательно и без спешки. Его хорошо учили, он не забыл, как это делается. Он был копом. Он – где-то глубоко внутри – так им и остался.
Пятно на полу спальни рядом с кроватью. Почти не заметное, затертое. Он его не видел, пока не опустился на корточки и не поводил там руками. Засохшая рвота? Пустой стакан на тумбочке. Не спиртное, скорее – просто вода. Но Сяо никогда не пил воду на ночь.
Упаковка из-под снотворного – пустая – обнаружилась там же, в ящике.
Сяо терпеть не мог таблетки.
Никаких следов борьбы, сдвинутой мебели, царапин, отметин на стенах, осколков. Ничего.
Он вернулся к недочитанной книге в гостиной. Провел по ней пальцами. Обложку покрывал тонкий слой пыли.
Что, черт возьми, здесь могло произойти?
Газеты – старые, за вторник. Смерть губернатора, трагический несчастный случай… Все эти заголовки Сун Лань знал наизусть.
Он прошел в ванную. Сухая зубная щетка.
И все еще влажная, не до конца просохшая тряпка, брошенная на пол.
Шкаф, сказал себе Сун Лань. Одежду нужно проверить.
Блядь, одиннадцать лет прошло, что ты знаешь о его галстуках и костюмах?
Но он нашел.

– Конечно. Конечно, господин инспектор. Спрашивайте, конечно. У нас очень приличный дом, очень приличные люди, никаких пришлых. Господин инспектор, я ручаюсь…
Консьерж сжался в крохотной клетушке, куда вломился Сун Лань. Таращился испуганно из-за толстых стекол очков. Удостоверение Сяо, которым Сун Лань помахал у него перед носом, старику и в голову не пришло рассмотреть.
Жилец с двадцатого этажа? Конечно, он его знает, конечно, достойнейший молодой человек, кстати, ваш коллега, господин инспектор, тоже служит в полиции. Всегда здоровается. Достойнейший человек.
Когда консьерж его видел в последний раз? Старик впервые запнулся. Вторник это был или среда?
– Ну? – надвигаясь, спросил Сун Лань.
Консьерж виновато заморгал.
– Я ничего не могу сказать плохого. Ни разу не видел его пьяным до этого дня. А тут… ноги не держали, друг его вел, прямо-таки тащил на себе. Я спросил еще, не нужна ли помощь? Но тот сказал, все в порядке. Такой славный парень, честное слово…
– Так друг завел его домой?
– Нет, нет, он его выводил. Наружу, господин инспектор. В машину. Они сели и уехали. А что случилось? Я что-то сделал не так?

Пришлось выйти из каморки под предлогом того, что ему нужно сделать звонок. Заставить себя продышаться. Заставить себя успокоиться. Заставить себя думать наконец – думать, думать, Сун Лань, твою мать.
Вернуться. Задать вопросы.
Три дня назад, во вторник вечером. Сяо вернулся около девяти, позже обычного, это консьерж хорошо запомнил. А через час примчался "славный парень" – тогда еще один. Вбежал в подъезд со всех ног… "вот чисто как вы перед этим, не в обиду будь сказано, господин инспектор, я видел, как вы по лестнице мчались, подумал – что за пожар?!.." И еще через полчаса вышел – уже волоча на себе Сяо.
Спрашивать у старика, не показалось ли ему странным, что пьяного не приводят домой, а наоборот, из дома уводят, – было бессмысленно. Старый пень мог притворяться идиотом или быть им на самом деле… без разницы. Это ничего не меняло.
Номер машины он, конечно же не запомнил. Темная такая. Новая… Или нет.
Видел ли он "славного парня" до этого? Он не уверен. Кажется. Да, точно – точно пару раз видел. Но тот обычно приходил днем.
Видел ли он его вместе с Сяо? Нет. Никогда.
– Этот? – Сун Лань сунул консьержу под нос ксерокопию документов "племянника" доктора Вона, которую ему вручили на губернаторской вилле. Без особой надежды – не бывает таких совпадений…
– Да. Точно он! – разглядев аккуратные усики и круглые очки в роговой оправе, расплылся в улыбке старик.

А теперь подумай. Попробуй выстроить логику событий. Каким бы это все ни звучало бредовым, невероятным. Попробуй…
Сун Лань вернулся в квартиру, еще раз прошел по гостиной, осмотрел кухню, ванную, спальню. Лег на кровать и долго смотрел в потолок.
Он не верил, что кто-то мог заставить Стивена выпить таблетки. Он не верил, что тот мог принять снотворное сам. Стивен – и самоубийство? Нет. Никогда.
Но в том же самом костюме, где Сун Лань нашел удостоверение, остался чек из аптеки. Дата – три дня назад. Время – 20:36. Аптека на полпути от полицейского участка до дома Сяо, добираться оттуда ему было не больше двадцати минут по вечерним пробкам – и в девять его увидел консьерж.
Обычно, вернувшись с работы, Сяо первым делом переодевался. Но домашние полотняные штаны и рубашка остались на полке, идеально сложенные. Сяо их в тот вечер не трогал, иначе они бы висели на стуле рядом с кроватью. Он был человеком непостижимо отработанных ритуалов. Сун Лань, с его джинсами, валяющимися на полу, футболками, брошенными где попало, был хаосом в жизни Сяо, неукротимым – Стивен целовал его в макушку, когда это говорил, – цунами беспорядка. Бесполезно бороться. Я не могу.
Я тоже не могу с тобой бороться, смеялся Сун Лань. У тебя для всего есть своя полка. Ты складываешь вещи каждый раз так, будто собрался их продавать.
…Сяо пришел домой, снял рабочий костюм и лег в постель. В девять вечера.
Перед этим он купил снотворное.
Или кто-то другой вложил ему чек в карман?
Как мог "племянник", этот ебаный Клэй Жэнь, появиться у Сяо так быстро. Вбежал, запыхавшись, как если бы тот ему позвонил и срочно вызвал к себе. Кто-то из отдела?
Бред. Еще не хватало предположить, что антитриады причастны к смерти губернатора Гонконга.
Но он все-таки позвонил детективу Лю.

Клэй Жэнь? Нет, с чего ты взял, нет у нас никакого Жэня. Где Сяо? Хм… – В трубке замялись, прочистили горло. – Хороший вопрос. Три дня назад привел офис в идеальный порядок, оставил заявление на отпуск по семейным обстоятельствам – и свалил. Никому не сказал ни слова, мы это поутру обнаружили на следующий день. Пытались выяснить, что стряслось, но он не отвечает на звонки. Что я об этом думаю? Да в Лондон его вызвали, что же еще. Какие могут быть варианты?
– Что у вас там вообще происходит в отделе? Сяо все-таки уезжает?
Смешок. Короткий, невеселый.
Лю никогда не питал особой симпатии к Стивену, уважал, как положено уважать начальство, но методы Сун Ланя ему были ближе.
– Да не вернется он. Говорю же – свалил. По нему последние дни было видно: мыслями уже не здесь. Приходил, отсиживал, уходил. Не говорил ни с кем. Последнее совещание было во вторник – когда Дуглас-Хьюм скончался. Обсудили заключение экспертов, он сказал, что начальник полиции не видит, чем тут может помочь наш отдел… Я так думаю, еще день-другой – и нам нового шефа назначат. Говорят, все-таки Реджи Квон будет. Ну, черт с ним, мне без разницы, Квон так Квон.
Лю это явно не было "без разницы", он хотел об этом поговорить. Но Сун Лань уже какое-то время стоял, омертвело глядя на трубку, и, кажется, забыл, как произносятся слова.
Он был уверен, что все эти дни Сяо занят тем же, что и он сам: расследует смерть Роберта, копает там, где ничего не нашли эксперты. Возможно, опрашивает тех, кто был на приеме, возможно, ищет что-то еще.
Сяо, который "отсиживал" рабочие часы? Сяо, которому ни до чего не было дела?
Взгляд вернулся к спальне, к стакану на тумбочке. К пустой упаковке из-под таблеток. В трубке все еще слышался голос Лю. Сун Лань нажал отбой машинально, сам того не заметив.
А потом, сжав зубы, направился к письменному столу.

Этого нельзя было делать. Он точно знал, что никогда себе этого не простит, и Стивен не простит Сун Ланю, что тот рылся в его записях. Они оба совершенно одинаково берегли и свои, и чужие границы. Сяо никогда не заглянул бы в бумаги Сун Ланя, разбросанные на полу. Сун Лань никогда не прикоснулся бы к его ежедневнику. Они так не делали, вот и все.
Опускаясь в кресло Стивена, выдвигая ящики, выкладывая на столешницу папки, пронумерованные по годам четким, аккуратным почерком, Сун Лань не мог отделаться от ощущения, что совершает непоправимое.
Рука замерла на картонной обложке, помеченной “1989”. Потом он открыл ее и начал читать.
Имя Клэй Жэнь встретилось ему на первой же странице.
…
Вся папка была посвящена ему одному.
…
Все шесть папок, с 1989 по 1994.
…
В девяносто четвертом Жэня не стало. По косвенным уликам, его прикончил кто-то в Чункинских особняках вскоре после того, как там взорвалась Вэнь Цин. Когда следы привели Сяо на ее бывшую квартиру, пепелище едва успело остыть. Труп Жэня так и не нашли. На связь с Сяо он больше не выходил.
До этого он был его информатором на протяжении шести лет.
…
Папка "1989". Год, когда не стало родителей Сун Ланя.
Первый звонок Жэня Стивену – 16 сентября. Через два дня после убийства на Голливуд-роуд. Он представился шестеркой из Ланьлин Цзинь. Человеком, работавшим на Тони Суна.
На этом месте Сун Лань остановился, протер глаза. Перечитал, пытаясь осознать, в каком месте реальность раздвоилась и перестала совпадать с его памятью. Среди всех его "кротов" никогда не было человека по имени Клэй Жэнь.
"Жэнь сообщает, – записывал Сяо, – что не может дозвониться до Тони. Говорит, что очень встревожен, что Т. может наделать глупостей, что его попытаются подставить, если он решит разбираться с убийцами своими силами. Жэнь не знает, как это предотвратить".
20 сентября. "Жэнь в панике. Т. арестован, Жэнь уверен, что его вскроют как информатора. Просит помощи, но не говорит, чем ему можно помочь. Отказывается приходить в полицию. Отказывается давать показания. Отказывается от защиты".
29 сентября. "Жэнь предупредил, что будет скрываться, пока шум в Ланьлин Цзинь не уляжется, но почти уверен, что его ни в чем не подозревают".
8 октября. "Жэнь соглашается сотрудничать, но только лично со мной. От контактов с более опытными полицейскими отказывается наотрез, утверждает, что доверял только Т., а теперь готов довериться мне и никому больше. Отказывается от личной встречи. Все разговоры – только по телефону".
…
Листок, озаглавленный "Памятка о вербовке и работе с агентурой", который был подшит в папку следующим, настолько очевидно был написан рукой Роберта, что Сун Лань почти слышал его голос, когда читал эти чертовы одиннадцать пунктов. "Будь осторожен", – всеми доступными способами говорилось там. Будь осторожен, будь осторожен, будь осторожен.

Снаружи совсем стемнело. Многоэтажка, выросшая напротив дома Стивена, – ее еще не было, когда здесь жил Сун Лань, только котлован начинали рыть, Стивен ворчал, что новый дом перекроет ему вид на парк, – светила желтыми огнями окон, подмигивала, словно напоминая о том, что где-то совсем рядом у людей идет обычная жизнь. Дети прогуливают уроки, ворчат на погоду и дороговизну пожилые родители, жены сплетничают по телефону, мужья пьют пиво и жалуются на начальство.
Вплоть до девяносто четвертого года Жэнь продолжал звонить Стивену. Сливал наводки то на одних пионов, то на других. Сяо всякий раз помечал аресты, которые антитриады смогли произвести благодаря "кроту". Их оказалось не так уж мало за пять с лишним лет.
Перебирая имена, Сун Лань пытался рассмотреть за этим чужую схему. Кем мог быть человек, который отдавал копам так много? Что он рассчитывал получить? Деньги – да, конечно, но за свои услуги Жэнь требовал сущую ерунду, как и положено мелкой сошке. Если его использовали, тогда кто стоял за его спиной? Кто все это время играл с Сяо в то, чтобы руками антитриад планомерно и аккуратно подрезать Ланьлин Цзинь то с одной, то с другой стороны?
Аресты прекратились незадолго до того, как за решетку отправился Цзинь Гуаншань. Но Сун Лань точно знал, что антитриады не имели к этому аресту ни малейшего отношения.
Это не помешало Большому Цзиню сдохнуть в тюрьме.
А вскоре после этого пропал и Клэй Жэнь. Стивен был уверен, что его информатора кто-то вычислил и убил. Стивен – под конец шестой папки – кажется, считал Клэя своим другом.
Все то, насчет чего предупреждал его Дуглас-Хьюм… Стивен прочитал методичку, выучил ее – в этом Сун Лань не сомневался – наизусть. И поступил с точностью до наоборот.
Чертов мудак.
Когда Сун Лань закурил, у него тряслись руки.

Имя за схемой он видел только одно – уверенно, без колебаний. Единственным человеком, которому выгодно было подпиливать ножки трона, на котором восседал Цзинь Гуаншань, был его приемный сын. Нынешний глава Ланьлин Цзинь.
И то, что Жэня убрали сразу после того, как он перестал быть нужен, Сун Ланя ни капли не удивляло. Он скорее удивился бы, если бы Цзинь Гуанъяо сохранил ему жизнь.
Тогда почему ублюдок воскрес три года спустя в роли племянника доктора Вона? И почему он, черт возьми, не сменил имя? Если бы Сяо стал проверять, кто побывал на губернаторской вилле за последнюю неделю, он взвился бы на дыбы…

Сун Лань походил по комнате. Дойдя до окна, уперся ладонями в подоконник, лоб прислонил к стеклу, чтобы хоть как-то охладить кожу.
Стивен.
Что здесь происходило все эти годы? В какую ебаную ловушку ты сам себя загнал? Почему не позвал на помощь? Ладно, пусть не Сун Ланя – но хоть кого-то. Тебе что, совсем не к кому было обратиться? Или ты считал, что все в полном порядке? У тебя был охеренный информатор, ты действовал по методичке, записывал каждый свой шаг, каждый разговор, чтобы потом анализировать и не допускать ошибок. Ты правда верил, что держишь все под контролем.
Тогда что и когда пошло не так?
Щурясь на чужие окна во мраке, Сун Лань пытался прислушаться, как будто мог услышать шаги Стивена за спиной. Его дыхание. Его мысли. Что, черт возьми, у тебя здесь произошло?
Пока он был уверен только в одном: если бы Стивен знал о том, что Клэй Жэнь был на губернаторской вилле, даже если бы у него появились причины – любые! – винить себя в смерти Роберта… последнее, что сделал бы Сяо – это стал бы глотать таблетки.
Да, они с Сун Ланем разошлись одиннадцать лет назад. Да, Стивен мог измениться как угодно. Найти себе кого-то. Забыть о том, что их с Сун Ланем связывало. Плевать… Он не мог измениться в главном. Знай он про Жэня, сейчас перерывал бы Гонконг снизу доверху, чтобы найти убийцу.
Тогда почему?
Сун Лань сделал шаг от окна, опять обернулся к столу, где были разбросаны папки. Разгадка могла крыться там. Он мог пропустить что-то важное, листая страницы. Он торопился. Это надо было перечитать заново.
Клэй Жэнь делался все ближе к Стивену с каждым их разговором. Задавал вопросы. Ждал и получал ответы. Местами, под самый конец – даже в сухих записях Сяо, который мог многое выпускать, – возникало ощущение, будто они говорили не по телефону, будто этот Клэй сидел с ним рядом, на подлокотнике дивана, как когда-то любил сидеть сам Сун Лань, забросив руку Стивену за плечи, почти касаясь его волос…
Он появился здесь меньше чем через полчаса после того, как Стивен вернулся домой. Вбежал в подъезд, запыхавшись, и устремился наверх. "Как вы сами сегодня", – сказал старик консьерж.
"Он бывал здесь раньше".
В квартире? Днем, когда Сяо не было дома?
Сун Лань вернулся к окну. Уперся взглядом в высотку напротив.
Пять этажей – с восемнадцатого по двадцать второй, откуда идеально было наблюдать за Сяо. Для этого нужен просто хороший бинокль. Четыре из них Сун Лань отмел сразу: там горел свет и шевелились люди. Ужинали, смотрели телевизор. В новостях сегодня, наверняка, опять протесты…
На девятнадцатом было темно.

…О том, что можно было позвонить кому-то и подстраховаться, он еще раз подумал, когда аккуратно вставлял отмычку в замок. Но кому? Стивен – это было слишком личное. Рассказывать о том, что он узнал, посторонним? Нет. Незачем. Он справится сам.
В пустой квартире стоял едва уловимый запах мятной жвачки.
Это должно было его насторожить, но Сун Лань сделал шаг вперед, не в силах отвести взгляд от бинокля на столе, круглых очков в черной оправе, лакированного чемоданчика с иглами. Он успел подумать, что все это смотрится неестественным натюрмортом. Успел выбросить вперед руку с амулетом, который держал наготове.
Успел ощутить длинный, нескончаемый – как будто время растянулось в непостижимую бесконечность – укол в плечо.
Успел подумать, что должен был заметить чужое присутствие раньше.
Потом время схлопнулось с лязгом, как будто закрылись тяжелые кованые ворота.

Chapter Text

Сперва показалось, что он видит себя глазами Стивена Сяо, вернувшегося с работы. Но продавленный диван, на котором далеким прошлым летом полторы недели спал Вэй Усянь, в этом сне выглядел совсем новым. Смолистые волосы наполовину закрывали бледное лицо, рука свесилась на пол. Другая что-то судорожно сжимала, из кулака к шее тянулась тонкая серебряная цепочка. Медальон, конечно. Вэй Усянь машинально коснулся груди. Пальцы помнили каждый изгиб на пластинах, крохотную защелку, открывающую черно-белую фотографию Цзян Фэнмяня на одной половинке и мамину – на другой. Оба серьезно смотрели в камеру, как это было принято в то время, только глаза лучились счастливым смехом. Рука с медальоном наконец расслабилась и обмякла, но глаза под прикрытыми веками подрагивали все быстрее, быстрее…
Ему снова снилась мама. Теперь спящая.
Из пустой бутылки у дивана на пол вытекла небольшая красная лужа. Там, в настоящей квартире Сяо, это пятно существовало много лет спустя – выцветшее, еле заметное. Ты же детектив, подначивал его Вэй Усянь, разве тебе не интересно, как оно здесь появилось? В отличие от меня, ты скорее всего смог бы это выяснить. Тебя – она успела обучить.
Они ни разу не поговорили откровенно о том, что бывало с каждым из них за гранью. Сяо это было не нужно, он сразу дал понять. Вэй Усянь мучительно ревновал – к чужой памяти, к возрасту, к театру, которого не застал сам. К снам, которые после выхода из-за грани наверняка стали бы совсем другими, не окунайся он в вечно голодный ад, повсюду следовавший за ним.
Он присел на корточки и коснулся горлышка пальцем. Почти поднес к языку, так и застыл, вдыхая густой и мягкий одновременно алкогольный запах, слетавший с приоткрытых, еле заметно шевелящихся губ. Темно-вишневая помада на них размазалась, под глазами темнела растертая тушь. Далеко за окном разрывались фейерверки, вспышка за вспышкой. Пробовать вино – означало отматывать сон назад, когда она только открыла бутылку. Смотреть, как она пьет. Это знание не пришло снаружи, не было кем-то продиктовано. Но Вэй Усянь не сомневался в том, что знал, – как не сомневался и в том, что сон послала Баошань.
Это был не первый созданный ею сон. И не второй.
Он проходил их насквозь, словно двигаясь из хвоста состава к кабине. В одних было опасно задерживаться, они начинали разрушаться раньше, чем Вэй Усянь успевал толком оглядеться. Другие затягивали, цеплялись, туманили голову, сбивали с толку. Но из каждого неизменно сквозило соседним. Это раздражающе напоминало школьный экзамен.
Вытерев ладонь о штаны, Вэй Усянь прикрыл глаза и придвинулся ближе к чужим губам. Как бы ему ни хотелось посмотреть, что здесь происходило до этого, – чутье звало вперед. Требовало заглянуть в то, что она сейчас видит. До сих пор он никогда раньше не нырял в чужой сон во сне. Вэнь Нин тоже о таком не рассказывал. С чужих губ слетело, ударив как пощечина:
– Поклянись.
Похолодало. Перед глазами медленно рассеивался густой сизый туман.
Баошань рассмеялась. Налысо бритая, в мужской камуфляжной куртке, она сидела, скрестив босые ноги, в круге из защитных амулетов. Мелкие твари, похожие на слизняков без раковин, пока что одинаково опасались и мерцающего круга, который мешал им выбраться наружу, и ее. Но из широкой трещины в каменном полу выползали новые. Скоро яогуаям не хватит места, подумал Вэй Усянь. И тогда они, все еще слишком слабые, начнут жрать друг друга. Пока не разожрутся до того размера, чтобы не побояться напасть на пленницу.
Мама стояла снаружи круга, она по-прежнему напоминала ожившее зеркало из “Юдоли”. Только черты чуть тоньше. И шея длиннее, по-женски ровная. Сверкающие злостью глаза.
От Баошань ничем не пахло. Она здесь была еще более слабым оттиском, чем мама. Слепком. Чужой памятью. Невидимый обеими, Вэй Усянь обходил их по кругу и слушал, как они ругаются в мамином сне. Голоса звенели, отражаясь от сводов старого храма с высоченной каменной статуей бесстрастного Будды. Баошань сидела в точности как он, уперев правую ладонь в ногу, сложив лодочкой левую. Мама была полна пьяной решимости, которую Вэй Усянь хорошо узнавал. Все это создано руками Баошань, в реальности этот разговор мог течь совсем иначе, одернул он себя и перестал вслушиваться в мамины попытки доказать, что с даосами не просто можно, а жизненно нужно договориться. Что она уже знает как. Что она все сделает как надо.
– Кому надо? – презрительно скривила губы Баошань.
У храма не было ни окон, ни дверей. На полу валялся автомат, но Вэй Усянь сомневался, что сможет пробить парой очередей толстую стену. Он больше не верил, что способен зачерпнуть ци стихий, уплотнить пулю металлом или зарядить ее огнем. Силу он мог черпать только из кого-то живого. Возможно, Баошань предлагала ему здесь убить свою мать. Она как-то объясняла, что эта фраза означает для ходящих во снах. Недвойственное созерцание, отсутствие привязанностей. Мертвец не возражал: мама была такой же ненастоящей, как и все остальное, что находилось в сумрачном, похожем на декорацию с киностудии Джуниора зале с ребристыми, уходящими в черноту колоннами.
– Ради кого ты это делаешь? – спросила Баошань.
Неожиданно спокойным голосом, прохладным, как бессмысленно лежащий на камнях автомат, мама ответила:
– Ради тех, кого еще нет. Вас уже не исправить.
Яогуаев в светящемся круге набралось достаточно, они безмолвно и яростно вплавлялись друг в друга. Баошань ни разу на них не покосилась.
– Тебе мало повесить на себя ошейник, ты хочешь передать его детям.
С трудом отвлекаясь от чужого разговора, Вэй Усянь подошел к защитному кругу, рассмотрел знакомые черты амулетов, преграждавших яогуаям дорогу. “Южная школа”, – когда-то поморщилась в Неспящем Баошань, рассматривая его художества в подземелье. “Чем она отличается от твоей?” – спросил Вэй Усянь, а она легко дернула плечом и только через несколько шагов отозвалась: “Здесь забыли как с ними договариваться, и тем более не знают, как их отпускать. Остается только писать угрозы на заборе”.
В отличие от мамы и Баошань, защитный круг источал жизнь. И твари по-своему тоже.
– Сука, – пробормотал Вэй Усянь.
Значит, ходом из этого сна дальше была щель в каменном полу, вокруг которой кишели яогуаи.
Что за ней, пыточная камера Красного? Подземный круг с изматывающим повтором мантры о верности коммунистического пути? Он заставил себя разжать пальцы, вцепившиеся в предплечья, присел на корточки, упер ладони в шершавый камень. Раньше он ведь как-то выживал за гранью, к тому же не во сне, а в живом теле.
– Хорошо. Ты сама этого захотела, – сказала Баошань. И полоснула себя ногтем по запястью.
Кто-то из совсем голодных слизняков потянулся на запах даже такой иллюзорной крови и был немедленно съеден, проглочен, вставлен в приподнимающееся месиво глаз, щупальцев и отростков размером с ребенка. У прибывающих через щель больше не было шансов уцелеть. Нарождающаяся тварь выбрасывала тонкие жгуты слизи, пожирая их, как болотная жаба комаров. “Тебе понадобится оружие”, раньше говорил Вэнь Нин. Вэй Усянь провел рукой по волосам, красная лента, подарок тибетца Церинга, оставалась его лучшим оружием. Но в ладони снова, как и перед дракой с Вэнь Нином, оказался ее бесполезный, полуистлевший обрубок, закладка в томике Шекспира, которую где-то умудрился найти и хранить все эти годы Лань Ванцзи.
Времени было мало. Мамин сон – или его искусная симуляция – мог схлопнуться, как только Баошань договорит слова клятвы, запрещающей ей вредить лотосам. Раньше лента несла в себе силу всех тех, кто слишком сильно хотел умереть в подземелье и остался вечными спутниками Вэй Усяня – наполовину пленниками, наполовину палачами. Они помогали ему убивать, они его жрали. Они растворились одиннадцать лет назад, почему-то его не доев. Их больше не было. Неудивительно, что останки ленты выглядели так плачевно. Но у Вэй Усяня было достаточно памяти о собственных кошмарах для того, чтобы ненадолго отвлечь крупную тварь от щели. Он сжал ленту в кулаке, засунул ее поглубже в горло, закрыл глаза и отрешившись от гулких, тяжелых слов Баошань, погрузился в визг тормозов, грохот взрыва, вонь паленого мяса, истошный крик, попытки прорваться куда-то, где всего этого не случилось; он держался за это, хотя царапающая гортань лента тянула проблеваться, а потом стал медленно вынимать ее из себя. Заметно удлинившуюся, зловонную, пышущую жаром.
Он швырнул разбухшую тряпку в круг, тварь припала к добыче несколькими десятками причмокивающих ртов. Тогда Вэй Усянь рванул к щели в каменном полу
и
снова
очнулся
в Гонконге.
Он вскочил от знакомого запаха. Сквозь дым от разведенного в автомобильной шине огня, сквозь перченую смесь разогретой лапши, вонь свежей краски и душок чужого пота от спальника, которым Вэй Усянь накрылся во сне – из-за полога палатки еле ощутимо повеяло цитрусом и сандалом. Молнию то ли заело, то ли заплавило мягким прикосновением чужой силы, он подергал ее несколько раз, а потом рванул со всей дури и наконец вывалился в плотную, веселую толпу. Их стало заметно больше – кто-то прилаживал плакаты, кто-то сидел над котелком у огня, многие ошалело шатались, переглядываясь, все еще не веря своим глазам. Знакомым с детства мотивом бренчала гитара, которой совсем не мешала ревущая колонка. Вэй Усянь забрался на ящик и огляделся поверх голов. Край темного пиджака мелькнул рядом с баррикадой перед Шарп-стрит. Поймав на себе взгляд, Лань Ванцзи остановился.
Не оборачивайся, прошептал Вэй Усянь. Уходи.
– Видишь, он сам проснулся! – резанул по ушам довольный голос очкарика.
Голова Лань Ванцзи дернулась, но что-то впереди привлекло его внимание. Вэй Усянь медленно повернулся.
– Мы решили назначить тебя комендантом лагеря, – заявил Сэнди.
И поправил очки на переносице, наткнувшись на прохладный взгляд.
– Это всего на пару дней, – виновато добавил Джеки, топтавшийся рядом с ним. – Мы все равно здесь… чутка застряли.
– Вы охуели, – сообщил им Вэй Усянь и спустился с ящика.
Джеки что-то шепнул очкарику, и тот поспешно ретировался вместе с остатками собственной важности.
– Тебе ничего не придется делать, – пообещал Джеки. – Я все возьму на себя. Смены, провиант, сухой закон, порядок. Просто... будешь присматривать за этим. Ну и... говорить иногда. Как ты умеешь.
– Это не мой сон, – возразил за Вэй Усяня мертвец. – Ничего я не стану здесь говорить.
– Что?.. – опешил Джеки, но ноги уже сами вели мимо него на звуки гитары, долетавшие от костра. Вскоре к ним добавился хрипловатый голос. Длинные паучьи пальцы Баошань неспешно перебирали струны, старую песню про верную девушку, которая никак не дождется своего рыбака, навсегда укачанного морем, она пела без лишнего надрыва, но как-то чудовищно душевно. По рукам гуляла фляжка, Вэй Усянь приложился к ней раньше, чем вспомнил слова Джеки о сухом законе. От ледяной родниковой воды свело зубы.
– Иногда людям нужно нарушить правило, чтобы как следует в него поверить, – улыбнулась Баошань.
И затянула Hasta Siempre.
Вэй Усянь подпевал ей, отлично помня слова, но не понимая, что они означают. Дондэльсоль дету бравура лепусон серквалямэрте… Стоило увидеть Баошань, он перестал злиться. С тем же успехом можно было бы злиться на серую глину, сквозь которую его несло в поисках нужного сна, или яогуаев, тянущихся ко всему живому.
Сколько ни умирай, а она все равно умудрялась разбудить что-то дребезжащее внутри. То ли чтобы рассмотреть получше, то ли чтобы убаюкать и навсегда разбить.
– Я давно хотел спросить... – Он устроил подбородок на колене. Так, немного опустив голову, получалось одновременно смотреть и в огонь, и на нее сквозь огонь. – Незадолго до своей смерти дядя Фэнмянь рассказал, что мама пришла к нему с предложением возить беженцев в шестидесятом. Этот коридор спасения – из Китая через острова, оттуда на Тайвань – исправно работал двадцать пять лет.
– Пока лагеря не закрыли, – кивнула Баошань.
Вэй Усянь не отрывался от языков пламени. Единственный способ обрести контроль в чужом сне – поймать какую-то мелочь, о которой создатель не беспокоится.
А потом потянуть, как за нитку.
– И Лани помогали им с паспортами.
– Не сразу. – Она поморщилась. – Подключились в конце шестидесятых. Когда их новый глава убедился, что даосов и монахов среди беженцев больше, чем таких, как я.
– Выходит, ты двадцать пять лет спасала даосов и монахов.
Пламя разгоралось все сильнее, в нем тонули звуки голосов и шум ночного лагеря. Баошань равнодушно перебирала струны.
– И это заставляет меня думать сразу о пяти вещах. Во-первых, ты ничего не делаешь просто так. – Он протянул руку в огонь, который совсем не обжигал кожу, и загнул палец. – Во-вторых, карма, в существовании которой ты не сомневаешься, для тебя такой же механизм, как клятва. Вроде необходимости чистить зубы дважды в день, иначе они начнут гнить. В-третьих, если в Китае появились лагеря, кто-то должен был в свое время рассказать коммунистам о том, что мы существуем, и о том, как нас искать. Должно быть тогда они казались тебе забавным новым оружием. Как яогуаи, с которыми ты лучше всех умеешь договариваться. В-четвертых, морем невозможно управлять. Я думаю, ты поняла это не сразу. Возможно, ты пыталась... но красное море утопило всех полезных тебе людей. Иначе ты бы не удрала в Бирму. И не возненавидела красных так же сильно, как до этого не любила даосов. Ты бы не связывалась с американцами. Ты бы не посылала одного из них на Пристань. Самолет бы не разбился. Маму бы не взорвали. А значит, проклиная – как ты сама мне рассказывала – всех, кто был причастен к ее смерти, ты не могла не проклясть себя. И это приводит меня к пятой мысли. – Загибая большой палец, он перевернул кулак и огонь погас, словно накрытый невидимым куполом.
Вместе с ним затихла вся улица. В такую – мертвенно-пустую, холодную – больше не тянуло поверить.
– Ты прекрасно знаешь: ни за что, дорогое твоему сердцу, тебе нельзя заступаться, как бы сильно тебе этого ни хотелось. Потому что проклятие такой же механизм, как и карма, – закончил Вэй Усянь.
Усмехнувшись, Баошань сложила гитару вдвое, как бумажную. И снова вдвое. И снова – до тех пор, пока в длинных пальцах не остался коричневый квадрат с сигаретную пачку размером, который она продолжила сгибать и разгибать, выстраивая сперва голову, потом уши, туловище и наконец длинный хвост.
– Один мой внук взял от меня силу. Другой мой внук взял от меня мозги. – Она вздохнула. – Но оба предпочитают не пользоваться своим наследством. Если я не могла тебя защитить, как ты уцелел за гранью?
– И как ты меня защитила?
Слева, от стены здания Синьхуа отчетливо повеяло гнилью, будто кто-то невидимый открыл огромную пасть. Не глядя туда, Баошань подула на бумагу в руке. С ладони на землю спрыгнул бурый котенок. На его боках отчетливо проступали темные полосы, тонкие как струны. Он тряхнул головой, глухо зарычал и двинулся в темноту.
– Я не сказала, что я тебя защитила. Я задала тебе вопрос.
– Я восемь лет провалялся хер знает где и творю во снах такое, что у Вэнь Нина падает челюсть. Конечно, ты тут ни при чем, – усмехнулся Вэй Усянь.
– Вэнь Нина не существует, – без улыбки сказала Баошань. – Его зовут Генерал. И я тут ни при чем.
Она поднялась и кивнула, приглашая за собой. Фехтуя словами и обрывками снов, они пошли по безлюдным, вымершим улицам. Город перематывал себя назад, годы отшелушивались от него вместе с лишними этажами. У нетронутой кантонской оперы висели афиши, Вэй Усянь ничуть не удивился, увидев на каждой свое выбеленное лицо с густо подведенными глазами.
– Этого она для тебя хотела, – сказала Баошань. – Вырастить на перекрестке. Доказать своей кровью, что мы ничем не отличаемся от даосов. Дождаться, пока ты полюбишь их как братьев. Все это время ее старший сын должен был учиться дружить с лаоваями. Хочешь послушать, для чего?
Времени отмоталось достаточно, улыбнулся Вэй Усянь и зачерпнув побольше огня из средоточия, которое так хотела для него мама, залил его в подобранную из мусорника бутылку, швырнул в окно второго этажа. Здание вспыхнуло и долго, красиво трещало.
– Здесь нет ничего настоящего, – сказал он, когда от черного дыма начали слезиться глаза. – Мне нечего отсюда хотеть. Зачем ты вернула меня в Гонконг?
Дым окутывал Баошань густой многоскладчатой накидкой. Ветер развевал длинные седые волосы. В покрасневших глазах цвета первозданной глины искрился смех.
– Я не могу вернуть то, чего не брала.
Вэй Усянь покачал головой.
– Я тебе не верю.
– Это себе ты не веришь.
– Я не верю, что научился всему здесь сам.
Баошань топнула босой ногой, асфальт в нескольких местах раскололся. Она тихо, гортанно проговорила несколько слов на языке, которого Вэй Усянь не понимал, и каждый волосок на загривке встал дыбом. Он отпрыгнул раньше, чем темное щупальце из-под земли обвилось вокруг ботинка. Разумеется, все это время тварь, которую он накормил в прошлом сне, ползла по его следу.
– Ты не просто выжил здесь сам. И научился ходить здесь сам. Ты смог собрать неплохую армию, – усмехнулась Баошань. – И найти крупного союзника. Иначе как бы ты по-твоему вылез в первый раз – наружу?
Он терпеть не мог трогать эту память, неподатливый сплошной сгусток постоянной гонки – то за чем-то, от от чего-то. Постоянной жажды. Постоянных попыток прорвать слишком упругую, слишком плотную границу. Из чужих снов это было проще. Логика подсказывала, что два месяца, растянувшиеся за гранью в бесконечность, он мало чем отличался от твари, которой недавно скормил кусок своего ужаса и беспомощности.
Чем-то же он должен был питаться все это время.
Выхватив нож, Вэй Усянь нацарапал в пыли закрывающий амулет, повел от крайней черты полукруглую линию противосолонь, еще трижды останавливаясь и рисуя такие же знаки, чтобы захватить щупальце вместе с Баошань в полное кольцо. Замкнутое, оно вспыхнуло мертвенно-зеленым светом. Вэй Усянь полоснул себя по руке и брызнул кровью на щупальце. Тварь вытекла наружу из трещины – знакомая бесформенная куча антрацитово-темного студня, усеянная глазами и отростками, успевшая заметно подрасти по дороге.
– Моя дочь посадила тебя в лодку. Ее мужчины научили тебя грести и разбираться в снастях. Но никто не успел рассказать, что ждет в глубине, когда лодка переворачивается. – Скрестив руки на груди, Баошань как будто обращалась к яогуаю, а не к нему. Вэй Усянь уже в который раз безнадежно осмотрелся, но ничто не выглядело похожим на оружие, в которое он сам мог бы поверить. Тварь проползла мимо Баошань, старательно всасывая отростками мелкие капли знакомой крови с асфальта – самое настоящее, что здесь существовало. Один из отростков вдруг метнулся в сторону Вэй Усяня, без труда пробив защитный круг. Он еле успел откатиться в сторону.
– Никогда не позволяй себе убивать то, чего ты сам не хочешь убивать, и защищать то, чего ты сам не хочешь защищать. Нет ничего тяжелее и бессмысленнее, чем действия, совершенные из чувства долга.
Баошань протянула руку, и Вэй Усянь швырнул ей нож прежде, чем понял, что делает. В полете нож увеличился до размеров среднего кухонного тесака. Поймав его за рукоять, Баошань легким движением согнала с себя в сторону твари весь дым, в который до этого куталась. Щупальца сперва беспокойно заметались, затем обмякли. Глаза закатились. Баошань неспешно подошла и методично нарубила яогуая – мелко, будто собиралась потом зажарить. Отрубленные куски растекались в жижу, впитывались в асфальт. Когда она закончила, серые декорации Гонконга вокруг них окончательно померкли, подернулись густым туманом. За ним с равной вероятностью могли скрываться небоскребы, горы и бескрайняя равнина.
Вэй Усянь до сих пор не понимал, на хрена она это с ним делает, но решил попробовать в последний раз.
– Ты знаешь, где я провел восемь лет? С восемьдесят шестого по...
Баошань отрицательно качнула головой.
– Ты знаешь, кто знает?
Она пожала плечами. Вэй Усянь покосился на тесак, который Баошань по-прежнему держала в руке, спокойно опущенной вдоль камуфляжных штанов.
– Дай мне клятву. Как давала ей. Что с восемьдесят шестого ты не использовала и не станешь использовать меня в своих планах, которые касаются Гонконга, ни с умыслом, ни без расчета.
Тонкие брови взлетели вверх.
– Зачем мне это?
– Судя по тому, что я слышал, ты что-то строишь в Бирме. Ты не зря завела чужое имя, не зря потратила на это два десятка лет, – вздохнув, отозвался мертвец, когда Вэй Усянь потерялся в попытке подобрать действенный аргумент. – Всем спокойнее, если мы не ждем друг от друга вреда.
На ровном лице ничего не отразилось, но он точно знал, что попал в больное место. Это было как со словами Hasta Siempre, которых совершенно не обязательно понимать, чтобы петь.
– Ты сам захотел, – помолчав, произнесла Баошань. Таким же мертвым голосом, как во сне сказала это своей дочери.
Смотреть, как приносят клятву за гранью, оказалось настолько же мерзко, как жрать мозги из черепа живой обезьяны. Но Вэй Усянь все равно собирался ответить взаимностью, когда Баошань закончила. Насколько бы ни мутило от необходимости снова заковывать на только что освобожденной шее сотканную из живой слизи цепь.
– Дурак, – сплюнула она. – Что я тебе говорила? Лучше научись отпускать тех, кого любишь.

Зарубить себе на носу: важные вопросы не должны оставаться на самый конец разговора, если ведёшь его во сне. Это она сказала “скоро пригодится” или он выдумал сам, просыпаясь? Вэй Усянь пробормотал: “отъебись”, но шум толпы из-за брезентовых стенок палатки никуда не делся, проникая в нее вместе со светом и запахами, настойчивая рука теребила плечо.
– Ты слышал меня? – Джеки легко похлопал его по щеке, дождался, пока он откроет глаза. – Здесь легавые. За тобой.
Вытащив из-под края каремата пистолет, Вэй Усянь засунул его за пояс и тщетно поискал взглядом сумку. Попытался припомнить, где видел ее в последний раз. Кажется, в баре мистера То. Он провел ладонью по лицу, стирая остатки надежды вернуться в серое, безветренное и беззвучное место, где Баошань давала свою клятву. Что-то подсказывало: в следующий раз выйти на ее след будет гораздо сложнее, если получится вообще.
– Чего они хотят? – без всякого интереса спросил Вэй Усянь.
– У них ордер на арест. Говорят, увидели тебя по телевизору.
Идиотская выходка перед камерой вспоминалась с трудом, как кусок еще одного мутного сна. Он отдернул полог, выбрался и застыл, ошарашенно осматриваясь. Накрапывал мелкий дождь. Людей было много. Гораздо больше, чем снилось. Палатки теперь занимали всю проезжую часть, между ними осталась крохотная дорожка. То и дело в ночное небо взлетали окрики – то со стороны Шарп-стрит, то с противоположного перекрестка. Баррикады там, насколько мог рассмотреть Вэй Усянь разбирать не стали, но человеческое море выплеснулось далеко за их границу, неспособное больше уместиться на узкой улице.
Морем невозможно управлять, беззвучно прошептал он собственные слова. Покосился на Джеки, который оглядывал окрестности довольным и цепким одновременно взглядом. Для человека, который только что предупреждал про копов, он выглядел беспредельно спокойно.
– Что они все здесь делают?
– Пришли, – хмыкнул Джеки. Он насквозь пропах дымом и как будто повзрослел сразу на несколько лет. – Сэнди сходит с ума. Говорит, это опасно и скоро могут быть провокации. Мы посчитали как могли, тысяч сорок стянулось, пока ты спал.
– Тысяч сорок, – повторил Вэй Усянь. Слова тут же распались на бессмысленные звуки.
– Он надеялся, ты останешься с нами, – продолжил Джеки, не обращая внимания на его охреневший вид. – Но теперь, думаю, и сам понимает, что это не лучшая идея. Водит их сейчас. Легавых.
– Где водит?
– Где попало. Я отклеился от них у третьего сектора. – Джеки осекся, уставился на него со смесью удивления и обиды. – Или ты думал, Сэнди их сразу сюда поведет после того, что ты для всех сделал?
“Того, что ты для всех сделал”. Раньше за такими словами стояла кровь. Кажется Вэй Усянь умудрился нечаянно натворить что-то, за что толпа вовлеченных людей не захотела его четвертовать. Он потрепал Джеки по плечу и тихо рассмеялся.
– Вы уже побили квартал на сектора?
– Три квартала, – с плохо скрытой гордостью ответил Джеки. – На Боурингтон-роуд мы сидели друг у друга на головах, так что расширились. Укрепляемся сейчас. Многие подъехали на своих машинах, ограждают проулки. Тебя... проводить к нашим?
От последних слов пахнуло морем и грозой. Вэй Усянь подставил лицо мелким теплым каплям. Представил, что сейчас должно твориться за пределами бурлящего палаточного городка – где-то на Коулуне у Цзиней; где-нибудь в Облачных Глубинах. Он собирался сбежать, а вместо этого крикнул на весь город, что вернулся по-настоящему. Внутри было непривычно пусто, будто Вэй Усянь и правда избавился от куска непереваренной желчи за гранью, метнув ее в пасть яогуаю вместе с остатками ленты. Улыбка мерцала на губах, как полицейская мигалка. То появлялась, то ныряла поглубже. Он наконец собрался с мыслями.
– Где-то здесь валяется моя сумка с вещами.
Джеки осторожно прочистил горло.
– Уже не здесь.
– А, – кивнул Вэй Усянь. – Ладно. Я заеду за ней на Пристань попозже.
Джеки нахмурился.
– Я не стану такого передавать.
– Тогда ничего не передавай. Иди, займись своим укреплением. Там ты нужнее.
– Не глупи, – мотнул головой Джеки. – Тебя ждут. И потом... лучше пусть тебя осмотрит кто-то толковый.
Больше не слушая ни его, ни онемевшую, разнывшуюся ногу, Вэй Усянь дохромал до места, где освещавший улицу прожектор не так сильно слепил. Взгляд цеплялся то за стену плакатов, которую выстроили перед зданием Синьхуа, то за двоих потертого вида мужиков, деловито сортирующих средства первой помощи, то за поющую группу у ближайшего мусорного бака, в котором развели огонь. Студентов здесь заметно разбавили люди постарше. Они спокойно, буднично общались, словно выбрались погулять. Несколько человек ходили с ящиками, раздавая оттуда дождевики. Такую плотную спокойную толпу Вэй Усянь видел впервые в жизни. Сколько он ни вытягивал шею, рассмотреть, где она заканчивается, не выходило. Как не выходило поверить в то, что он каким-то образом оказался к этой толпе причастным. За глухими шторами в Синьхуа горел свет. В домах напротив тоже. Некоторые окна были открыты, люди махали оттуда. Вот кому, наверное, повезло. Можно было выключить телевизор и смотреть на все, что происходит внизу, как на бесконечный футбольный матч. Или вбросить что-то на игровое поле прямо со своего этажа. От этой мысли стало неловко: описывая большой круг она приводила к хозяевам Острова. Задаваться вопросом, выгодно им то, что сейчас происходит под Синьхуа, или нет, означало мысленно превращать всех этих людей в патроны.
Вэй Усянь потер виски обеими ладонями, запустил пальцы в мокрые волосы. Кажется, он слишком много времени провел за гранью за последние сутки. Реальность от этого дробилась и сплющивалась, шла мелкой рябью. На что бы ни падал взгляд – все выглядело сверхважным ровно до тех пор, пока глаза не бежали дальше. Возможно, Баошань жила так годами. Возможно, у нее были свои способы беречь по-настоящему весомое там, где его ничто не сможет размыть. Проходя мимо, какой-то парень попытался вручить дождевик и ему, но Вэй Усянь отказался.
Он снова подставил лицо теплым каплям и стал искать самую удобную для наблюдения крышу. Ничего более важного в его жизни сейчас не существовало.

Выбравшись за баррикады, у самого подъезда крайней за Шарп-стрит узкой жилой высотки, Вэй Усянь наткнулся на группу ребят, которыми руководила старуха. Один придерживал дверь, двое вытаскивали на улицу старый электрогриль, еще двое топтались, нагруженные увесистыми пакетами. Его пропустили без лишних вопросов. Даже если он ошибся – в подъезде можно было переждать дождь без опасения, что кто-то потревожит. Преодолевая пролет за пролетом, Вэй Усянь запретил себе думать о том, что он, разумеется, мог ошибаться. У него не было зашкаливающего чутья на чужие направленные взгляды. Блеснуть с этой крыши, привлекая внимание, могло что угодно, кусок трубы, например. Его разряженный телефон уехал с сумкой и всем остальным куда-то в сторону Пристани. Проще было бы попросить у ребят внизу мелочь и найти телефон-автомат. Или наконец признаться, что встречи с Лань Ванцзи он сейчас боялся гораздо больше, чем поездки на Лантау. Поэтому занимался любимым делом. Наступая, отступал. Как в первые дни занятий в Глубинах, когда – уверенный, что Лань Ванцзи и дальше будет его игнорировать, – он делал все, чтобы добавить для этого причин. Ноющая боль в ноге отдавала протяжными импульсами почти до самого бедра. Лань Ванцзи не принял бы звонок с незнакомого номера, если действительно сидел на крыше, припав к оптическому прицелу. Остановившись у чердачного люка, Вэй Усянь перевел дыхание, накрыл ладонью прохладный лоб. Под черепной коробкой все окончательно перемешалось и запуталось. Решение спешить сюда, родившееся от одного случайного блика, все это время дышало уверенностью: если он не ошибся и Лань Ванцзи действительно окажется здесь, они поговорят наконец как взрослые люди. Но теперь, глядя на металлическую дверь, Вэй Усянь не мог собрать ни единого связного предложения из всего того, что собирался сказать. Гоняться за Баошань во снах и то было гораздо проще. Он шумно выдохнул и дернул ручку, надеясь, что дверь окажется заперта.
С тихим, натужным скрежетом она открылась.

Зарубить себе на носу: человек, наблюдающий за тобой в прицел, гораздо раньше понимает, куда ты движешься, чем когда ты наконец добираешься до его крыши. В черной водолазке под самое горло, черных заправленных в ботинки штанах, черных перчатках без пальцев, Лань Ванцзи стоял в пяти шагах от люка со спортивной сумкой на плече. Это были самые длинные, самые медленные пять шагов, которые Вэй Усянь в своей жизни делал, осознавая, что с удачным началом разговора у него ни хрена не получится. Бесстрастно-ровные светлые глаза не отрывались от его лица.
– Вечно, стоит нам обоим оказаться на крыше, начинается дождь. Скажи мне, что я не сплю, Лань Чжань. Это важно.
Лань Ванцзи повел плечом, позволяя сумке соскользнуть, перехватил ее за ремень, бесшумно поставил на пол.
– Ты не спишь, – сказал он. Без удивления, без вопроса в голосе.
Еще никогда Вэй Усянь так не радовался дождю.
– Это была шутка, прости, – проговорил он, прикусив губу. Потупился на сумку. Отвел взгляд на низкое, клубящееся тучами небо. Отвернулся на тихо хлопнувшую за спиной дверь. – Теперь я точно знаю, что Баошань тут ни при чем. Но ничем не смогу этого доказать. Хотя неважно, я и без всякой Баошань нормально справляюсь... – Он кивнул на край крыши. Снизу неслась музыка, ей вторил, не сливаясь с ней, мерный гул голосов. – С тем, чтобы всех развлекать. Я потому и подумал, что тебя здесь найду. Когда услышал, что меня показывали по телевизору. Ты бы ни за что не зашел туда внутрь, за баррикаду… я помню, что ты говорил А-Юаню. Надеюсь, его там тоже нет, хотя там такая прорва народа, что это без гарантии. Я так и не успел сказать тебе спасибо за него, потому что без руля, как за такое благодарят. Поэтому собирался убраться отсюда подальше и наговорить все это по телефону. А еще лучше на кассету, как летом. Извинения мне всегда херово давались.
Неизвестно, куда бы это их дальше завело. Но у него закончился воздух, и Лань Ванцзи негромко спросил:
– Что с твоей ногой?
– Порядок, – улыбнулся Вэй Усянь. – Утром будет как новая.
Он достал из-за пояса пистолет и протянул, держась за дуло рукояткой вперед.
– Вот, держи. Как я и обещал. Если ты, конечно, нашел мою записку...
Совершенно некстати вспомнился весь тот бред, который он заливал студентам по дороге, снова охватило невыразимое сожаление, что “беретта” слишком тяжелая, а пьяный друг и неслучившееся ограбление банка навсегда останутся только в его голове, вместо со всем, что могло бы происходить в темном коридоре у чиллаута.
– Лучше выбраться отсюда, пока машина еще может проехать, – не опуская глаз на пистолет, сказал Лань Ванцзи.
Стало отчетливо ясно, будто Вэй Усянь только что расшифровал код, которым дождь писал нехитрый шифр на бледном лице: он мог бы говорить все, что угодно. Про изувеченный труп мертвого Джерри Су. Про Вэнь Нина, которого больше не стоило называть Вэнь Нином. Про потерянную сумку или копов с ордером, или странного Джонни То, или лотосов, которые все еще торчали где-то поблизости, готовые то ли вписаться сами, то ли помочь Джеки уйти, если начнутся большие неприятности. Лань Ванцзи все равно ответил бы: поехали отсюда, и ничего больше. О чем бы он сейчас ни думал, он еще меньше, чем Вэй Усянь, хотел – или был способен – делиться этим вслух.
– Я... немного соврал тебе про ногу. Но кажется, ты и сам это знаешь.
– Оставь себе, – кивнув на пистолет, сказал Лань Ванцзи. Подобрал сумку и дождавшись, пока Вэй Усянь спрячет оружие, подошел слева. Это было совершенно не обязательно: опираясь о перила, Вэй Усянь мог спуститься и сам. Но не существовало лучшего оправдания для того, чтобы закинуть руку на шею Лань Ванцзи и позволить ему тащить себя вниз. То и дело тереться щекой о влажную ткань водолазки. Искать какие-то слова, способные разрушить непроницаемую стену молчания и ничего при этом не испортить. Не находить их. Беситься. Снова чувствовать еле уловимый цитрусовый запах, хотеть его каждой клеткой кожи, снова тереться щекой о плечо, уже не слишком-то заботясь, что Лань Ванцзи об этом подумает. В одном они были совершенно одинаковые. То совсем не думали друг о друге, то думали сразу столько всего, что лучше бы не начинали.
Последние слова Баошань всю дорогу не давали ему покоя. Ныли, застрявшие где-то в межреберье, гораздо ощутимее, чем больная нога.
– Хватит, – хрипло сказал Вэй Усянь им и себе, когда ступеньки закончились. Там, за дверью подъезда было слишком много людей. Укачивало от мысли, что Лань Ванцзи сейчас дотащит его до машины, станет сосредоточенно выруливать, потом привычно разгонится по трассе, уже выстроив в голове четкий план, чего доброго еще вызовет своего Алекса, чтобы тот чинил ему ногу, а потом слово за слово они опять похоронят зыбкое ощущение слитности, до того нужное внутри, что зубы сводило.
Мне надо сказать тебе это сейчас, собирался продолжить он, по-прежнему не имея ни малейшего представления, что собирается нести дальше, но захлебнулся словом “мне”, когда рот заполнило чужое дыхание, обжигающее и терпкое, с кисловатым привкусом вина. Они яростно сплелись языками, как будто таким образом было возможно напрямую поделиться всем невысказанным раз и навсегда, теплая ладонь накрыла затылок, и тогда Вэй Усянь наконец сделал то, чего долго хотел – медленно повел пальцами от виска, заново узнавая на ощупь плавную линию скулы, твердый подбородок, подрагивающую вену на шее, пальцы запнулись о горловину водолазки и, перешагнув через нее, остановились на выпирающей под тонкой тканью ключице. А потом Лань Ванцзи прижал его к себе до того крепко, что засунутая за пояс беретта впечаталась обоим в кости. Кажется, только неожиданная боль немного привела их в себя.
– Я могу идти сам. – Вэй Усянь попытался улыбнуться. Губы саднило от желания немедленно коснуться чужой кожи.
– Возможно, – согласился Лань Ванцзи.
И снова закинул его руку себе на плечо.

В машине никто не произнес ни слова. Воздух в тесном салоне можно было нарезать на дольки и продавать немощным старикам вместо корня женьшеня. Выпутавшись из узких, забитых людьми центральных переулков, “порше” рванул с такой скоростью, словно собирался прыгнуть за грань. Еле заметно двигая рулем, Лань Ванцзи швырял машину из ряда в ряд, казалось, он вот-вот начнет сбивать зазевавшихся водителей, но когда обе полосы оказывались заняты одновременно, “порше” ненадолго выезжал на встречку. От четких движений, наполненных знакомой властностью, сводило скулы. Он что-то там мог думать все это время. Решать про себя. Или за них двоих сразу. Раньше Лань Ванцзи хотя бы спрашивал, когда чего-то не понимал, и даже не получая ответов, упрямо ждал их, всем своим видом давая понять, что не отступится. А потом отметал все, что шло вразрез с его уверенными представлениями о жизни. Кое-что, может, и справедливо отметал. Кто его знает, чем бы все закончилось, послушай его Вэй Усянь после конца войны. Яньли бы сейчас растила сына. А-Юань вряд ли дорос бы до своих лет.
А они сами? Как долго они смогли бы продержаться вместе – один повменяемее, чем раньше, но с распавшимся средоточием; другой с уверенностью, что средоточие можно сформировать заново, навсегда отказавшись от походов за грань. Как долго они смогут делать вид, что все в порядке, теперь? Терпение сдало на повороте с Рипалс-Бэй-роуд, Вэй Усянь накрыл ладонью чужое бедро. “Порше” вильнул к обочине за мгновение до того, как пальцы сжались на затвердевших мышцах. Лань Ванцзи дернул ручник, от этого наконец не сквозило нечеловеческим самоконтролем, до хрена пугавшим и вместе с тем бешено заводившим. Вэй Усянь дважды умер, но так и не смог толком научиться настолько крепко себя держать.
Бледное лицо вдруг оказалось так близко, что ресницы касались чужих ресниц. В пробивавшемся между ними свете фонаря глаза Лань Ванцзи казались медово-желтыми. Я никогда тебя не отпущу, подумал Вэй Усянь, он бился в отражении этих глаз, как намертво влипшая в мед муха. Он таял в отражении этих глаз. Он больше ничего не видел, одуревший от того, как настойчиво и целеустремленно Лань Ванцзи трахал языком его рот. Где-то между зубами застрял привкус страха, что все сорвется. Просто потому, что они оба слишком долго этого хотели. Вэй Усянь больше не различал, кто из них до крови прикусывает его губу, оглушенный пониманием того, что его “слишком долго” занимало от силы несколько месяцев, задержавшихся в памяти, и потом еще несколько дней, а у Лань Ванцзи растянулось на одиннадцать лет.
Потом он снова смог дышать, а “порше” двинулся вверх по склону. Только ладони на коробке передач намертво переплелись.

Свет на вилле не горел, но в окнах гостиной что-то мелькало. Вэй Усянь прикрыл глаза и с облегчением выдохнул, не обнаружив поблизости никого живого. Он выбрался из машины раньше, чем Лань Ванцзи заглушил мотор. Подсоленный морем дождь шелестел по жухлым листьям в пустом каменном фонтане, неспособный его наполнить. Из темных трещин торчала густая трава, наводя на мысли о расколотой скорлупе, из которой выбралось совсем не то, чего все ожидали. Эти мысли захотелось немедленно стащить с себя вместе с одеждой.
– Я до хрена всего о тебе не знаю, – глухо проговорил он. – Но если бы не ты, меня не стало бы гораздо раньше. И, наверное, гораздо хуже. Память идиотская штука, особенно моя. Сейчас мне кажется, я помню тебя на крыше в Неспящем, когда все уже шаталось под ногами. Помню, как ненавижу себя за то, что ты оказался кругом прав и все равно пришел, и видишь, что от меня осталось. От этого только сильнее тянуло разнести все к ебеням.
Затылок согрело дыханием, от легкого, еле ощутимого прикосновения по спине пробежала дрожь. Вэй Усянь улыбнулся, легко и счастливо. Подался назад, уложил голову на чужое плечо.
– Я тебя хочу, как никого никогда не хотел. Так было всегда, с первого раза, когда я тебя увидел. Мало что пугало и бесило сильнее в мои четырнадцать. Но гораздо больше пугает сейчас. Потому что сейчас я точно знаю, что мне снова есть что терять. И страшно боюсь все снова испортить.
– Ты не сможешь, – сказал Лань Ванцзи.
Как будто именно затем, чтобы этого не допустить, он настолько сильно повзрослел.

На круглом столе в гостиной стоял недопитый бокал вина, но до него было никак не дотянуться со стула. Ведущая в ослепительно синем пиджаке беззвучно открывала и закрывала рот, потом она сменилась забитой зонтами и дождевиками улицей. Калейдоскоп кадров – лица, палатки, толпа, плакаты, толпа, толпа, лица, толпа – походил на трейлер нового кино, вот-вот должен был появиться Годзилла, но почему-то запаздывал. Вэй Усянь нетерпеливо вздохнул. Упершись коленом в пол, Лань Ванцзи мучительно медленно расшнуровывал на нем уже второй ботинок. Представлять, как тот сидит здесь один и цедит свое вино, а потом видит его в новостях, отставляет бокал, поднимается по лестнице, идет к тайнику, складывает снайперку в сумку, едет занимать удобную для стрельбы позицию на всякий случай, – было невыносимо. Мог ли Вэй Усянь и правда почувствовать что-то такое во сне? Отголосок чужого присутствия, запах чужого внимания. Желание, спрессованное годами.
Мерно тикали напольные часы.
– Даже бомбу обезвреживают быстрее, Лань Чжань, – процедил он сквозь плотно сжатые зубы. И кивнул в сторону телевизора. – Я тысячу раз видел.
– Ты не муляж, – отозвался Лань Ванцзи, бережно снимая ботинок, а за ним и носок.
С ним и раньше сложно было разобрать, где он нарочно шутит, а где выходит само. Это неожиданно роднило их со Стивеном. Возможно, именно таким вещам его и отправляли учиться за море.
– Сними штаны.
– А что не сам? – Вэй Усянь ухмыльнулся, покачнулся вместе со стулом, балансируя на здоровой ноге. Выложил “беретту” на стол, погладил дуло. – Боишься вовремя не остановиться?
Светлые глаза буравили так, что сидеть стало неудобно. До чего бы крепко Лань Ванцзи себя ни держал, даже у этой хватки нашлись пределы. Пристальный немигающий взгляд предвещал шторм, сгустившийся в темном водовороте зрачков, отчаянно рвущийся наружу.
– Будет больно, – ровно сказал он.
– Только штаны? – невинно уточнил Вэй Усянь, с демонстративной задумчивостью расстегивая пуговицу за пуговицей на ширинке, хотя пальцы подрагивали от нетерпения.
Он не заметил, как это вышло. Возможно, Лань Ванцзи просто врезал силой. Или Вэй Усянь перестарался. Или стул сам не выдержал накала между ними и завалился. У самого пола, уверенный, что сейчас крепко ебанется, Вэй Усянь почувствовал, что крепкая рука перехватила деревянную спинку. А потом осторожно опустила стул на пол. Отпустила.
И стул, и себя заодно.

Лань Ванцзи никогда не обманывал, стало больно. Одуренно больно. И трещина в левой голени была совершенно ни при чем. Вэй Усянь сдерживался, пока мог, а потом стал орать во весь голос, до хрипа. Внутри завелся отбойный молоток, длинные влажные пальцы растягивали там все с неумолимой размеренностью. Боль, обещавшая еще большую боль, с каждой секундой все сильнее раскрывала. Заставляла то подаваться навстречу, цепляясь руками за плечи, то откидываться, прикладываясь затылком о пол, прижимая колени к груди. Он что-то нес, кажется, когда не орал. Это было совершенно неважно. Слова, над которыми он сломал голову, утратили всякий смысл. То, что между ними сейчас закручивалось, не поддавалось никаким словам. Казалось, шатает весь дом, весь Остров, казалось, волны отсюда докатятся до самой Пристани, и где-то глубоко внутри от этого становилось почти неловко, но отчаянно весело. Больше не нужно было ничего держать. Никуда бежать. Никем притворяться. Боль съедала все попытки о чем-то позаботиться. Боль швыряла на волну и нужно было отдаться ей целиком, прочувствовать ее пульсацию, чтобы выплыть неповрежденным. Он понятия не имел, что из этого ощущает Лань Ванцзи, последними крохами здравого смысла осознавая, что у того вконец сорвало планку, – этим звенели натянутые, окаменевшие от напряжения мышцы, этим несло из расширившихся невидящих зрачков. Он еще успел удивиться, насколько безопасно себя чувствует в овладевшем им девятибальном шторме. Для этого не было ровным счетом ни одной причины. Кроме того нутряного чутья, которое в свое время позволяло Лань Ванцзи спокойно смотреть ему в глаза, когда горло затягивала лента. И всем видом говорить: ты не причинишь мне вреда, я знаю. Если ты зарвешься, ты позволишь мне себя остановить. От чужого средоточия нестерпимо щекотало рвущейся наружу, с трудом сдерживаемой силой. Под голыми лопатками натужно скрипели шершавые половицы. Над головой покачивался пятнистый, разукрашенный телевизором потолок. Ты же можешь сейчас сжечь весь дом дотла, подумал Вэй Усянь. Расплавить нас обоих так, что не останется целых костей. Возможно, именно за этим ты меня и дожидался.
Как будто услышав, Лань Ванцзи наконец сжал его член в руке. Крепко и спокойно, как рычаг переключения передач. В мерных движениях не было лишней нежности. Повинуясь чужой руке, Вэй Усянь разгонялся вниз по склону, его ни капли не заботило, как они будут тормозить. Раскаленный до предела, он весь сузился до ствола, по которому скользила твердая рука, и несся вперед, и выливался судорожной очередью, и впивался в чужое плечо, и, кажется, снова орал, хотя по-хорошему уже было нечем.
Потом Лань Ванцзи вошел в него по-настоящему, и Вэй Усянь на какое-то время перестал существовать.
Смерть, вот на что это больше всего было похоже.

В себя они приходили одинаково медленно, под отдаленные раскаты грома над морем, одинаково не желая ни на мгновение, ни на дюйм отрываться друг от друга. По лицу мазнуло влажными волосами. Приподняв голову, Лань Ванцзи медленно слизал пот с его виска, губы надолго замерли на месте бьющейся жилки. Под весом чужого тела болело и пульсировало одновременно все.
Такого со мной даже Красный себе не позволял, отдышавшись, чуть не сказал Вэй Усянь, но вовремя прикусил распухшую губу. Лучше было пошутить о том, что они так и не научились толком разбираться с одеждой. Приспущенные до колен чужие штаны впивались в разгоряченную кожу. Ощущались лишним барьером, как и майка, которую Вэй Усянь не успел с него стащить, потому что руки оказались прижаты к полу. Но наверное, Лань Ванцзи не хотел показывать ожог на месте семейной татуировки, так что об одежде тоже стоило шутить осторожнее. Он не отрываясь смотрел в обжигающе нежные глаза и думал, что это очень, очень плохое новое начало.
Ровная бровь слегка дернулась, обозначая вопрос.
И тогда Вэй Усянь повторил вслух:
– Такого со мной даже Красный себе не позволял.
Лань Ванцзи отстранился, поднявшись на локте. В сковавшей гостиную тишине было слышно, как мелко шелестит дождь за окном, как шуршат по стеклу ветки, как колышутся шторы. Часы безжалостно давили к полу секунду за секундой.
– Поэтому ты от него сбежал? – спросил Лань Ванцзи.
В тихом голосе было столько уверенного покоя, что хватило бы на усмирение всей беснующейся “Юдоли”. Вэй Усянь поперхнулся от возмущения и восторга.

Густой, воспаленный запах пота и секса забился в каждую щель гостиной, затаился в густых тенях. С его ногой, заботливо уложенной на соседний стул, Лань Ванцзи никуда не спешил. Он сидел на полу в расслабленной позе, в которой, по виду, мог провести целую вечность, – и мягко касался ее, точно клавиш рояля. Сила от разогревшихся пальцев покалывала кожу, растекалась вдоль кости. Накинув на плечи чужую водолазку, Вэй Усянь ерзал голой задницей по стулу, потягивал терпкое вино и затыкался только для того, чтобы прикурить следующую сигарету. Он начал про Баошань, потом его унесло в далекое прошлое, дальше пришлось объяснить, куда пропал рюкзак, после этого он тщетно искал правильный способ рассказать об истлевшей ленте так, чтобы было понятно, как оно там, за гранью, устроено. Он сам заметил, что уже какое-то время говорит про Джерри Су, когда брови Лань Ванцзи почти сошлись на переносице, разделенные глубокой складкой. И протянул свою едва прикуренную сигарету, стоило тому покоситься на пачку.
– Не смей себя ни в чем обвинять, – тихо проговорил Вэй Усянь. – Иначе это никогда не закончится. Мы что-то упускали. Где-то недожимали. Где-то вели себя как полные идиоты. Из-за этого умирали люди. Неважные и очень важные. Никого из них не вернуть бесконечной мантрой “если бы я тогда”.
Лань Ванцзи глубоко затянулся и медленно выдохнул дым. Потом кивнул чему-то своему.
– По-твоему, он знал, что ты жив? До того, как тебя увидел?
– Тоже мне секрет после того, что мы устроили в Чункине. Ему мог кто-то сказать... – Вэй Усянь надолго задумался, вспоминая, как они встретились. – Но скорее да, чем нет. Вряд ли он стал бы стреляться, если бы скрывал только убийство одиннадцатилетней давности.
Лань Ванцзи снова кивнул. И с ничего не выражающим лицом, с которым он обычно стрелял, после длинной паузы проронил:
– Взломщиков в квартире Се Илуна было двое.
Мягко потянув его руку за кисть, Вэй Усянь наполнил легкие дымом почти дотлевшей до фильтра сигареты.
– И это приводит нас к важной развилке, о которой я отказываюсь говорить на трезвую голову. Я вообще отказываюсь говорить, пока наконец не слезу с твоего пыточного стула. Долго ты еще собираешься там возиться?
– Зависит от того, долго ли ты хочешь потом хромать, – отозвался Лань Ванцзи.
Но потом милосердно подставил плечо и помог подняться.

Вино стояло за лестницей, в обычной картонной коробке. Проходя мимо, Лань Ванцзи опустил туда руку и протянул Вэй Усяню бутылку. Фиолетовая этикетка с надписью “Сатирикон” и белым кругом наверху, на котором красовалась рогатая человеческая голова, была знакомой. Подумать только, он заказал сюда вино, которое они одиннадцать лет назад пили в Глубинах, когда все между ними случилось в первый раз.
Или заказывал сюда это вино все одиннадцать лет.
Память натужно скрипела, как лестница, но никак не получалось вспомнить, какую бутылку позавчера ночью притащил в беседку Сычжуй. Надо же было настолько мало замечать тогда…
Левую ногу Вэй Усянь теперь не чувствовал ниже колена. Он все время косился вниз, проверяя, на месте ли там все, но наступать опасался. То, о чем он хотел говорить дальше, настолько же нервировало. С одной только разницей: в том, что Лань Ванцзи не сделает трещине в кости хуже, Вэй Усянь не сомневался.
Требовалось немедленно собраться и подумать. Быстро и серьезно подумать.
Но рядом с Лань Ванцзи не выходило думать ни о чем другом, кроме Лань Ванцзи.
– Мы забыли штопор, – вздохнул Вэй Усянь, опускаясь на кровать.
И завороженно наблюдал за тем, как Лань Ванцзи выбивает пробку о светлую стену, не пролив ни капли. Где его этому только научили.
– Бокал мы тоже забыли, – тихо добавил Вэй Усянь. – Или бокалы. Если ты будешь...
Лань Ванцзи повел плечом и приложился к горлышку. От торшеров по комнате расходился приглушенный теплый свет. Застывшая капля в уголке губ блестела, притягивая взгляд. Вэй Усянь сглотнул и забрал бутылку. И смотрел, как Лань Ванцзи расшнуровывает теперь уже свои ботинки. Из-под майки показался темный край ожога. Вэй Усянь отвел глаза, покрутил бутылку в руке, рассматривая этикетку, покосился на шкаф с тайником за раздвижной стенкой. Вместе с зеркальным двойником они отхлебнули вина, без особой приязни пробежались взглядами по густо покрывавшим болезненно бледное тело выцветшим татуировкам, потянулись навстречу – к прикроватным тумбочкам, за пачками сигарет.
– Пепельница в верхнем ящике, – сказал Лань Ванцзи, отрезав последний шанс к отступлению.
И забрался на кровать, скрестив ноги. Лицо сделалось еще более отрешенным, несколько выбившихся из растрепанного хвоста прядей падали вниз, перечеркивая его мягкими тенями. По коже до самого бедра снова разошлось ощутимое покалывание, каждая пора раскрывалась ему навстречу. Заливать вином разгорающийся внутри пожар было бессмысленно, зато приятно.
– Развилка, – напомнил Лань Ванцзи.
Тщательно затушив окурок, Вэй Усянь намотал на кулак болтающийся на груди рукав чужой водолазки. Прикрыл глаза, прижал руку к груди и потерся о ткань подбородком.
– Я впервые за хер знает сколько никуда не бегу. И не хочу никуда бежать. Я немного беспокоюсь за Вэнь Нина, он... стал гораздо самостоятельнее, чем был раньше. И в этом чувствуется чужая рука. Я сперва думал на Баошань, а теперь не знаю, на кого думать. Предлагал ему уехать, но он не хочет. Говорит, и тут хорошо. По правде говоря, ему хорошо где угодно, потому что по-настоящему он живет только за гранью. А наружу выходит, чтобы тело не отказало. Для этого ему приходится убивать.
– Как можно жить за гранью?
Вэй Усянь улыбнулся.
– Видеть бесконечный сон. Или ходить из сна в сон. Или... просто ходить. Там есть с кем драться, при желании, а он обожает драться. Там очень много слоев, чем глубже – тем сложнее помнить себя. Тем толще и мощнее твари, которые там выживают. Я провел там дохрена времени, но никогда не вспоминал об этом. Похоже на татуировку, которую ты, каким-то неимоверным чудом извернувшись, набил себе по пьяни на спине. И поутру, мучаясь похмельем, не хочешь даже думать о том, что за дрянь теперь там на спине живет.
Вино незаметно избавило от лишнего напряжения. Он отхлебнул еще и закурил новую сигарету. Протянул бутылку Лань Ванцзи, но тот качнул головой, сжимая его ногу обеими ладонями. Пришлось выпить и за него тоже.
– Теперь я как бы пытаюсь рассматривать свою спину в зеркалах. И думаю, что понимаю, как вернулся на Лантау летом восемьдесят пятого. Для этого я должен был собрать их всех. Лотосов. Всех, кто умер, желая отомстить. Кто умер в страхе. Кто умер с ненавистью. Не было места во всем Гонконге, от которого больше несло бы плохой смертью – чем Лантау, на котором сожгли Пристань. Их некому было проводить по-нормальному на глубину, отпустить. И я, считай, в каком-то смысле уничтожил для них возможность хорошего посмертия. Или перерождения. В душе не ебу, как это работает, но кажется, я съел их для того, чтобы выйти. Превратил их в снаряды, которыми обстреливал людей Вэнь Чао из-за грани. Той ночью, когда мы от тебя уплыли с Цзян Чэном, я показал ему, на что способен. На Вэнь Чао было удобно показывать. Я не помню, чего ждал. Наверное, что Цзян Чэн в свою очередь даст чем-то понять, насколько ему это дико. Но он ничего не сказал, и я решил, что вроде как по-прежнему могу сойти за человека. Главное, подольше не попадаться тебе на глаза, потому что тебя я обмануть не смогу.
Лань Ванцзи нахмурился.
– Ты человек. До тех пор, пока называешь себя человеком.
Вэй Усянь потянулся к его руке и не встретив сопротивления, повел ее выше, по своему колену, по бедру, пока не накрыл чужой ладонью низ живота, сосущую пустоту на месте сходящихся меридианов.
– В Гонконге не принято называть такое людьми.
– Традиции меняются, – флегматично отозвался Лань Ванцзи. Мягко вывернул ладонь из-под его руки и отобрал бутылку. – Я закончил. Утром повторим.
Он глотал неспешно и старательно, до смешного сосредоточенный. Золотистая в свете торшеров кожа придавала ему сходство с ожившим изваянием, до поры до времени прячущим лишние несколько рук за спиной.
– Так вот, развилка, – прочистив горло, сказал Вэй Усянь. – Ты совершенно верно заметил, традиции меняются. Цзян Чэн принимает в лотосы людей без средоточия, и я не хочу задумываться почему. Потому что придется задумываться, почему меня вписали в клинику под именем Мо. Задаваться вопросом, где меня после землетрясения вынесло из-за грани. В каком году. Каким. Почему бы снова не на Лантау. Но Арестант точно меня не видел, за это я ручаюсь... а о чем могли договориться Цзян Чэн с Цзинь Гуаньяо – понятия не имею и, если честно, не хочу знать. Нам с ним придется поговорить рано или поздно. Он должен знать про Джерри Су… но если подумать об этом чуть дольше, я даже в этом не уверен. Цзинь Гуаньяо чего-то боится, раз меня по всему Коулуну и уже даже на Острове ищут копы. Если оставаться здесь – с этим придется разбираться. Я даже представляю как…
О том, что происходило у них с Сонным, наверняка знала Вэнь Цин, осталось придумать, как убедить ее уехать. Еще стоило вернуться к храму Маньмо и поискать Белку. Или, даже если Вэй Усянь обознался, кто-то другой из его бездомных друзей должен был уцелеть… Лань Ванцзи не нарушал застоявшегося молчания. Вэй Усянь осторожно погладил его ладонь.
– …но чем больше мы с тобой будем узнавать и вмешиваться, тем сильнее порушим вещи, которые здесь выстраивались годами. И всех до сих пор устраивали. Оно мне надо? Оно тебе надо?
Лань Ванцзи медленно поднял взгляд. Несколько раз моргнул с непонимающим видом. Отдал бутылку, словно только что обнаружил ее у себя в руке. Вина в ней заметно убавилось.
– Мне надо, – проговорил он, одинаково нажимая на оба слова. Из-под майки снова показался темный рубец. Аргумент, на который Вэй Усяню нечего было ответить, никто больше него самого не был виноват в том, что случилось с Лань Ванцзи одиннадцать лет назад. Покачав головой, он отхлебнул из бутылки. Отставил ее на пол, накрыл ладонью чужое плечо.
– Значит, нам надо.
– Хорошо, – кивнул Лань Ванцзи.
С неожиданной стремительностью он поднялся и двинулся в сторону шкафа.
– Ты куда?
Глупый вопрос. В свой тайник, конечно. Если не снайперка, оставшаяся в сумке, и не Бичэнь, за которым ему не надо было никуда ходить, – тогда что, патроны? Гранаты? Вэй Усянь на мгновение зажмурился и мысленно попросил ногу не подвести. Бойся своих желаний, усмехнулся изнутри мертвец. Не ты ли недавно мечтал отнимать оружие у пьяного друга?
Свесив ноги с кровати, он неловко задел бутылку, чудом успел подхватить ее за горлышко, едва не свалился. За это время Лань Ванцзи сдвинул в сторону сперва одежду, затем заднюю стенку шкафа и пропал в полумраке за ней. Оттуда пахло сандалом и убийственной решимостью.
– Возможно, ты никогда мне этого не простишь, – беззвучно проговорил Вэй Усянь. После секса, после того, что делал с ним Лань Ванцзи, по меридианам разошлось достаточно чужой силы, чтобы хватило на что-нибудь простое. По-прежнему стараясь не наступать всем весом на больную ногу, он тихо как мог дошел до двери спальни. Щелкнул нехитрым замком, закрывая ее. А затем приложил к скважине ладонь и заставил замок размякнуть, как сырая глина, растечься, навсегда застыть в новом бесформенном виде. Закончив с дверью, он собирался остатками сил таким же образом запечатать окно, но застыл посреди комнаты, когда Лань Ванцзи вышел с одним из крупных металлических кейсов. Вэй Усянь обреченно покосился на бутылку в руке. Не самое равное противостояние у них тут намечалось.
– Ты уверен? – Он кивнул на кейс, поднял глаза на Лань Ванцзи.
– Да.
– Это может подождать до завтра.
– Нет.
– Все, что ждало не один год, может подождать до завтра.
– Нет.
Оглушение бутылкой по затылку хорошо работало только в фильмах. Или у людей, способных менять ток чужой ци.
– Лань Чжань... – начал он. Но Лань Ванцзи ткнул ему в грудь кейс – с такой силой, что чуть не сбил с ног. И отобрал бутылку.
– Я уверен.
– Жаль, травы нет, – пробормотал Вэй Усянь, отступая на шаг. Припоминая, какими шальными от пары затяжек сделались светлые глаза, – перед тем, как Лань Ванцзи впервые его поцеловал. Он бы сам ни под какой дурью так тогда не смог. Он почти успешно убедил себя, что ему показалось, но потом случился побег из Неспящего по катакомбам, набитый хламом картонный ящик, обжигающая близость чужого дыхания…
Кейс оказался гораздо легче, чем думал Вэй Усянь. Хотя сколько должен был весить нитроглицерин. Еще шаг назад – и он уперся ногами в край кровати. С облегчением опустился, не сводя взгляда с Лань Ванцзи. Тот методично расправился с остатками вина и отставил бутылку на пол у окна, где стоял. Открыл одну из створок. Замер, глядя в сад, невозможно красивый. С золотистой спиной и холодным, освещенным луной лицом. Значит, грозу увело стороной и тучи снаружи разошлись. Ветер тщетно пытался приподнять влажные растрепавшиеся пряди и отыгрывался на тюле, трепал его от души. В комнату потянуло тяжелым соленым воздухом. Лань Ванцзи вдохнул полной грудью, прикрыв глаза. Медленно, словно все в себе расправляя. Тюль окутывал его наполовину, как белое крыло. Вэй Усянь сглотнул и беззвучно раскрыл кейс, заранее прикидывая, как бы удачнее засунуть под подушку содержимое, чтобы потом заболтать Лань Ванцзи до потери сознания. Обо всем серьезном они поговорят утром. Он извинится за дверь. Он...
Черный татуировочный аппарат с блестящей окантовкой напоминал маркер – узкий и продолговатый. Рядом лежал блок питания. Сменные иглы. Чернила разных цветов. Баночка с антисептиком. Защитная пленка. Все это плыло перед глазами, взрывало мозги – куда там какому-то нитроглицерину. Вэй Усянь вцепился в кейс одной рукой, другая судорожно смяла покрывало. Только теперь он по-настоящему понял, о чем Лань Сичэнь приезжал сюда поговорить. Хотелось смеяться и плакать одновременно. Хотелось обнять Лань Ванцзи, чтобы хрустнули кости. Было страшно к нему прикасаться.

– Он же совсем новый. Я не смогу на глаз… – еле слышно сказал Вэй Усянь, когда Лань Ванцзи опустился на кровать совсем рядом. Ладонь лежала на груди, указывая пальцами на ожог. Сама мысль о том, чтобы закрашивать пустоту от чужой семейной татуировки, была настолько кощунственной, что во рту пересохло.
– Тренируйся, – повел плечом Лань Ванцзи и развернулся к нему спиной.
Резной мышечный рельеф гипнотизировал, Вэй Усянь бездумно провожал пальцами трапецию и поднимался по впадине позвоночника к выпуклой лопатке. Здесь нельзя было рисовать что угодно, здесь нельзя было мельчить. Тени подсказывали, куда должен лечь хвост, как скрученное в кольца вытянутое туловище дракона охватит плечо, чтобы упереться усатой мордой в облако на груди, которого больше нет.
– Так нечестно, Лань Чжань, – проговорил он, почти касаясь губами прохладной кожи. – Я в свое время снабдил тебя ручкой.
– В нижнем ящике, – отозвался Лань Ванцзи после длинной паузы, словно для ответа ему потребовалось проснуться.
– Он будет большой, – предупредил Вэй Усянь. Стоило взяться за ручку – руки ожили, зашевелились отдельно от тела. От мозга. Как всегда, когда он рисовал что-то по-настоящему личное, это шло из глубины. Раньше казалось, из средоточия. Но теперь он точно знал, что колодец, откуда с детства всплывали самые дикие образы, гораздо глубже, с серой глиной на дне, каждая крупица которой – крошечный эмбрион чьего-то сна. – Сегодня я просто намечу. И если понравится, забью самый кончик хвоста, просто чтобы начать. Все остальное я хочу делать при нормальном свете, никуда не торопясь. Сперва еще надо посмотреть, что у тебя тут за чернила.
У тебя будет самый красивый дракон в Гонконге, улыбнулся Вэй Усянь.
Кобальтово-грозовой по контуру, с небесно-голубой чешуей. Дышащий всякий раз, когда ты поводишь плечом. С длинной кисточкой на хвосте и мощными когтистыми лапами. Его не нужно даже выдумывать, хватает смотреть на тебя из-под полуприкрытых век и прорисовывать на коже то, что просится из-под нее само. Это пробирает до дрожи, до чего естественно ложатся линии, как твердо держит аппарат рука. Как незаметно он оказался в пальцах вместо ручки. Как спокойно ты сидишь. Проверить бы, а дышишь ли ты вообще, но руки заняты, они принимают роды. Контуры твоего дракона сгущаются из шуршащей тьмы за окном, чем плотнее он проступает на тебе, тем тише и серее становится небо. От вас обоих невозможно оторваться, не хочется отрываться никогда. Следующие дни породят новое небо, новые ночи, новую чешую на неподвижной лопатке. И когда он наконец вылупится из-под кожи – весь, до последнего волоска – придёт время посмотреть друг другу в глаза и понять, одна ли у нас дорога.

Тряхнув головой, Вэй Усянь очнулся. В том, что он нечаянно пропустил сквозь себя, было что-то донельзя фатальное и одновременно легкое, похожее на мелкий дождь, который сыпался сквозь первые солнечные лучи. Время превратилось в песок и стремительно убегало сквозь пальцы. Он осмотрел законченный контур и не нашёл ни одного изъяна. Кожа не кровила, она лечила себя сама. Значит, будет выталкивать чернила, улыбнулся Вэй Усянь, на Пристани он не раз такое видел. Все, кто не старался себя сдерживать, – перебивали татуировку по несколько раз. Если, конечно, за дело не брался старый мастер вроде Одноглазого Мо. Такие, как он, умели вживлять тушь под кожу до того прочно, что ничто ее потом не брало.
Из-за окна пронзительно крикнула чайка. Лань Ванцзи шевельнул рукой, но так и не проснулся. Заклеив пленкой силуэт дракона, Вэй Усянь осторожно придержал чужие волосы, снял с них тонкую резинку. Зарылся лицом в тёплый растрёпанный затылок и понял, что рискует вырубиться раньше, чем уберёт с кровати инструменты. Будет неудобно, если кто-то из них проснётся со стояком. Что-то может сломаться.
Будет как-то, прошептал он. И, мягко потянув за плечи, уложил Лань Ванцзи на подушку. Как тот только рассчитал, где сесть? Возможно, это был отработанный годами навык – выпив лишнего, отдаваться интуиции. От последней мысли кольнуло жгучей ревностью. Вэй Усянь замер, ошалевший, рассматривая глубоко спящего Лань Ванцзи – и мутный осадок, поднимающийся внутри от осознания, что где-то в других местах тот пил с кем-то другим. Зарубить себе на носу: так нельзя, так не делается с людьми, с которыми ты хочешь быть настолько близким, что даже кожа кажется лишней одеждой. Полюбить человека настолько же просто, сонно подумал он, укладываясь рядом с Лань Ванцзи, натягивая на них покрывало, вжимаясь голой кожей в жесткую ткань чужих штанов, – как нырнуть с обрыва в призывно покачивающееся пенное море, весь вопрос в том, что делать дальше.
У Вэй Усяня по-прежнему не было ответа.

Chapter Text

– Неделю назад он труп, теперь он устраивает пляски на весь мир. – Мастер Церемоний отвернулся от телевизора. Растрепанного Вэй Усяня сменили кадры палаточного городка. – И на весь мир угрожает тебе беспределом.
Если бы цветы сливы на шелковом свитке, висящем за его спиной, были настоящими, они бы уже наверняка съежились и почернели. Сычжуй всерьез беспокоился за заварку в чайнике.
На безмятежном лице Хозяина Горы не дрогнул ни один мускул.
– Вряд ли мир с тобой согласится, – возразил он, отставив на край низкого столика пустую пиалу. – Все решат, что он говорил об угрозе от красных. Полагаю, именно за это его сейчас и крутят по БиБиСи. Неплохой ракурс, кстати, ни единой татуировки не видно.
Сычжуй шагнул вперед и сосредоточился на том, чтобы медный чайник стал продолжением рук. Он все еще не понимал, чем заслужил честь присутствовать на этой беседе, обычно при учителе в гостиной или в беседке на крыше оставался кто-то постарше. Струя из длинного носика пошла ровно, все было хорошо почти до самого конца, а потом Мастер Церемоний снова заговорил, и Сычжуй не сумел вовремя остановиться.
На стол не пролилось ни капли, но пиала оказалась наполнена до самых, самых краев.
– Лотосы по-прежнему никуда не делись. Три машины. Двенадцать человек. Я тебе с самого начала говорил, все это на руку Змею. Теперь они ждут, у кого из пионов сорвет крышу после такого... – Учитель ядовито хмыкнул, огладив бородку: – теледебюта.
Сычжуй мучительно перебирал способы загладить оплошность. Все они требовали вмешательства, что прямо противоречило его роли – быть тенью в пяти футах за спиной. Неслышным, как самый легкий ветер. Сосредоточенным, как рысь перед броском. С этим получалось хуже всего с самого утра, и дело было совсем не в протестах.
– Ты ему льстишь.
Мягкий голос струился по освещенной свечами комнате как сытая, добродушная змея. Предотвратить то, что из-за невнимательности Сычжуя Хозяину Горы сейчас придется разлить чай, – было решительно невозможно.
Ладонь коснулась пиалы и задержалась у ободка. Сычжуй беззвучно сглотнул.
Занятый нелегким разговором и всеми проблемами в городе, всеми проблемами далеко за пределами Гонконга – Лань Сичэнь даже такой мелочи не упускал из виду.
Он испарял излишки воды, вот что он делал.
Бесконечная благодарность огнем прилила к щекам.
– Я далек от мысли, что публичное выступление Вэй Усяня было согласовано с Пристанью, – продолжил Хозяин Горы после небольшой паузы. – Но перед тем, как сюда ехать, я попросил Гуанъяо донести до всех, кто понимает человеческую речь, что сегодня на Острове не ждут гостей с Коулуна.
– Тогда с чего бы машинам лотосов его охранять?
Отставив чайник на подставку, Сычжуй снова шагнул вперед и поклонился, сложив руки перед грудью. Последнее, что он успел увидеть – удивленно приподнятые брови Мастера Церемоний.
– Этот ничтожный нижайше просит прощения, – проговорил Сычжуй, не отрывая взгляд от пола. – Лотосы охраняют там не Вэй Усяня.
Надо было сразу сказать главное, выругал он себя. Теперь Мастер Церемоний прикажет убираться и еще несколько лет не позовет разливать чай на важных разговорах. Тень не слышит слов. Тень ни при каких обстоятельствах не вмешивается.
– А кого?
За обманчивой легкостью вопроса, в голосе Хозяина Горы звучала абсолютная уверенность, что он получит свой ответ. Учитель промолчал. Это был либо хороший знак, либо крайне скверный.
– Там внутри, на баррикадах, Джеки Мо, внук Одноглазого. Он учится в университете и с самого начала крутился среди активистов. Со всем уважением к тем, кто приписывает Вэй Усяню разнообразные способности в прошлом… сейчас он бы не смог, лишенный средоточия, защитить улицу одновременно с двух сторон. Рассматривая половицы, Сычжуй заранее смирился с тем, что весь завтрашний день проведет в тренировках и медитации. И хорошо, если только завтрашний. Две нерушимых основы, на которых стояла вся семья Гусу Лань, еще какое-то время хранили молчание.
– Трезвая позиционная оценка, источники информации на чужом поле, смелость донести все это вовремя. И чудесный дунтинский чай. Я не могу сказать, что удивлен, никто не ждал бы меньшего от твоего приемного сына.
Сычжуй полгода учился их настаивать до правильного сладковатого вкуса и не крепче, зеленые пушистые спирали “изумрудных улиток весны”. Но после того, как он чуть не оплошал, похвала звучала вдвойне незаслуженно. “Вовремя” было бы сообщить обо всем учителю до начала этой встречи. Но Сычжуй тогда не знал о машинах лотосов. И последние новости с Вэй Усянем в главной роли он впервые увидел, когда закончил заниматься – на несколько часов позже всего Гонконга. Это все равно его не извиняло, но в присутствии Хозяина Горы учитель не стал указывать на очевидное. Сычжую было приказано налить всем чаю – и себе тоже, – присесть к столу, рассказать о Джеки Мо подробнее. Хотя с того самого дня, как они познакомились в библиотеке, Сычжуй не сомневался, что рано или поздно так случится, никакой радости он не испытал. Наоборот, внутри еще сильнее засквозило. Это не предательство, успокоил себя Сычжуй. Ничего личного Мо Пин все равно ни за что бы ему не доверил.
Старшие слушали, не задавая вопросов. Только один раз с ощутимым смыслом переглянулись – когда Сычжуй уточнил, что Джеки из тех лотосов, у которых средоточия нет.
– И тебе по-прежнему неясно, кто укрывал Вэй Усяня, – усмехнулся Мастер Церемоний. Хозяин Горы качнул головой, огладил и без того безупречно лежащий манжет рубашки.
– Цзян Ваньинь не тот игрок, которого я ищу. Какую бы роль он ни исполнял в чужой партии.
Молчание затянулось.
– Я бы мог сходить туда, на протесты, – осторожно предложил Сычжуй. – Найти его, узнать об их планах.
Задумчивые глаза цвета настоявшегося дунтинского чая подхватили его взгляд раньше, чем Сычжуй успел потупиться. Подержали и отпустили.
– Их планы очевидны, – сказал Лань Сичэнь. – Они хотят собрать столько людей, чтобы метрополия не смогла отвернуться. Это придумал не внук Одноглазого Мо, студентов несколько лет накручивал покойный губернатор. До сегодняшнего вечера идея Роберта казалась мне безумной. Но после нападения на них, после того, что вытворил Вэй Усянь, полиция теперь обречена их охранять. Сколько там уже собралось по вашим оценкам?
– Час назад было тысяч пятьдесят, – хмуро сказал Мастер Церемоний. – Но они продолжают приходить.
– Значит знать, что происходит внутри, нам понадобится не раньше следующего вечера, когда там возникнут лидеры. Дети, которые всем заправляют, могут попросту испугаться того, что вокруг наросло.
– За ними присматривают. – Учитель вложил в обращенный на Сычжуя взгляд глубокое недоумение, как тому вообще могло прийти в голову, что такие вещи на Острове могут быть оставлены на самотек. – Но пользу ты, пожалуй, можешь принести. Езжай в Глубины, тебя встретят в гараже. Отдадут ужин, объяснят, куда развозить.
Стало ясно, почему его сюда позвали. Не было особой разницы, кто подавал бы чай поначалу, большая часть этого разговора попросту не предназначалась для чужих ушей. Сычжуй откланялся, подлил им еще, подставил жаровню с чайником поближе к Мастеру Церемоний. Он старался не прислушиваться к тому, как ловко, подхватив тему молодежи, учитель перевел разговор на школу. Знание о ней просачивалось к Сычжую, как сырость зимой – незаметно, но неумолимо. Из оговорок учителя, из шепотков в тире. В новую школу-интернат, гораздо более закрытую, чем колледж святого Павла, Хозяин Горы планировал со следующего года отправлять детей, способных сформировать средоточие. До того, как они станут прислуживать старшим на рынках, перекрестках, при ресторанах и игорных домах. Это несколько последних лет называлось одним шершавым словом “реформа”. Как исторический отказ семьи от мечей в середине прошлого века. Наверняка на Острове были люди, которым она нравилась, просто Сычжуй рос в другом месте.
А Лань Ванцзи, когда Сычжуй спросил, что тот думает о “реформе”, чему будут учить детей в новом интернате, а главное, кто, – дернул бровью и сказал: это внутреннее дело семьи. Стало очень обидно, но не так за себя, как за него.

– Возьми скутер, в гараже должен был оставаться, – окликнул уже на выходе Мастер Церемоний.
Инструкция показалась странной, но несмотря на дождь, Сычжуй не посмел ослушаться. Просто надел куртку поплотнее и не стал опускать щиток шлема. Остров был взъерошен, обычно по пятницам здесь вели себя совсем по-другому. В большинстве баров, мимо которых он проезжал, работали телевизоры. Их останавливались посмотреть и прохожие. Как во время скачек, но везде показывали новости. Британский БиБиСи, местный ТВВ, американский СиЭнЭн. Плохо, что Вэй Усянь примазался к протестам, нахмурился Сычжуй, притормозив на светофоре. Теперь стоит полиции заявить публично о том, что он в розыске…
Мысль укусила себя за хвост.
Станет ли полиция это делать без ведома Хозяина Горы?
И если вдруг станет – что это будет для всех означать?
Однажды, пару лет назад, Лань Ванцзи, терпеливо выслушав сбивчивый рассказ о последней школьной склоке, из-за которой Сычжуй на две недели оказался прикован к жесткому расписанию домашних тренировок, сказал: в людях невозможно обмануться, если веришь своим ушам, а не тому, что хочешь слышать.
Мысль поперхнулась хвостом и подавилась.
С виду Лань Сичэнь сегодня, в отличие от учителя, одобрял протесты. Это было логично. Они помогали затормозить вредный для всех тайных обществ Гонконга закон. Но настолько ли сильно Хозяин Горы одобрял Вэй Усяня? Всякий раз это имя звучало с подчеркнутой отстраненностью. Словно перед тем, как его произнести, Лань Сичэнь надевал хирургические перчатки. От этого сквозило гораздо большей опасностью, чем от едкого тона Мастера Церемоний.

Порыв ветра швырнул в лицо пригоршню воды и выдернул Сычжуя из задумчивого оцепенения. Странно, что вчера, под солнцем, на площади Статуй никто не собрался, а стоило погоде испортиться, они повалили, будто назло. На подъезде к Глубинам он наконец осознал правоту учителя: со стороны паромной переправы вдоль набережной по Лунво-роуд тянулся нескончаемый человеческий поток. Проехать в окрестности офиса Синьхуа на машине было невозможно. Где-то там за баррикадами оставался Джеки Мо, где-то там – не разочаруйся он накануне во всем их движении – мог бы находиться и сам Сычжуй. При учителе он опасался заговаривать вслух о том, что “реформа” кажется ему самым потрясающим, что могло бы произойти с их семьей. Остаться на площади вчера или улизнуть туда сегодня днем – было бы взрослым выбором. Ответом на дилемму, которую поставил перед ним Лань Ванцзи. Он бы с радостью оказался среди студентов, когда им пришли угрожать чужаки с кастетами... но пока все это происходило, Сычжуй сперва занимался историей, потом медитировал, все по расписанию. А Вэй Усянь, от души потешавшийся над друзьями Джеки, почему-то возник в том месте, где требовалась помощь. А потом умудрился так позвать город, что город взял и отозвался. Теперь к Синьхуа шли все, кому не спалось, кому хотелось приключений, кому некуда было деть тревогу, кому нужно было о ком-то позаботиться. Глядя, как незнакомые люди подбадривают друг друга окриками, жестами и даже просто взглядами, Сычжуй все глубже проникался ощущением, что он безнадежно опоздал на последний паром.

К счастью, предупрежденный Мастером Церемоний охранник в гараже надежно занял его голову объяснениями, куда надо развозить ужин. Поверх неброской черной куртки Сычжуй, повинуясь чужой команде, натянул ярко-зеленую ветровку курьера. Густо пахнущие горячей пиццей картонные коробки в двух плотных термосумках ему помогли привязать к багажнику скутера. Пробираясь сквозь плотную толпу, которая заняла несколько кварталов, выруливая на обочины, где наблюдатели от Гусу Лань то сидели в машинах, то резались в маджонг под чьим-то козырьком, он сбился со счета полицейских машин на пятом десятке. Копы провожали его завистливыми глазами, кому-то в отличие от них повезло с доставкой горячей еды. Чужаков Сычжуй тоже отмечал: их было примерно столько же, сколько и копов, разбросанные мелкими группами хмурые парни отирались на перекрестках и вроде как ничем особым не занимались. Переминались с ноги на ногу, курили, лузгали фисташки, запивая дешевым пивом. Метро было закрыто, ночные паромы – заняты теми, кто посмотрел новости… похоже, они оказались намертво заперты в центре Острова, потому что опасались соваться на причалы, где толпа сомкнулась бы вокруг и еще чего доброго скинула бы их в море. Наверняка кто-то караулил там, дожидаясь, пока прибывающих людей станет меньше. На наблюдателей они совсем не обращали внимания, как будто принимая за наполовину своих. Это показалось Сычжую настолько странным, что выгрузив предпоследнюю коробку, он отъехал недалеко, а потом остановился, присел у колеса скутера и выждал какое-то время. Наблюдатели с удовольствием ели слегка остывшую пиццу, чужаки топтались, люди проходили мимо – до Синьхуа еще оставалось кварталов пять, в конце улицы маячил край разросшегося палаточного городка. Многие несли полиэтиленовые пакеты и сумки, из которых торчали термосы, вода, завернутые в тряпки кастрюли, зонтики. Поток был спокойный, но такой мощный, что снова захотелось идти за ними. Вот чего на самом деле боялись пришлые бандиты, даже если чувствовали это как-то по-своему. Еще они временами поглядывали на деловито расправляющуюся с пиццей троицу, которая оккупировала пластиковый столик рядом с наглухо закрытым магазином. Как будто меряли по ним, не слишком ли здесь опасно, не отдавая себе отчета, что главная опасность заключается как раз в них.
Сычжуй понял, что знает ответ.
Чужаков направил сюда кто-то похожий. Кто-то покрупнее. Змееголовый.
Вот почему Мастер Церемоний с самого начала относился к ним так серьезно.

Последнюю коробку Сычжую велели завезти в квартиру на перекрестке Ванчай-роуд и Джонстон-роуд, весь его маршрут проложили, огибая палаточный лагерь по очень широкому кругу. Подъезжая к старому шестиэтажному дому, он заметил у самого подъезда еще одну группу в кожаных куртках и спортивных штанах. Дождь почти стих, поэтому щиток шлема Сычжуй решил опустить. Парни были промокшие и злые. И наверняка голодные. Пусть лучше не видят, сколько ему лет.
Они обступили подъезд, явно поджидали кого-то. Но кто бы ни скрывался внутри, угрозы от них уже не было: Ванчай-роуд тоже превратилась в пешеходную, несколько ребят забрались на столбы, с которых свисали светофоры, и пристраивали над улицей длиннющий плакат, на котором мозолившая глаза по всем окрестностям красная надпись “нет коррупции” была перечеркнута символическим изображением оскорбительно выставленного вверх среднего пальца, пара лишних черт превратили ее в “нет экстрадиции”. Если с ними до сих пор ничего не случилось, чужаки окончательно потеряли запал и топтались здесь просто по инерции.
Сычжуй уже почти прошел мимо них и открыл дверь подъезда, когда к сумке потянулась рука.
– Ты далеко, братишка? – спросил один.
Остальные тут же включились:
– Тут люди тоже есть хотят.
– Давай мы у тебя купим.
– Почем продаешь?
Лань Ванцзи на его месте уже бил бы в челюсть “рюгером”. Без замаха, но все равно дробя кость.
Или нет.
В этом до сих пор была самая большая беда Сычжуя. Он с детства не понимал, когда уже пришло время применять силу, а когда еще рано. Он не ввязывался в драки, его в них вносило – без выбора что-то изменить, без возможности выбрать тактику и место получше. Его удары не были демонстрацией силы, не уставал повторять учитель, его удары были следствием слабости.
– Давайте честно поделим, ребята, – пробормотал он, раскрывая сумку на плече.
А потом выхватил оттуда коробку, оставляя сумку у них в руках, и метнулся на лестницу в надежде, что там выше нет никакой решетки.
Кто-то ввалился в подъезд за ним, но стоило опередить их на пролет, преимущество теперь было на стороне Сычжуя. Он до сих пор не понимал, на что оно годится, но вряд ли стоило светить, в какую квартиру предназначена доставка. Поэтому добежав до своего, четвертого этажа, он развернулся, принял стойку и стал ждать, пока они, отставшие на пару пролетов, добегут.
Совсем рядом щелкнула дверь и сделалось светлее, из-за спины повеяло запахом свежесваренного кофе.
– А вот и доставка, – добродушно сказал мужчина лет сорока с седыми висками. – Заходи давай.
Сычжуй вздохнул и зашел. Что ему еще оставалось. По дверь с обратной стороны пару раз от души грохнули.
– Алло, полиция? – громко сказал мужчина и назвал свой адрес.
Больше никто не стучал.
– Что случилось? – В коридоре показалась коротко стриженная девчонка с толстой кружкой в руке. Может, и дочка, но тогда неудачная, средоточия у нее не было.
– Вот, ужин наконец доехал, – по-отечески улыбнулся ей мужчина. Теперь его наконец вышло рассмотреть при свете, и Сычжуй прикусил губу. Надо же было так влететь на глазах у одного из самых доверенных людей Мастера Церемоний, которого пропускали к учителю в любое время, когда бы тот ни пришел.
– А те? – Она кивнула на дверь. Окинула сочувственным взглядом Сычжуя. – Вам досталось, да?
– Ничего страшного, – пробормотал он, снимая шлем. Это было еще одним неудачным решением в цепочке неудачных решений, теперь все видели, как он залился краской.
– Бедный! – Ее глаза расширились. Сычжуй вздохнул, это выглядело почти обидным, но после того, как он сам умудрился влипнуть на ровном месте... – Как же ты выйдешь теперь? Мистер То, его нельзя отпускать одного. Как тебя зовут? Я Мика.
– Прошу меня простить, мистер То, – проговорил Сычжуй в надежде, что тот поймет его правильно.
Не слушая никаких отговорок, мистер То заставил разуться, стащить промокшую курьерскую куртку и зайти на просторную кухню. Поджав колени к груди и уложив на них голову, там дремала еще одна девочка, ровесница Сычжуя с виду. Запах разбудил и ее, подогретая в микроволновке пицца исчезала на глазах. Из комнаты раздался детский плач, потом показалась женщина лет сорока, укачивавшая ребенка. Все стали наперебой извиняться и благодарить ее за гостеприимство. Оказалась, она бывшая соседка мистера То, полтора года как вдова. Приютила их, когда стало ясно, что спокойно пройти дальше не получится. Девочки жались друг к дружке и украдкой держались за руки. Мистер То нянчился с ребенком, как со своим – добродушно и искренне, одновременно успокаивая их: скоро, мол, Джеки должен позвонить. Потом все наперебой стали объяснять уже Сычжую, что Джеки Мо – отличный парень с инженерного факультета, он там круто заправляет сейчас на баррикадах вместе со старшекурсником Сэнди, обещал прислать сюда ребят, которые отведут их к паромам.
– Очень странно с его родственником получилось, который там все обустроить помог, – продолжил дальше мистер То, когда женщина унесла укладывать притихшего ребенка. – Говорят, за ним прямо туда полиция пришла, то ли снимать свидетельские показания о нападении, то ли на кого-то он показался им похож. Как же его, Мо…
– Сюаньюй, – подсказала Мика.
И Сычжуй еще немного послушал о том, как они вместе с Мо Сюаньюем угнали грузовик, чтобы помочь забаррикадировать улицу. Подружка косилась на Мику с восторгом, мистер То, посмеиваясь, курил в форточку. Вот бы когда-нибудь научиться так разговаривать при посторонних, подумал Сычжуй. Вроде ничего особого не говорить, и одновременно все рассказать, наполовину вообще чужими словами. Потом у мистера То действительно зазвонил телефон, и он как бы невзначай подхватил коробку с пиццей, отнести в мусорный ящик за дверью, чтобы не загромождать тут хозяйке все. Сычжуй сидел почти у самого выхода, поэтому успел заметить в отражении зеркала в прихожей, как мистер То засунул руку под плотную бумагу, на которой лежала пицца, и достал оттуда плоский целлофановый пакет с ладонь размером. Их взгляды в зеркале пересеклись, мистер То подмигнул, уже отвечая на телефонный звонок.
– Ребята говорят, можно спускаться, – объявил он, и девочки засуетились, стали убирать со стола.
– Лучше оставь куртку здесь, если ты на сегодня закончил, – предложил мистер То.
Спорить Сычжуй не стал. Он все еще переваривал понимание, что припасами, которые он развозил, оказалась вовсе не еда.

Амулет мелькнул в ладони мистера То вскоре после того, как они вышли из подъезда. Блеклая рисовая бумага с ладонь размером, черные чернила, рассмотреть начертание Сычжуй не успел. Парней в кожанках у подъезда довольно добродушно задирали студенты, вокруг собралось уже под сотню человек. Те ощутимо крысились и непонятно, чем бы все здесь закончилось, если бы не мистер То. С кем-то он поздоровался, кому-то улыбнулся. Ребята, не обижайтесь, сказал одному из северян. Я же вижу, вы не местные, застряли тут. Хотите, проводим? Кто-то из толпы выкрикнул, что проводить их надо в полицию, мистер То немедленно за них вступился. В какую, сказал он, полицию – в два часа ночи, вы в своем уме? Что они вам сделали? Тогда-то он и похлопал парня в черной шапочке по спине. Едва коснувшись куртки, бумага превратилась в пыль.
– Что, не видел раньше Ока Желтого Дракона? – тихо спросил мистер То, когда они, благополучно передав Мику с подружкой ребятам, остались одни.
Вот как отлично Сычжую удавалось владеть лицом.
Он вздохнул и мотнул головой.
– Старое средство выследить неверную жену. Парные амулеты, теперь ему не уйти, даже если разденется. – Мистер То похлопал себя по нагрудному карману рубашки. – Мы сто лет таким не пользовались... но у этого жлобья даже машин нет, чтобы жучок нормально прицепить. Так чище. – Он улыбнулся. – И если кто-то заметит следы, рисовали их на Коулуне. Просто не зная, для кого. Твой приемный отец начал отправлять людей с заказами еще с зимы. Так, один за другим, и набили небольшой арсенальчик.
– Вы ждете, пока с ними встретится тот, кто их сюда послал, – догадался Сычжуй.
Добродушная улыбка вроде и доходила до глаз... но не совсем так, как это было на кухне.
– Мы ждем приказа, – ответил мистер То.

Отражения неоновых вывесок в мокром асфальте сплетались со светом от фонарей в густую слепящую сеть, ветер гнал по небу сизые облака, трепал пальмы и светофоры. Вернувшись к Глубинам, Сычжуй осознал, что Хеннесси-роуд за это время тоже стала почти пешеходной до самого центра. Еще немного, и палатки появятся прямо на площади Статуй. Почему нет, ведь именно здесь стоит законодательный совет. Сердце сковала тревога за Лань Ванцзи. Сычжуй слишком хорошо помнил, как он смотрел на этого человека... но помочь ему было так же невозможно, как исправить вечернюю оплошность с чаем. По-прежнему ощущая себя причастным к чему-то чужому и очень личному, Сычжуй даже внутри себя опасался называть это словами.
Что-то по-прежнему сгущалось. Что-то огромное и непоправимое.
Остановившись на Вестерн-стрит за перекресток до дома, он снял перчатку и потер правую ладонь. Ее снова едва ощутимо покалывало, но никакого необычного тока ци Сычжуй не заметил. Это застряло в груди вчера, с упокоенной вороны. С самого слова “упокоить”, которое никто при нем не употреблял раньше, которое откуда-то возникло само и пугало не меньше, чем мертвое, но шевелящееся существо. Возможно, следовало рассказать учителю, но тогда пришлось бы рассказывать обо всем остальном, о чем Сычжуй накануне умолчал.
Мимо на полной скорости проехали две машины с тонированными стеклами, обдав его водой из глубокой лужи. Затормозили у дома Мастера Церемоний. Сычжуй засунул руку в карман, нащупал на телефоне кнопку быстрого вызова. Но двери открылись изнутри, на пороге подъезда показался сам учитель. С заднего сидения второй машины к нему вышел сухопарый, седой старик, гулко зацокал тросточкой. Они обнялись – не крепко, скорее присматриваясь друг к другу. Мастер Церемоний приглашающе махнул рукой и первым скрылся в подъезде, гость последовал за ним. Как только закрылась дверь, из машин выбрались трое в кожаных пиджаках, расправили плечи, закурили. Один из них обернулся на Сычжуя, и тот поспешно завел мотор, свернул на перекрестке, чтобы объехать здание. На углу, неподалеку от неприметного бурого роллета, который закрывал въезд в гараж, стояли Фил с Тенью. Самые молодые из снайперской команды Мастера Церемоний, оттого наверное и не в центре событий, как остальные. Сычжуй снял шлем, показывая лицо, хотя они и так его уже наверняка опознали. Любого человека можно было опознать по средоточию, снайперов такому специально учили. Возможно, в будущем интернате станут делать то же самое, просто без лишнего криминала... хотя Сычжуй плохо понимал, как без лишнего криминала удаются люди вроде мистера То. Где такому, кроме как на улице, можно было научиться?
– Там... – осторожно начал он, кивнув за угол.
Тень хмыкнул.
– Пацаны Сонного? Ну пойдем, поздороваемся.
Лениво поправив галстук, Фил покачал головой.
– Рано еще. Пусть помаринуются.
– Раньше начнем, быстрее напоим. О, а хочешь с нами?
Самые молодые означало еще самые безобидные с точки зрения посторонних. Зря Сычжуй усомнился в том, что Мастер Церемоний, расставляя людей, не учел их особенностей. В его команде балласту попросту не было места.
– Не уверен, что мне стоит пить, – улыбнулся он. – Мне еще надо доложиться.
– Если ничего срочного, до завтра его лучше не беспокоить. – Смешливость стекла из голоса Тени так же легко, как лишняя вода с непромокаемой куртки Сычжуя. – Они там с Сонным надолго.
– Оставайся, если интересно. – Фил подмигнул, его вытянутому холодному лицу это совсем не шло. В отличие от невзрачного Тени, которому хотелось верить, что бы он ни говорил, от Фила всегда отдавало двойным дном. Будто даже держа обе руки на виду, он прятал за спиной третью. Теперь по-настоящему стало интересно, как они такой компанией собираются разводить подручных тестя Цзинь Гуаньяо. И самую каплю лестно, что его позвали ко взрослым.
Сычжуй запоздало отметил, что снова машинально трет правую ладонь.
– Давай, заводи скутер и минут через двадцать приходи на третий этаж, в восемнадцатую квартиру, если не передумаешь. Только бутылку бренди из бара прихвати и не удивляйся, что получишь за нее деньги. – Тень хлопнул его по плечу.
– Да не пойдут они туда, – поморщился Фил. – Слишком дрессированные. В лучшем случае в гостиную наверху, но это будет перебором.
– Моей фляжки всем хватит на пару глотков. – Тень погонял слюну от щеки к щеке с бесстрастным видом, сплюнул клейкий комок. – Не по трезвяку же их раскручивать.
– В общем, найдешь нас, если захочешь, – флегматично подытожил Фил.
И пошел догонять Тень, который уже заворачивал за угол. Сколько Сычжуй их помнил, они всегда работали парой. За это, кажется, Тень так и прозвали. Когда-то давно они дружили с покойным отцом Цзинъи, и хотя потом разошлись в разные стороны, оба души не чаяли в мелком, как и Алекс. Все они как будто ждали, пока он подрастет, чтобы, скинувшись памятью, заполнить пустоту, оставшуюся от умершей вскоре после родов матери и погибшего вдали от дома отца.

Еще никогда в жизни Сычжуй не бросал скутер в гараже так быстро, куртку он сорвал с себя прямо в лифте, рассудив, что сперва стоит переодеться, иначе гости могли не понять. Но когда лифт доехал до двадцатого этажа, целиком перестроенного под пентхаус Мастера Церемоний, – Сычжуй сглотнул и нажал кнопку “0”. Он мял куртку в руках под мерное поскрипывание тросов и жужжание мотора. Он убеждал себя: показалось. Там просто было темно. А мысли о Цзинъи не отпускали просто потому, что до этого встретились Фил с Тенью.
Он точно знал, что не ошибся, стоило выйти из лифта. Но все равно трижды обошел гараж. Мало ли. Может Цзинъи просто бросил велосипед где-то с другой стороны. Может, тот свалился сам, поставленный слишком небрежно, и угодил под колеса одной из машин.
Он наклонился у бронированного внедорожника, а потом еще два раза – у седанов – чтобы убедиться наверняка. Он даже вышел из лифта на первом этаже – вдруг Цзинъи еще после школы по какой-то причине решил не спускаться в гараж и оставил велосипед в коридоре, а потом был за что-то наказан и не уехал дальше гулять, как собирался.
Велосипед мог просто остаться в школе, сказал себе Сычжуй.
И снова поднялся на двадцатый этаж.

У дверей в гостиную стоял один из давних подручных учителя, Шэн. Но света оттуда видно не было. Значит, Мастер Церемоний с гостем сидели на открытой крыше, в саду. Сычжуй тихо поздоровался, ушел по коридору – не быстро, не медленно, а как сам себя настроил, пока ехал лифт: будто его ногами шел Лань Ванцзи. Размеренно, проживая каждый шаг, как последний. Все, что произошло – уже произошло. Всего, что не случилось – еще не случилось. Он приоткрыл дверь в комнату Цзинъи и сразу все понял. Но тем не менее прошел, не зажигая свет, приподнял одеяло со старательно сложенного валика одежды. Разумеется, Цзинъи сам еще не чувствовал тока чужой ци, это и взрослые умели далеко не все. Но в доме Мастера Церемоний такая уловка сработала бы до первого, кто сюда заглянул. Значит, он не планировал этого побега загодя, иначе ни за что не решился бы. Или не стал бы тратить время на идиотскую маскировку. Скорее всего, сорвался после звонка или сообщения. Сычжуй развесил одежду на стуле, разгладил одеяло, осмотрелся в комнате, заглянул в шкаф. Теперь он точно знал, что мелкий тепло оделся, забрал школьный рюкзак с учебниками – то есть не планировал появляться здесь до утра. Возможно, он подслушал чужие разговоры и убедился, что к завтраку Мастер Церемоний не выйдет. Сычжуй повертел телефон в руке, прикусил губу и вернул его в карман. Закладывать Цзинъи учителю было еще менее приятно, чем рассказывать о Джеки Мо, но мелкий идиот не оставил другого выбора. Нашел ночь для приключений из всех возможных ночей...
– Я с докладом, – сказал Сычжуй, вернувшись в гостиную. Шэну этого хватило, чтобы сместиться в сторону. Каждый шаг по лестнице из гостиной к раздвижным дверям, ведущим на крышу, вместо спокойствия был забит чехардой лихорадочных мыслей. На побег Цзинъи наверняка подбил золотой племянник. У которого, вполне вероятно, до сих пор был револьвер. И вряд ли они собирались заниматься чем-то иным, раз Вэй Усянь на весь город сообщил, где его искать… да Сычжуй мог случайно наткнуться на них, пока развозил амулеты. Возможно, оглядывайся он чуть внимательнее…
Этого не случилось бы, вздохнул он уже у дверей в сад, расскажи он обо всем вчера. Мелкие недоговорки плодят крупные неприятности. По узкой каменной дорожке Сычжуй прошел вдоль пруда с лилиями и неторопливыми рыбами, скользившими по дну, миновал вереницу карликовых сосен в продолговатых кадках. Запах города терялся в зелени, негромкому разговору в чайном домике ничто не мешало. Сычжуй надеялся, что Мастер Церемоний по обыкновению сидит лицом к тропинке, так и вышло. Он старался поймать взгляд учителя, точно зная, что с момента, как он здесь появился – тому известно о его приходе. Но Мастер Церемоний не сводил глаз с собеседника, чей седой затылок замер каменным изваянием в свете низких напольных ламп.
– Чужаки мешают всем, особенно дикие. Тому, кто направил их на Остров, стоило подумать дважды, – донесся до Сычжуя хрипловатый, но твердый голос гостя. – Тебе не о чем беспокоиться, Цижэнь, я спрошу у людей на севере, кто этим занимается. Но раз уж речь пошла о слухах, то возможно, ты тоже сможешь мне помочь. Тебе неизвестно, кто распускает сплетни о том, что я собираюсь обойти зятя на выборах?
Учитель огладил бородку, позволив улыбке мелькнуть в уголках рта.
– А ты не собираешься, Сонный?
– Это отдельный разговор. И я не стал бы связывать его с твоей просьбой...
Постучав себя по колену, учитель смахнул в сторону невидимую пыль. Это недвусмысленно означало, что Сычжую следует уходить. Таким жестом Мастер Церемоний всегда отсылал посторонних.
Звук голосов терялся в шелесте зелени, тихом журчании воды, нахлынувшей тревоге от неспособности снова решить, нужно ли ослушаться чужой воли или проще пустить все на самотек.
Сычжуй вышел из сада, обессиленно опустился на ступеньки и позвонил Лань Ванцзи. Он прождал, пока гудки сменились тишиной, и набрал номер еще раз – с тем же результатом.
Потом он позвонил Алексу.
– Что у вас происходит? – спросил тот после первого же гудка. – Не могу дозвониться до Ванцзи.
– Я тоже, – отозвался Сычжуй. – Ты... видел новости?
– Я на Тайване. Жду самолета. Ты у него?
– Нет, я дома. Я...
– Ты давно его видел?
Он беспокоится из-за Вэй Усяня, кивнул себе Сычжуй, растирая правую ладонь о колено. Он с самого начала беспокоился из-за Вэй Усяня и не зря…
– У нас в доме был Хозяин Горы. Они с учителем обсуждали протесты. И Вэй Усяня. Но про Лань Ванцзи они не говорили. Я не знаю, где он, и не знаю, что делать. Цзинъи сбежал.
За несколько мгновений, что Алекс молчал, из трубки доносилось прерываемое помехами монотонное гудение. Как будто где-то вдали пели – сразу во много голосов.
– Я на Тайване, – сказал Алекс. – Попробую вылететь раньше утра, если найду, на чем. Если Ванцзи объявится, передай ему, что здесь все улажено. Гостя готовы принять. Мастер Церемоний уже знает про Цзинъи?
– Я не смог ему сказать. У него важная встреча. Мне... стоит вернуться?
– Подожди. Ты понимаешь, где искать мелкого?
– Они... – Сычжуй сглотнул и крепко сжал ладонью колено. – Вчера они с Цзинь Лином и его собакой хотели добраться до логова Вэй Усяня, потому что у каждой лисы есть логово. Но для этого им сперва надо было найти отправную точку… вчера я им помешал. Теперь я думаю, они где-то на протесте. Там есть лотосы... может, им надо сказать?
– Позвони своему Джеки, узнай, где Вэй Усянь. Больше ничего не говори, это может обернуться проблемами. Скорее всего, они просто помокнут на улице, пока кто-то из старших не поймает их обоих за шкирку. А Цзинъи что, оставил телефон дома?
– Кажется нет, но...
– Позвони ему, когда поговоришь с Джеки. Что бы он тебе ни сказал, это новая информация. Ты не соврешь своему брату, если скажешь, что у тебя есть новости. И теперь ты хочешь к нему присоединиться, чтобы помочь.
Это звучало очень по-взрослому и лично. Как будто Алекс говорил сейчас не с ним, а с Лань Ванцзи – так, как привык за время их многолетней дружбы.
– Потом перезвони мне, – сказал Алекс.
Потом он сказал что-то еще, но помехи забили голос, и связь окончательно прервалась.

Джеки понятия не имел, где Вэй Усянь, и сразу сказал, что занят по уши. Но Сычжуй вспомнил, о чем говорил мистер То, и спросил: удалось ли Вэй Усяню уйти от копов. Это совершенно волшебным образом снова превратило их если не в друзей, то хотя бы в союзников.
– Они были не островные, понимаешь? – Джеки как будто проснулся, голос звенел совсем по-другому, наполненный возмущением. – Сюда за ним приезжали легавые с Коулуна.
– Я знаю, – спокойно отозвался Сычжуй, который знал об этом ровно две с половиной секунды. – Потому и спрашиваю, где он. Проблемы на этом не закончатся.
– Без понятия. Так а разве они не с вашим уехали… на “порше”? Вроде ж их видели...
– Хорошо, если так. – Сычжуй поднялся. – Еще перезвоню. Удачи вам там. Береги себя.
Он отключил связь прежде, чем Джеки что-то ответил. Спустился по лестнице. Вышел из гостиной, кивнув Шэну. Вернулся в комнату Цзинъи, подобрал брошенную там куртку. Оделся и спокойно, будто получил новые указания, прошел мимо Шэна к лифту.
Номер Цзинъи он набрал, уже выведя скутер из гаража, в котором мобильная связь не ловила. Тот долго не брал трубку, но потом все же отозвался.
– Я все знаю. Но мы его нашли. Слышишь меня? Мы нашли логово.
– Где?
Цзинъи ответил не сразу, кажется, они спорили. Сычжуй мучительно прислушивался. Где бы они ни находились, это вряд ли был центр Острова. Ни музыки, которая доносилась из палаточного лагеря, ни смеха, ни окриков, ни шума человеческих голосов. Разве что заливистый, нервный собачий лай, но не могла же Фея заглушить все остальное.
– Мы сперва осмотримся. Потом скажу.
– Цзинъи, у меня есть новости про Вэй Усяня. И… кажется, не только про него. Это касается и Острова, и Коулуна одновременно. Подожди, я до вас доеду. Осмотримся вместе.
– Перезвоню, – буркнул тот и в трубке раздались короткие гудки.

Выслушав его, Алекс усмехнулся: характер весь в отца. Сычжуй поражался, как спокойно звучит его голос, хотя судя по шуму, он куда-то мчал с открытым окном. Ты все делаешь правильно, сказал Алекс. Не звони ему еще минут десять, готовься ехать куда скажет. Готовься, чем его убедить – если будет колебаться. Если ты уверен, что он не на протестах, – значит, они забрались куда-то на Коулуне. Можешь уже выдвигаться, это сэкономит время. На велосипеде Цзинъи бы не смог преодолеть гавань иначе, чем на ночном пароме. Видно, проскочил вместе с кем-то сердобольным или невнимательным.
Здесь рядом Тень с Филом, может, попросить их помочь? – спросил тогда Сычжуй.
Но Алекс ровным голосом ответил: лучше не стоит. У них наверняка есть свои дела. Когда найдешь детей, вези их сразу в “Безмолвие”. Если на вилле темно, просто сбей замок, справишься?
Справлюсь, кивнул Сычжуй. Это было обо всем сразу.
Он обреченно загнал скутер обратно в гараж и сел в “тойоту”. Положив руки на руль, подумал, что у взрослых это, наверное, мало чем отличается. Ощущение, что все катится под откос – а значит, запретное становится ненадолго можно.
Просто чтобы все исправить.

Он решил не набирать Цзинъи, пока не доедет до Коулуна, но в тоннеле телефон зазвонил сам. Останавливаться здесь было невозможно, к тому же вряд ли уж мелкий так прислушивался к тому, что звучало из трубки, как он сам.
– В общем, так, А-Лин уже когда выходил ехать на Остров, нашел на углу бомжа, которого там отродясь раньше не водилось. Их парк все обходят десятой дорогой уже много лет. Короче, бомж раскололся и все слил.
– А-Лин допросил бомжа, – уточнил Сычжуй.
– Теперь мы в луна-парке, – довольно сообщил Цзинъи.
– Где?
– Возле старого луна-парка, на западе Лайчикока. Ну, рядом с портовыми терминалами. Он уже два года как закрыт. Фея психует как ненормальная, здесь куча ворон, там точно что-то есть.
– Давайте так. – Сычжуй зажал трубку плечом и вырулил из туннеля налево. – Вы дождетесь меня, потом мы вместе осмотримся. Заодно я вас подброшу, когда закончим. Договорились?
В трубке подозрительно долго не было слышно никого, кроме надрывающегося ротвейлера.
– А-Лин, по-моему, он шевельнулся, – тихо сказал Цзинъи.
И связь снова оборвалась.

Тяжелый серый туман сожрал ограду заброшенного парка, птицы покачивались на нем, как на волнах. Голуби сидели вперемешку с воронами и чайками. На таком расстоянии Сычжуй их еще не чувствовал, но точно знал, что они неживые. Уже сворачивая с Полунь-стрит, он с трудом разбирал дорогу, дурное предчувствие плотной леской сшивало все внутренние органы в сплошной дребезжащий комок. Так не годится, сказал себе Сычжуй и заглушил мотор, и не поехал дальше, пока не прочистил меридианы. Возможно, именно из-за этого он опоздал.
В паре десятков футов Фея вставала на дыбы, рвалась с поводка, накрепко привязанная к фонарному столбу. Сычжуй позвал Цзинъи по имени. Позвал по имени Цзинь Лина.
Никто не ответил.
Над мертвыми птицами нависала скалящаяся громадина размером в трехэтажный дом, света от фонарей с проходящей неподалеку подвесной трассы хватало, чтобы выхватить скрюченные трехпалые лапы. Британская пародия на Годзиллу, морской дракон Горго – в детстве, на школьной экскурсии, Сычжую стало до слез его жалко, таким одиноким он выглядел на фоне белого замка с башенками, огромных качающихся лодок с парусами, визжащих горок, всеобщего веселья – судорожно поджавший нелепые верхние лапы, навеки неспособный преодолеть несколько сотен футов до чужого моря. Насмешка над древней стихией, завернутая в пластик, раскрашенная в ярко-зеленый.
– По-моему, он шевельнулся, – прошептал Сычжуй последние слова младшего брата и заставил себя разжать пальцы на мобильнике в кармане. От него больше не было толку, пока дети не найдутся. Он вернулся в “тойоту” и включил фары, чтобы осветить пустырь перед парком. Только тогда Фея его заметила, обернулась и жалобно завыла.
– Я знаю, Феечка, – кивнул Сычжуй. – Мы с тобой любим их обоих не за ум и предусмотрительность.
Он осторожно двинулся к собаке, примеряясь, с какой стороны безопаснее развязать поводок, и заодно позволяя ей привыкнуть к своему запаху, вспомнить, что он не чужак. Фея снова несколько раз дернулась так, что Сычжуй всерьез испугался за ее шею.
– Я собираюсь тебе помочь, – сказал он. – Но для этого тебе придется немного посидеть спокойно. И мы договоримся, что ты никуда не сбегаешь. Ты ведь сможешь найти А-Лина, правда?
Он продолжал терять время в месте, от которого на шее топорщился каждый волосок. Здесь нет ничего особенного, поморщился Сычжуй, делая еще один осторожный шаг вперед. Обычный заброшенный парк. Возможно, мертвым птицам просто нравится, когда их не беспокоят. Возможно, где-то там внутри их еда. Эти мысли явно вели не туда, чем питаются мертвые хищные птицы? Еще более мертвыми людьми? Сычжуй осторожно ущипнул себя сквозь штанину, на мгновение ему показалось, что вся эта дичь – просто затянувшийся, слишком цветной сон из тех, которые с ним порой случались. Что сейчас он проснется у себя в комнате или вообще на кухне у бывшей одноклассницы мистера То.
Фея гавкнула, и Сычжую пришлось с ней согласиться. Возможно, гиблое место действовало на мозги. Что если с мелкими случилось то же самое.
– Мы договорились? – спросил он у Феи.
Она продолжала поскуливать, но теперь смотрела ему в глаза.
– Мы будем умными и осторожными, – сказал Сычжуй. – Вряд ли они успели слишком далеко зайти. Сейчас я начну развязывать твой поводок, а ты не будешь мне мешать.
Что-то зашелестело у забора, будто ветер, которого не было, протащил по растрескавшемуся асфальту ворох жухлых листьев. Откуда здесь взяться жухлым листьям в конце весны? Сколько Сычжуй ни присматривался, искрящийся в свете фар туман мешал разглядеть источник шума. Средоточие пульсировало от напряжения, огонь был готов прилить к рукам. Ближайший ко входу в парк фонарь как-то странно перекосился. Будто бетонный столб кто-то немного помял, но не весь, а только небольшую часть справа. Сычжуй несколько раз моргнул и столб снова стал нормальным.
Зато металлическая решетка точно была перекошенная, похожая на волну. Это вызвало легкий приступ головокружения. Что бы ни сделало это с металлом… оно творило это со всем воздухом вокруг. Тошнота подступила к горлу, Сычжуй ведь не мог не дышать совсем. И пропавшие там, внутри мелкие точно дышали… а если потом, пробравшись в легкие, гнилой воздух не захочет уходить оттуда?
Фу, сказал себе Сычжуй. Нельзя. Ты не можешь быть истеричнее дрессированной собаки. Тебя как минимум втрое дольше обучал лучший мастер боевых искусств Гонконга. Даже перед Хозяином Горы вечером не было так стыдно, как сейчас перед Феей, которая смотрела на его заминку с откровенным укором в глазах.
Распутать кожаный поводок никак не выходило – вязать узлы Цзинь Лина явно учили на Пристани. Фея не мешала, но подсказать ничего не могла. Тогда Сычжуй все-таки дал огню ход – и попросту пережег шлейку поближе к столбу. Собака даже не дернулась. Она осторожно прикусила его за штанину и мотнула головой в сторону Горго. И колеса обозрения, и башен, и лодок – начисто скрытых туманом.
– Мы не будем слишком сильно спешить, – предупредил ее Сычжуй. – Иначе я могу не успеть позвать на помощь.
Он все взвесил и заранее решил, что в этот раз позвонит Мастеру Церемоний. И уже на ходу добавил номер учителя на быстрый набор по цифре “три”. Фея вдруг остановилась как вкопанная и утробно зарычала. Годы тренировок взяли свое, Сычжуй прикрыл глаза раньше, чем желание лихорадочно осмотреться победило. Прислушался. Попробовал уловить ток ци и вздрогнул от того, насколько глубоким оказалось открывшееся перед ним болото, гнилая смесь земли и воды, тянущая на дно все живое. Странно, что хозяева Коулуна это допустили, такой застой не мог образоваться за неделю или даже месяц. Здесь что-то разлагалось по меньшей мере год. Что-то крупное. Возможно, крупнее Горго.
Сычжуй набрал огня в ладонь и, дождавшись шелеста совсем рядом, послал огонь туда, открывая глаза. Что-то вспыхнуло у самой земли и тут же погасло. Все птицы взметнулись со своего невидимого насеста. Ринулись прямо на него. Оглушительно залаяла Фея. Сычжуй вскинул руки, представив, что в них пистолеты. Это всем помогало фокусироваться. Снова метнул огонь. Птицы умирали бесшумно. Кто-то в зубах Феи, кто-то от его ударов. Странно, что дети прошли, машинально подумал Сычжуй, продолжая отбиваться и уворачиваться.
Потом он понял: птицы не умирали от огня. Они его ели. Даже сгорая дохлыми птичьими телами. Сгорая тем, что поддерживало в них жизнь. Они из последних сил, уже охваченные огнем, пытались подползать по земле поближе.
Стало так страшно, что Сычжуй перестал чувствовать страх. На проступившей из тумана ограде болтался ржавый замок. Калитка была открыта. Вогнутая и перекошенная. Идеально неправильный прямоугольник, растянутый по углам. Слишком плоский. Сычжуй машинально коснулся ладони, желая убедиться, что она по-прежнему имеет объем.
– Пойдем, Фея, – сказал он, утерев холодный пот со лба. – Считай, что я заплатил нам за билеты.

Из-под асфальта пробивалась густая трава, то и дело норовившая уцепиться за кроссовки, будто специально. То и дело мимо пролетали клочки старых газет. Ветра же нет, мотнул головой Сычжуй. Из тумана проступали скелеты заброшенных аттракционов. Фея надолго замерла, нюхая землю, потом повела налево, к колесу обозрения. Сычжуй порадовался, что не забыл оставить фары включенными – теперь здесь хоть что-то удавалось рассмотреть. Он снова позвал Цзинъи. Позвал А-Лина. Позвал Цзинъи. Не удавалось отделаться от чувства, что в этом мертвом парке все на самом деле живое. Земля, по которой он идет, еле слышно дышала. Шевелилась. Прислушивалась к нему каждым стебельком. Даже Фея ступала сторожко, словно каждый шаг заставлял ее бороться с собственным, собачьим страхом. Неужели Неспящий, пока он жил, был таким же, покачал головой Сычжуй. Тогда понятно, почему об этом никто не рассказывал. Какими словами о таком говорить? Он снова поймал себя на странном чувстве, будто идет во сне. Только там реальность бывала такой... колышущейся прямо перед лицом.
Издалека донесся голос брата, Фея бросилась туда, а Сычжуй следом за ней. Он тут же запнулся о сорняк и чуть не упал, чудом успел перенести вес на другую ногу. Бежать сквозь туман, наполовину на ощупь, было до безумия странно. Будило что-то давно спавшее внутри. Заставляло по-детски перепрыгивать темные трещины в асфальте, на которые ни в коем случае нельзя было наступать. Они казались беспредельно глубокими, доходящими до самого земного ядра. В них что-то пульсировало, если присмотреться. Но присматриваться не стоило. Оборачиваться, нутром чуял Сычжуй, тоже было ни в коем случае нельзя. Даже когда оно дышало в спину – горячо, влажно. Даже, когда за плечо что-то зацепилось… но потом отстало само.

Мелкие стояли на помосте у кабинок, до последнего – спиной друг к другу, так трогательно ощетинившиеся, что Сычжуй улыбнулся и пропустил мимо ушей все, что золотой племянник говорил про Фею и пережженный поводок. Цзинъи крепко обнял его, как давно не делал.
– Мы нашли тут бомжа, он был мертвый, прикинь, вонючий и мертвый, а потом как вцепится в А-Лина!
– Его вы тоже допросили? – уточнил Сычжуй.
– Смеешься? Он был мертвый, я тебе отвечаю! Я что, живого от мертвого не отличу? Но скажи, мы его нашли? Лисье логово?!
– Это... похоже на логово, – осторожно сказал Сычжуй.
Он запоздало осознал, что А-Лин больше не ругает ни его, ни свою собаку. А Фея снова рычит.
– Там, – сказал А-Лин. И указал рукой Сычжую через плечо.
Они ползли по помосту – длинные, похожие на гигантские вытянутые щупальца, побеги лозы. От них несло сладковатой гнилью.
– В кабинку, – скомандовал Сычжуй. – И собаку тоже.
А сам встал на изготовку. Даже если на это уйдет весь его запас сил – как-нибудь они выбегут.
– Как только я закончу выжигать, мы бежим на выход. Ясно?
Колесо обозрения за его спиной протяжно заскрипело.

Chapter Text

– День сурка! – провозгласил Не Хуайсан, поднимая бокал в знак приветствия. – Ведьма снова здесь. И снова не в настроении. Что стряслось?
Его коктейль, увенчанный густой шапкой взбитых сливок, опасно всколыхнулся, но не пролился. А жаль, Мяньмянь почти не сомневалась, что ядовито-розовая жидкость проела бы убедительную дыру на его гавайке. Излечить Не Хуайсана от любви к вульгарным, слишком ярким рубашкам за все эти годы ей так и не удалось.
Музыка из зала докатывалась до чиллаута густыми низкими волнами, содроганием стен, гудением в крови. В любое другое время она сперва бы пошла танцевать, возможно, вытащила бы на танцпол Не Хуайсана или нашла себе партнера прямо там. Но сегодня все шло наперекосяк. Сперва Тони Сун, как обычно, чудовищно неуместный, со своим подозрительным прищуром, недовольно сжатыми губами. При нем она так и не смогла поговорить с Не Хуайсаном о том, зачем на самом деле приезжала. Потом… все остальное.
Она устало опустилась на диван, утонув в слишком мягких подушках.
– Какого черта ты выставил перед чиллаутом охрану? Я еле к тебе прорвалась.
– Хотел побыть один, – улыбнулся Не Хуайсан. – Но теперь нас двое, и так даже лучше. Труп охранника еще можно оживить, или ты выпила из него костный мозг?
Снаружи в коридоре остались недовольные завсегдатаи клуба. Теперь вместо чиллаута им придется трахаться в туалете.
– Я думала привезти сюда Цинь Су. Ей надо развеяться – мы говорили сегодня днем.
– А, – лениво моргнул Не Хуайсан, присасываясь к бокалу. Взбитые сливки оставили на губах пенный след, он слизнул его языком, похожий на тощего, слишком пестрого кота. – Твоя унылая подружка. Ты думаешь, ей бы здесь понравилось?
Мяньмянь пожала плечами.
– Здесь музыка. Нет ничего лучше от дурацких мыслей.
– Дурацкие мысли… – Он задумчиво поморщился, опустил в бокал средний палец, выразительно засунул его в рот, толкая щеку изнутри. – Я не уверен, что Цзинь Гуанъяо был бы тебе благодарен за такую терапию. Что за нелепое стремление внести раздор в идеальную гонконгскую семью? Знаешь, когда я писал сценарий "Безоблачного несчастья", я ими вдохновлялся. Я говорил? – Он оживился, как всегда, когда принимался пересказывать свои нелепые сюжеты, никогда не доходившие до экрана. – Нет, правда. Рука об руку, устремленные в светлое матримониальное будущее, с одеялком на руках, где запеленут маленький выкидыш. Не бывает счастливых семей без выкидыша, я прав?
Она поморщилась. Даже для него это было слишком.
– Не шути такими вещами. Мы поссоримся.
– О, прости. – Он совсем не выглядел раскаявшимся. Улыбка расплылась на губах, пьяная и безмятежная, Мяньмянь захотелось его ударить. – Я все время забываю, что ты женщина строгих правил.
Это из-за Тони Суна, наконец поняла она. Не Хуайсан, несмотря на внешнюю беззаботность, был чудовищно злопамятной тварью. Злопамятнее, пожалуй, была только сама Мяньмянь.
– Твой Тони – сука, – сказала она, отнимая у него бокал. Он почти не сопротивлялся. На вкус ядовитая смесь оказалась удивительно неплохой, острой и свежей, с едва уловимыми нотками базилика. Для ночного клуба "Юдоль" высоко держала коктейльную марку. – Будь у тебя хоть капля здравого смысла, ты давно послал бы его подальше.
– Мне кажется, – задумчиво сказал Не Хуайсан, – у вас с ним просто нереализованное сексуальное напряжение. Уложи его. Это тебя успокоит.
– Когда мне понадобится список, с кем переспать, чтобы успокоиться, я непременно к тебе обращусь. Я не трахаю легавых. И не надо говорить, что он давно уже не коп. Это в крови. Он продажная шавка, как они все. И тебя он тоже продаст.
– Что тут продавать? – Не Хуайсан развел руками, откидываясь на спинку дивана. Несмотря на идиотскую гавайку, нетрудно было понять, почему на него облизывается половина клуба – все, кто дрочит на небрежно встрепанные патлы, тощие выпирающие ключицы под полупрозрачной кожей, острые косточки бедер, пальцы, длинные и ловкие, с наманикюренными ногтями. Гвайло особенно от него тащились. Мяньмянь не знала, давал ли он кому-то из них.
– Он найдет, не сомневайся. – Мяньмянь не хотела с ним спорить, в чем-то его убеждать. У нее выдался невыносимо дурацкий, утомительный день, ей просто хотелось закрыть глаза, не думать ни о чем какое-то время. Потом все-таки пойти на танцпол. – И не говори, что я тебя не предупреждала.
Тишину, повисшую между ними, тугую и вибрирующую отголосками электронных басов, нарушил голос Не Хуайсана – неожиданно серьезный, почти встревоженный.
– Что случилось, Цинъян?
Он почти никогда ее так не называл.
Мяньмянь вздохнула. Она не собиралась ничего рассказывать Не Хуайсану, это было глупо, он ни черта не понимал в городских интригах – укутавшийся в свою "Юдоль", точно в кокон, демонстративно забивший на свое наследство, на остатки Цинхэ Не, которые гуляли где-то по северным кварталам сами по себе… То, что происходило за стенами клуба, его не интересовало, сплетни, которые Мяньмянь иногда приносила, он выслушивал, рассеянно моргая, как будто она пересказывала скучный сериал. Она почти не сомневалась, что спроси его кто-нибудь, сколько времени осталось до Передачи, он бы долго уточнял – кто кому и что передает?
– Что-то не так с Цинь Су, – сказала она. – Мы говорили по телефону, она беспокоилась из-за отца. Сонный рассорился с Цзинь Гуанъяо, конечно, ее это огорчило. Я поехала туда вечером, хотела вытащить ее к тебе, чтобы немного развлечь... Меня не пустили. Сказали, ей нездоровится. Она никого не желает видеть. Но это ложь. Я слышала ее голос днем, она была в полном порядке, можешь мне поверить.
– С ума сойти. – Не Хуайсан приподнялся на подушках. – Цзинь Гуанъяо больше не нравится ваша с ней дружба? Или мой клуб?
Не хотелось объяснять, что на самом деле ее так встревожило.
До этого треклятого выкидыша – Мяньмянь до сих пор не могла понять, как такое могло произойти, у них же были целители под рукой! – Цинь Су была очаровательным котеночком. Улыбчивая девочка с тигриными коготками. Сама выбрала себе мужа и не отступилась, пока его не заполучила. Знала все о делах своего отца… Мяньмянь подружилась бы с ней в любом случае, какой бы Цинь Су ни была, но получилось совсем просто, они поняли друг друга с полуслова. Мяньмянь щедро делилась советами, Цинь Су – информацией. Они шутили, что были предназначены друг дружке на небесах.
Все изменилось прошлой зимой. После выкидыша Цинь Су несколько месяцев вытаскивали из депрессии, и когда Мяньмянь увидела ее вновь, то едва узнала: никаких смешливых искорок в глазах, тусклые волосы, поникшие плечи. Она пыталась водить Цинь Су по магазинам, в кино, да хоть куда-нибудь, чтобы вернуть ей интерес к жизни. Со временем Цинь Су начала напоминать себя прежнюю, но все равно осталась тихой, прибитой. Чувство вины грызло ее: она не смогла дать мужу наследника, и с этим ничего невозможно было поделать.
Мяньмянь была уверена, что Цинь Су так до конца и не оживет, но то, что случилось сегодня, заставило ее взять себя в руки.
“Я слышала разговор – муж говорил с кем-то из своих людей. О том, что отец хочет идти на выборы сам, вместо того, чтобы поддержать Гуанъяо. Что за него будут все старики, потому что они боятся Передачи. Ланей, они говорят, сковырнут китайцы, вырвут, как надоевший ноющий зуб, и тогда больше некому будет поддерживать Гуанъяо. Но это неправда, Мяньмянь, клянусь тебе, это неправда! Отец никогда в жизни не стал бы… Он не хочет власти для себя, ему куда удобнее стоять у Гуанъяо за спиной! Вот только… Гуанъяо, кажется, в это не верит. И как мне его убедить? Он… Мяньмянь, я боюсь, он сделает что-то плохое".
Цинь Су шептала это в трубку очень тихо, тревожно, но она была полна решимости. Ничем не походила на депрессивную тень, какой была все эти месяцы.
“Я попробую помочь, – пообещала Мяньмянь. – Расспрошу всех, кого знаю. Если про твоего отца кто-то распустил слухи, чтобы настроить Гуанъяо против него, мы выясним, чьих это рук дело. Не переживай, подружка. Вечером я приеду с хорошими новостями".
Она точно знала, с кем надо поговорить. Безмозглый дядюшка Ло Чжэнхоу был совершенно беспомощен как глава клана, зато его жена отлично знала, благодаря кому семья Ло все еще держится на плаву, и когда Мяньмянь задавала вопросы, тетушка Сянь кланялась и отвечала.
Потом она поехала к матери, которая вернулась в свой родной клан и теперь цепко держала в руках дела семьи Лян; после пообщалась с двоюродной сестрицей, удачно выскочившей замуж за нового главу семейства Юй…
Все они говорили одно: мелкие кланы Ланьлин Цзинь сыты по горло тем, как нынешний шань-чу обращается с ними. Ланьский прихвостень, выскочка, сосунок, – в выражениях они не стеснялись. Если бы было за кем пойти, они поддержали бы на выборах кого угодно, лишь бы не позволить Цзинь Гуанъяо остаться у руля… Но такого человека не было, по их словам.
Не было.
Никакой Сонный Цинь не приходил к ним, не присылал своих людей, не обещал им золотые горы. Кто же тогда убедил Цзинь Гуанъяо в том, что тесть представляет для него угрозу?
Конечно, в Ланьлин Цзинь были и другие кланы: Яо, Малые Цзини, Лэй, Хань – и сплетни про Сонного мог распускать кто угодно из них. Об этом надо было поговорить с Цинь Су. Наверняка та лучше представляла, кто может копать под ее отца…

“Госпоже Цинь сделалось дурно. Она пыталась наложить на себя руки. Шань-чу сейчас сидит с ней, бедный, не находит себе места, винит себя, что недосмотрел. – Знахарка, встретившая Мяньмянь на входе в дом, преградила ей дорогу, и никакие уговоры не могли заставить старую грымзу сдвинуться с места. – Вы ничем не поможете, госпожа Ло. Не нужно ее беспокоить. Может, завтра ей станет получше".
В этом Мяньмянь сомневалась.

– Что-то происходит, – произнесла она медленно, глядя в пустоту. Музыка больше не возбуждала, не звала за собой, глухое подрагивание басов отдавалось в суставах ноющим раздражением. – Что-то очень паскудное. Я не знаю, как ей помочь.
Не Хуайсан придвинулся ближе, все с тем же безмятежно задумчивым лицом, легко коснулся мягкими пальцами.
– Знаешь, Цинъян, а ты изменилась – я только сейчас заметил. Раньше ты не хотела помогать никому, кроме себя.
Она недовольно вздернула бровь.
– И как это понимать?
– Как хочешь. – Он повел плечом. – Весь вопрос в том, нравится ли это тебе самой. Я смотрел кино – забыл название… какое-то канадское, там были люди на льду. Когда лед начал трескаться, они ударились в панику. Это предсказуемо, люди всегда паникуют, когда из-под ног уходит земля... или лед. Спаслись только те, кто топил других, чтобы выбраться самим, однако это считается аморальным. По крайней мере, у канадцев, насколько я смог понять. Лично я бы снимал это совершенно иначе, но в Гонконге море не замерзает, и непонятно, на что его заменить.
Не Хуайсан и его неисчерпаемые запасы дурацких фильмов. Вот нахрена он это сейчас несет?
– Ты меня, кажется, с кем-то спутал. – Мяньмянь сердито выпрямилась, стряхнула его руку. – Оставь всю эту лирику для лаоваев, которые лезут тебе в штаны, а я, пожалуй, пойду. С тобой невыносимо иметь дело. Ты ни черта не знаешь и не хочешь знать о том, что снаружи. Вернулся Вэй Усянь – но тебя даже это не встряхнуло. Твою мать, Джуниор! Ты до самой смерти собираешься сосать коктейли и страдать херней? У тебя есть семья, ответственность, ты мог бы…
– Ужасно, – пробормотал Не Хуайсан, закатывая глаза. – Еще немного, и я заподозрю, что тебя прислал Лань Сичэнь. Уйди отсюда, Ведьма. Не надо портить мне вечер. В твоем драгоценном "снаружи" наверняка сейчас творится что-то интереснее меня. Уйди. Спаси кого-нибудь – и успокойся.
– Я всегда знала, что ты амеба. – Она поднялась с дивана, тряхнула головой, откидывая волосы назад. – Безвольная и бессмысленная. В Штатах в какой-то момент, я помню, мне показалось, что это не так, но я ошибалась. Ты не ухватишься за шанс стать человеком, даже если приставить тебе к башке пистолет.
– Поэтому я здесь. – Он ничуть не обиделся. Подмигнул Мяньмянь, махнув рукой в сторону выхода. – Чтобы никто ко мне ничего не приставил. Иди. И передай охране на выходе, что я просил тебя больше сюда не пускать.
Ничего подобного она говорить, конечно, не собиралась. Кто еще станет тормошить этого укуренного придурка, если не Мяньмянь.
Когда согласится его простить, разумеется. Но сейчас она была слишком зла.

Она покинула чиллаут, сердито цокая каблуками.
Прошла через клуб насквозь, прямиком к выходу, не обращая внимания на тех, кто улыбался ей из толпы или пытался окликнуть.
Телефон в сумочке начал вибрировать, уже когда она поднималась по ступенькам.
– Да, – бросила она, отмахиваясь от идиота, услужливо распахнувшего перед ней дверь. Если он на что-то рассчитывал – перебьется. – Что случилось, тетушка Сянь?
Дядина жена звонила, только когда ей было что-то нужно. Но они же виделись с Мяньмянь сегодня днем…
– Сонного Циня убили, – донесся тревожный, шелестящий шепот из трубки. – Прямо на выходе из "Шангри-Ла". Мы с тобой только сегодня о нем говорили, а его убили. Горло перерезали, представляешь. Говорят, крови было… ужас какой… Что творится, а, Ло Цинъян?
– Кто убил?
– Генерал. – Шепот сделался почти неслышным. – Тот самый, в татуировках. Мертвец, которого Вэй Усянь воскресил. Его там то ли прикончили, то ли взяли живым, я не знаю. Охрана шань-чу…
Тетушка продолжала что-то испуганно бормотать, Ло Цинъян ее больше не слышала. Онемевшие пальцы сжимали глухо дребезжавший мобильник.
Младший брат Вэнь Цин. Чертов ебанутый убийца.
Прикончил Сонного Циня, для которого Вэнь Цин варила мет.
Вэнь Цин…
Что теперь будет с Вэнь Цин?
Лед треснул под ногами, и Мяньмянь почувствовала, что идет ко дну.

Chapter Text

Его никогда не учили принимать решения самому. Скорее наоборот. “Плыви по течению, лови его, – говорила Баошань, – научись чувствовать переплетения чужих жизней, чужих желаний, встраивайся в них, вливайся, будь незаметен. Так выживают лисы, так они прячутся, так они охотятся. Это твой путь”.
Он сошел с правильного лисьего пути, но решать так и не научился: босс говорил ему, что делать. И даже если не говорил, Арестант все равно знал.
До сегодняшней ночи у него не было поводов для сомнений.

– Я убил... Да… Его я тоже… убил.
Голос Вэнь Нина – татуированного убийцы по прозвищу Генерал – звучал не громче шороха, с каким волна набегает на берег. Холодная пена на гладкой гальке. Скрежет камней. Закрыть глаза – и не поверишь, что говорит живой человек.
Его схватили охранники на выходе из ресторана, где Вэнь Нин прикончил Сонного. Забили бы до смерти, если бы не вмешался Цзинь Гуанъяо.
“Я хотел сам его допросить. Но здесь, у нас в подвале, его никто не трогал. Все, что вы сейчас от него услышите… Он говорит это сам".
Арестант не был целителем, чтобы сказать, насколько сильно у пленника отбиты внутренности, что кровоточит внутри, где продолжают расползаться гематомы. Лицо, покрытое вязью татуировок, было черным, распухшим, глаза почти не открывались, разбитые губы шевелились с трудом. Что-то хлюпало внутри всякий раз, когда Вэнь Нин делал натужный вдох. Арестант чувствовал слабый ток жизненной силы. Слишком слабый. Человек, который отвечал на вопросы Цзинь Гуанъяо, очевидно делал это из самых последних сил.
Почему он продолжал говорить – вот что не давало Арестанту покоя. Ни один из амулетов, висевших на стенах подвала, не подавлял волю, не мог служить для принуждения. Мастера Ланьлин Цзинь такого попросту не умели.
Однако он говорил.
– Кто приказывал тебе убивать?
– Вэй Усянь.
– Как он это делал? Где вы с ним встречались?
– В снах.
Он прикончил не одного только Сонного. Татуированный Генерал убивал Цзиней последние десять лет. Часть имен была Арестанту знакома, другие не говорили ничего. Всё это – по приказу Вэй Усяня, из мести за высотку на Лицюань-стрит, за Вэней, которых там положили.
– Цзинь Гуаншаня тоже?
– Да. Это… тоже я.
Вопросы Вэнь Нину задавал Цзинь Гуанъяо. Змей стоял молча, неподвижный, точно врос ногами в каменный пол. Его бешенство, нараставшее медленной, тяжелой стеной огня, Арестант ощущал, даже не оборачиваясь. Лань Сичэнь держался чуть в отдалении, у другой стены, скрестив на груди руки, его лицо не выражало никаких эмоций. По виду было похоже, что он просто ждет, когда наконец закончится этот допрос.
– И тоже по приказу Вэй Усяня?
– Да. Он давал. Я убивал.
Клекот крови в гортани. Дыхание с присвистом. Сгусток крови, сорвавшись с разбитых губ, шлепнулся на пол с влажным хлюпаньем.
Арестант поежился. В подвале стоял промозглый холод.
– Вот так. – Цзинь Гуанъяо обернулся к ним троим, нервным жестом растирая пальцы. – Я не знаю, что еще сказать. Но теперь вы понимаете, зачем я поднял вас среди ночи и попросил приехать. Я не могу оставаться единственным, кто… – Он закашлялся. Сырость пробирала до костей. – Я не могу и не хочу решать в одиночку. Этот человек три года назад убил моего отца. Пару часов назад он убил моего тестя…
– Вэй Усянь, – как испорченная, насквозь процарапанная пластинка, повторил татуированный Генерал.

…Когда Цзинь Гуанъяо позвонил на Пристань, там еще не спали. Босс говорил по телефону с Мо Пином, тот объяснял про машины, про диспозицию лотосов на Острове. Они рассчитывали, что Вэй Усянь может выйти на них, план был – увезти его к ближайшему причалу, погрузить там в лодку и доставить на Лантау. Однако ничего не вышло. Мо Пин объяснял про полицейских, про то, что Вэй Усяня не удалось отыскать в толпе… Арестант ждал, что Змей вот-вот устанет слушать и сорвется, – но нет, босс оставался спокоен. Велел Мо Пину возвращаться к своим и ждать распоряжений, потом собрался что-то сказать Арестанту, но тут опять раздался телефонный звонок.
“Поехали", – бросил Цзян Ваньинь коротко – резко, как плеткой хлестнул – и, не дожидаясь, вышел из дома.
Было четыре часа утра, когда они подъехали к дому Цзинь Гуанъяо. Машина Лань Сичэня припарковалась там же, вскорости после них.
“Пойдемте. – Цзинь Гуанъяо встретил их на пороге, напряженный настолько, что казалось, вот-вот зазвенит. – Нам придется спуститься в подвал".
За все время, что он жил здесь вместе с А-Лином, Арестант даже не подозревал, что внизу – целая сеть коридоров, настоящие катакомбы. Судя по тому, как долго им пришлось идти, подвал, где держали Вэнь Нина, находился даже не под домом шань-чу, а под соседним. Все окрестные здания были давным-давно выкуплены Цзинями, ничего удивительного… Но Арестант никак не мог отделаться от мысли: а чего еще он не знает о месте, в котором провел столько лет?
Эта тревога перестала занимать его довольно быстро, стоило увидеть Вэнь Нина и услышать имя Вэй Усяня, стоило присмотреться внимательнее к убийце, одиннадцать лет назад нагонявшему страх на весь Коулун. Присмотреться – и принюхаться к крови, запекшейся на одежде, высохшей на коже, слившейся с черной вязью татуировок, как будто пропитавшей их насквозь.
Арестант был лисой, он пил чужую жизненную силу, когда было нужно, и не видел в этом ничего дурного. Он не трогал лотосов не потому что не мог – просто не хотел, один раз и навсегда решив для себя, что не станет. Но это он не стал бы пить, даже если бы Вэнь Нин оставался последним человеком на земле.
…Весь обратный путь по подземелью, пока Цзинь Гуанъяо выводил их наружу, Арестант крутил в голове одну-единственную мысль: о чем он будет потом говорить с Цзян Ваньинем, а о чем промолчит.
Он ненавидел принимать решения. Ненавидел – и не умел.

Лань Сичэнь, никак не комментировавший все, что они видели и слышали в подвале, подал голос, лишь когда они уже вышли наверх. Цзинь Гуанъяо предложил гостям продолжить разговор в гостиной на втором этаже, но глава Гусу Лань покачал головой:
– Не думаю, что мне есть что сказать.
Протесты на Острове. Ничто другое Гусу Лань сейчас не заботило, по его словам. Кому конкретно – Цзян Ваньиню или Цзинь Гуанъяо – было адресовано безупречно вежливое предупреждение "не вмешиваться в ситуацию, которая и без того достаточно накалена", Арестант понятия не имел. Босс молча кивнул в ответ. Станет ли он отзывать лотосов с Острова, Арестант спрашивать не стал, даже когда они со Змеем ненадолго остались одни.
Цзинь Гуанъяо вышел на улицу, чтобы проводить Лань Сичэня. Возможно, хотел еще что-то сказать ему наедине. Возможно… Арестант покосился на босса – возможно, прямо сейчас они там обсуждали: так будет все-таки объявлена ночная охота на Вэй Усяня, или нет.
Змей с невозмутимым видом прошел в гостиную и опустился в кресло. Если он и думал о чем-то подобном, на лице это никак не отразилось. Выглядел он сейчас в точности как когда выслушивал ответы Вэнь Нина на вопросы, которые задавал шань-чу Ланьлин Цзинь: отстраненным, холодным. Разве что уголки рта недовольно кривились – но, пожалуй, и всё.
Не было смысла говорить вслух о том, что Вэй Усянь никогда не стал бы мстить Цзиням чужими руками. Арестант мог как угодно относиться к названому брату босса, но в такое не поверил бы никто из тех, кто хорошо его знал.
Точно так же здесь, в чужом доме, не имело смысла дальше обсуждать то, о чем они начали говорить на Лантау до того, как позвонил Цзинь Гуанъяо: зачем на самом деле Вэй Усяня могли вытащить из психушки и вернуть в мир живых. В бурлящий, нестабильный Гонконг накануне Передачи, в Гонконг, где все стремительно менялось, где новые люди занимали должности на самом верху, новые чиновники усаживались в еще теплые от чужих задниц кресла – в том числе и в порту.
Двенадцать лет назад, когда закончилась война с Неспящим, Вэй Усянь ушел с Пристани, заявив, что никогда не мыслил себя во главе лотосов и не собирается раскалывать семью – кто бы что ни говорил. Ушел и сдержал свое слово… тогда. Но сейчас кто-то мог думать иначе. Кто-то мог вынашивать планы, в которых Вэй Усяню была отведена ключевая роль.
Порт был тем ключевым узлом, за счет которого лотосы жили, с чего кормились. Наркотрафик невозможен без купленной таможни, без своих людей в каждой точке, через которую грузился или снимался товар. Сейчас из Гонконга уходили британцы, вместо них лотосам предстояло вести дела с материковыми китайцами: жадными, пронырливыми, ничего не смыслящими в управлении портом… Какими бы они ни оказались, с новыми людьми всегда было сложно. И всегда оставался риск, что кто-то купит их – в обход привычных для лотосов схем.
“Кто-то" могло означать как пионов, так и Гусу Лань.
Кто-то мог рассчитывать на то, что Вэй Усянь одним своим появлением отвлечет Змея от всего остального. Кто-то мог рассчитывать и на то, что Вэй Усянь встанет на место Змея, если…
Нет. Об этом совершенно незачем было говорить вслух.
– То, что мы слышали внизу… Это тянет на ночную охоту? – спросил Арестант, когда подумал, что молчание уж слишком затянулось.
Их могли подслушивать – или нет, черт его знает. Удивительно, как мало цзиньских шестерок крутилось сейчас в доме: если не считать пары лбов на дверях, больше Арестант никого не видел, обычно народу здесь было куда больше, даже по ночам. Но Цзинь Гуанъяо и встречал гостей сам, и в подвал к Вэнь Нину сводил их без какого-либо сопровождения. Однако забывать об осторожности в доме шань-чу не стоило никогда.
– Обсудим, – с лицом, не предвещавшим ничего хорошего, отозвался Цзян Ваньинь.
Рука, лежавшая на колене, приподнялась, пальцы шевельнулись. "Он мне нужен", – прочитал Арестант. И выдохнул с облегчением: значит, он все понял правильно. Им с боссом действительно ни о чем не стоило сейчас говорить.
Он расскажет, когда вернется, отыскав Вэй Усяня: и про то, каким он ощутил Вэнь Нина – живым-неживым, сросшимся с яогуаем изнутри так, как Арестанту никогда прежде не доводилось видеть, и про татуировки, работавшие почти так же, как лисья клятва – только не удавкой, а настоящей сетью, которая намертво спеленала тело, больше не принадлежавшее себе.
Яогуай был как-то завязан на татуировки, но Арестанту надо было уйти за грань и отыскать там его следы, чтобы понять, как действует этот чертов симбиоз… Попытаться выяснить, кто на самом деле говорил за Вэнь Нина, когда тот сознавался в убийствах и называл Вэй Усяня заказчиком.
Ничего этого Цзян Ваньинь ощущать не мог, у него не было лисьего нюха, лисьего взгляда на мир вокруг. Этого, скорее всего, не мог видеть и Лань Сичэнь, и уж тем более Цзинь Гуанъяо. Кто бы ни держал в своих руках Вэнь Нина, кто бы ни управлял им сейчас – они не ждали, что Цзин Ваньинь приведет на допрос лису.
Кто-то хотел ночной охоты. И был уверен, что добьется своего.
“Найду, – сложил пальцы Арестант, поднимаясь с места. – Ничего не делай. Дождись".
Язык жестов был лишен всех вежливых оборотов. Это лишнее, когда ты в море, там есть тот, кто знает, что нужно делать, и остальные – кто выполняет приказ.
Он сегодня впервые в жизни отдал приказ Змею. Это было неправильно… но так сложилось, слишком поздно что-то менять.
Цзян Ваньинь посмотрел на него в упор и кивнул.
– Ты мне больше не нужен, иди.
В дверях гостиной Арестант столкнулся с Цзинь Гуанъяо. Поклонился низко, привычно, скользнул услужливой тенью. Телохранитель мальчишки, ничего не значащий человек.
Цзинь Гуанъяо прошел мимо и, кажется, даже его не заметил.
Арестант поднялся на второй этаж, в свою комнату. Запер дверь изнутри и улегся на пол. Дом вокруг поджался, окатив на миг стылым, совсем не летним холодком – а потом растворился как не было.

…Трава под ногами, сухая, колючая, длинная. Колет босые ступни, щекочет лодыжки. Степь расстилается вокруг, насколько хватает глаз. Крохотные точки вдалеке – возможно лошади. Или что-то еще, Тенцин не вглядывается, хотя точно знает, что картинка станет отчетливой, стоит слегка напрячься. Здесь все проявляется, выступает из серебристой дымки, обретает плоть, лишь когда он делает усилие, вызывая к реальности тени чужих видений. До того, как он сюда пришел, этот мир просто спал в ожидании.
Тенцин никогда до сих пор такого не видел.
Он потратил несколько часов на бесплодные поиски Вэнь Нина за гранью, хотя был уверен, что найдет его сразу же, едва провалится в сон. Он запомнил чужой запах, он точно понимал, как искать. Это не должно было отнять столько времени. После допроса, оставшись в одиночестве в своем подвале, Вэнь Нин должен был вырубиться, он был слишком слаб, чтобы удержаться в яви. Тенцин помнил, каким они его оставили. Он должен был спать.
Но Вэнь Нина за гранью не оказалось. Его запах расползался тысячами тропок, нахоженных, утоптанных… бесполезных. Они все вели в никуда.
Остановись, наконец сказал себе Тенцин. Прекрати носиться во все стороны разом, как собака, потерявшая след, и включи мозги. Там был яогуай – в этом теле, в клетке татуированной плоти. Яогуай не может выйти из-за грани целиком, он сдохнет, даже если его подпитывает жизненная сила человека, который принял его в себя. Ищи яогуая. Он где-то здесь.
Всадник на мощном вороном жеребце пронесся мимо по дороге, рождавшейся прямо у него под копытами, едва не снес Тенцина, который чудом успел отскочить в сторону. Всадник в доспехах из стальных пластин, с длинным мечом и копьем, притороченным к седлу, с громадным луком за спиной… Не хватало разве что пушки, волочащейся на веревке сзади.
Найти яогуая и правда оказалось легко.
Тенцин, не сдержавшись, присвистнул, глядя вслед всаднику, поднявшему густое облако дорожной пыли и скрывшемуся в нем. Это было… масштабно.
Яогуай был не только всадником. Не только конем. Он был одновременно и дорогой, и пылью, и степью вокруг, он был всеми осколками снов, по которым Тенцин слонялся последние два часа, тенями теней, отражениями в воде, облаками в бескрайнем небе. Он был всем этим миром, созданным для себя Вэнь Нином. Ничего подобного Тенцину прежде видеть не доводилось.
Творить за гранью было несложно – для тех, кто это умел: яогуаи с радостью сползались на зов. Сгустки чужих мечтаний, страстей, картинок, которые воображали себе люди, их представлений обо всем на свете, их страхов, желаний, надежд. Обрывки, которые оставляли после себя умершие. Блевотина, желчь, огонь… из них можно было создать что угодно, стоило лишь захотеть. Но обычно такие видения рассыпались, стоило из них уйти. Никто не жил в них, как в реальности. Зачем?
Однако Вэнь Нин создал для себя мир, где ему очевидно было куда уютнее, чем в яви. Его яогуай одновременно оказался воплощением мечты – и чем-то вроде второго "я", иначе они бы не срослись настолько тесно. Яогуай, которого Тенцин унюхал в теле Вэнь Нина, был настоящим Генералом, гораздо больше, чем сам Вэнь Нин.
– Давай поговорим. – Тенцин садится на пригорок, поросший ковылем. Втягивает носом воздух, пахнущий сухой землей. – Я не враг.
Но ответа нет. Ветер, колышущий траву, не несет с собой ни слов, ни дыхания – ничего живого. Черный всадник вновь мелькает на горизонте, но Тенцин не смотрит в ту сторону, и тень пропадает.
Вэнь Нин за гранью куда сильнее, чем в мире живых. Может ли тот, кто держал его под своим контролем в подвале, мешать Вэнь Нину спать? Возможно. И если так… Тенцин понятия не имел, насколько его хватит.
Конечно, здесь был яогуай, но без Вэнь Нина он бесполезен: с яогуаем не о чем говорить, у него нет собственного разума, нет памяти, никакого представления о том, что происходит на другой стороне.
Тенцин задумчиво подпирает кулаком подбородок, уперев локоть в колено. Чужой мир поражает размерами, слоистостью, многоголосьем историй, которые здесь разыгрывались – вероятно, не один месяц, а возможно, и не один год. Удерживаться на поверхности, скользить по ней, не ныряя вглубь, чтобы не затеряться в лабиринтах чужого воображения, не залипнуть там, как муха в паутине, – это как лежать на воде. Важно не делать резких движений, дышать глубоко и ровно. Помнить, каждую секунду помнить, что все это чужое. Не позволять траве становиться слишком настоящей, земле – сохранять отпечатки твоих ног, ветру – шевелить волосы.
Тенцин поднимается, смыкает веки, перестает ощущать.
Хватит, он достаточно потратил времени на Генерала – теперь пора отыскать Вэй Усяня. Досадно, но придется говорить с ним как есть, не выяснив про Вэнь Нина всего, что Тенцин собирался узнать.
Тенцин гасит мимолетное раздражение, он не любит эмоций за гранью. Они не мешают, но это все равно что надевать на себя лишнее в жару – ни к чему.
Он найдет Вэй Усяня хотя бы для того, чтобы поговорить с ним про ночную охоту. Возможно…
Додумать эту мысль он не успевает, что-то дергает руку – так сильно, что Тенцин сперва рявкает "фу!" и лишь потом вспоминает, что он во сне. Он ощущает в пальцах поводок. Натягивает, чтобы понять, кто его позвал.
Санта?
Нет. Фея.
Твою ж мать…
Собаки не способны выходить за грань, их сны не создают яогуаев, но какой-то частью себя они всегда с ним, где бы Тенцин ни находился. Он привязывает их к себе с рождения, и Фея была самым чутким щенком из всех.
А-Лин, шепчет Тенцин одними губами, уже просыпаясь, подскакивает к окну, откуда доносится тихое поскуливание…

– Жди! – бросил он Фее. Кинулся в комнату А-Лина.
Темно. Пусто.
Выбравшись через окно наружу, он опустился на землю рядом с собакой… Нет, не показалось, у нее действительно что-то было в пасти. Арестант протянул руку, и на ладонь лег пожеванный, промокший от слюны и грязи клок ткани, в котором он не без труда узнал рукав футболки А-Лина.
– Где он?
Фея только этого и ждала. Нетерпеливо оглядываясь на Тенцина, устремилась к ограде, перемахнула через решетку, обернулась: ну, что ты там тормозишь?
Арестант побежал.

До Лайчикока он доехал на машине. Нечего было и надеяться на своих двоих угнаться за ротвейлером, который мчался во весь опор, распугивая предрассветных прохожих. Небо уже вовсю серело, когда Арестант подъезжал к парковке, но когда он выключил двигатель и вышел – стало странно. И не ночь, и не утро… мглистые сумерки сгустились, сползлись, почти скрывая ворота и нервно, без всякого ритма мигавший над ними фонарь.
Фея скулила у ног, из приоткрытой пасти капала слюна. Она не отрываясь смотрела вперед – на фонарь, на ворота, на колесо обозрения, мутной тенью видневшееся впереди.
– А-Лин там? – задал совершенно лишний вопрос Арестант. Фея протяжно завыла. Он никогда не слышал, чтобы она это делала. В ответ откуда-то из-за забора, окружавшего парк, донеслось злое карканье ворон.
Птичий трупик валялся неподалеку, в черной луже маслянистой жидкости. Арестант посмотрел туда и отвернулся. Нервно сглотнул, вытирая вспотевшие ладони о джинсы.
– Я пойду за ним. – Он коснулся головы собаки кончиками пальцев, как делал всегда, когда нужно было ее успокоить. – Ты останешься здесь. Ждать, Фея. Ты поняла?
Собака наконец прекратила выть. Встряхнулась, ткнулась носом в колено.
– Ждать, – повторил Арестант. – Хорошая девочка. Туда – нельзя. Когда А-Лин выйдет, ты отведешь его домой.
Фея потянулась и легла у колеса джипа. Для нее, как и для Арестанта, мир становился очень простым, когда она точно знала, что от нее требуется.

Тенцин бросает последний взгляд на ворота парка. Все внутри противится тому, что он собирается сделать сейчас, но он знает, что так будет правильно. Что бы ни творилось внутри, А-Лин там уже не меньше часа: столько времени понадобилось Фее, чтобы привести подмогу. Значит, он потерпит еще десять минут.
Тенцин садится в машину и засыпает.
Даже во сне, хотя он торопится уйти как можно скорее, громадный вспученный нарыв луна-парка давит всей своей тяжестью, за гранью он подобен застывшей на подъеме волне цунами, покрытой радужной нефтяной пленкой. Клочья пены долетают до Тенцина, липнут к нему, пытаются затянуть внутрь.
Он окружает себя непроницаемым коконом не-желания и ускользает. Он охотник и умеет не издавать звуков, ничем не пахнуть, не оставлять следов. Яогуаи теряют к нему интерес.
Он находит Вэй Усяня без труда, тот не прячется, спит, как невинный младенец. Не закрывается – то ли не знает, как это делать, то ли не считает нужным. Тенцин осторожно приближается и наскоро создает сон для них двоих. Им надо поговорить.
...Дерево позади, еще дальше – серое здание школы, ограда. Он упирается лопатками в нагретые солнцем камни, к его горлу снова приставлен нож.
– Это еще зачем? – хмыкает Вэй Усянь, отводя руку в сторону. Впрочем, недалеко. – Не думал, что ты такой мазохист.
Тенцин косится на лезвие, окрашенное кровью.
– Ты знаешь, что Вэнь Нин убил Сонного?
– Кого? – Вэй Усянь отступает на шаг. Нож в руке описывает восьмерку, прячется в рукаве. – Придурок, я же ему говорил… – Взгляд упирается в Тенцина, недобрый, прищуренный. – Ну, и нахера ты ко мне пришел?
– Они взяли Вэнь Нина, он сейчас на подвале у Цзиней – в доме Цзинь Гуанъяо. Он обвиняет во всем тебя. Все эти трупы – Сонный, Цзинь Гуаншань, еще человек десять, которых он прикончил за эти годы… он вешает их на тебя. Говорит, что убивал по твоему приказу.
Ему удалось застать Вэй Усяня врасплох. Лицо застывает бледной маской, пока тот осмысливает услышанное.
– И что?
– Я пришел предложить сделку, – говорит Тенцин. Рассыпает на скорую руку сотканный сон, и теперь они в пустоте, медленно дрейфуют обратно в сторону парка аттракционов. Скоро его станет видно, но еще не сейчас. – Ты ответишь мне на вопрос. Я сделаю так, чтобы на тебя не объявили ночную охоту.
Вэй Усянь смеется ему в лицо.
– Кто тебе сказал, что я боюсь их сраной охоты?
У него на горле больше нет удавки. Как ему это удалось? Кого – и как – он нашел? Исполнил клятву, отомстил за Яньли… Тенцин жалеет, что не заметил этого сразу, тогда он сказал бы, что задаст два вопроса. Он хочет знать, кого убил Вэй Усянь. Но поздно менять условия. Жизнь А-Лина важнее смерти неизвестно кого.
– Я пришел не затем, чтобы тебя пугать. – Он старается говорить тихо, вежливо. Голос охотника не вызывает доверия у тех, кто его слышит, Тенцин это знает даже слишком хорошо. – Мне нужно, чтобы мы договорились. Всем известно, что Генерал был твоим человеком, но я не думаю, что это ты говорил его ртом сегодня ночью. И я не верю, что ты приходил к нему за гранью все эти годы: тогда я бы тебя нашел.
Если Цзинь Гуанъяо, – продолжает объяснять он, потому что Вэй Усянь по-прежнему молчит, лишь дыхание замедляется и взгляд чернеет с каждым новым словом, – захочет объявить охоту, опираясь на слова Вэнь Нина, это будет означать, что "приказы во снах" принимаются как доказательство вины. На это, – говорит Тенцин, – я скажу им, что Вэнь Нин лжет. И пусть сами решают, какой лисе они верят больше.
– И Змей тебе это позволит? – Губы Вэй Усяня растягиваются в ухмылке.
– Он знает, что я не лгу.
Вопрос Вэй Усяня был не о том, но Тенцин делает вид, что услышал его, как услышал.
– И чего ты хочешь за мое спасение? – Вэй Усянь по-прежнему глумливо кривится, видно, что не верит ни единому слову.
– Сейчас. – Тенцин морщится. Он открылся для луна-парка, чтобы найти дорогу обратно, и близость гнойника вызывает тошноту, с которой он ничего не может поделать. – Я покажу тебе то, что нашел. И если ты знаешь, что это такое…
Он не успевает договорить. Вэй Усянь напрягается, бросает взгляд на Тенцина, в сторону, оборачивается. В руке опять возникает нож.
– Что за херня?
Да, теперь они чувствуют это оба.
– Осторожно, – предупреждает Тенцин.
Слишком поздно. Нож вспарывает серый брезент, соткавшийся впереди, как завеса. Вокруг сжимаются стены узкого, сырого коридора с сочащимися водой трубами и проводами под потолком, с люминесцентными лампами в стальной оплетке. Где-то Тенцин это место, кажется, видел, но он не уверен… Вэй Усянь делает шаг вперед.
И отступает.
– Да, – кивает Тенцин, когда из-за брезента до них доносится дыхание цунами. – Это оно. И теперь мой вопрос: ты знаешь, кто это сделал?
Вэй Усянь мрачно смотрит на него и молчит.
– Туда ушел А-Лин, – говорит Тенцин. – Я думаю, он пошел охотиться на тебя.
– Он что, может ходить по снам?
– Нет. – Тенцин объясняет про парк аттракционов. Прорыв грани, говорит он. Яогуаи, выбравшиеся в реальность. Такое бывает – он видел пару раз в Бирме – там, где старые лисы обустраивают себе логово. Но в джунглях масштабы были совсем другие. – Я не знаю, сколько сил надо было приложить. Не понимаю, почему никто этого не заметил. Там что-то крупное внутри, очень крупное – мне не хочется даже пытаться представить насколько. И если это пришло в Гонконг вместе с тобой…
– Нет, – прерывает его Вэй Усянь. – Я понятия не имею, что это за херь.
Он не просит ему поверить. Он не пытается ничего доказать. Он замечает Тенцина, только когда тот подает голос, а в остальное время нацелен в сторону гнойника – всем собой, как будто пытается вскрыть его на расстоянии.
– Осторожно, – повторяет Тенцин. – Оно слишком большое, чтобы обратить на нас внимание, пока мы не делаем ничего, но там слишком много голодных яогуаев.
Вэй Усянь скалится и, кажется, хочет ответить: "Чем больше, тем лучше". Трус, явственно читает Тенцин в его ухмылке. Но это не может обидеть его сейчас.
– Ты говоришь, там А-Лин. – Вэй Усянь вновь поворачивается к Тенцину. Он больше не улыбается. Нож мелькает серебристой бабочкой, описывая восьмерки в пальцах. – Цзян Чэн знает?
Тенцин вздрагивает, услышав детское имя Змея. Это кажется одновременно чудовищно неуместным – и правильным. Он сам не знает. Он – посторонний между ними двумя.
– Нет, – говорит он. – И не должен. Туда нельзя идти со средоточием. Яогуаи его сожрут раньше, чем…
– Да, – не дослушав, бросает Вэй Усянь. – Можешь не объяснять. Хорошо.
И исчезает.
Темный коридор, где стояли они с Тенцином, держится еще пару секунд, потом рассыпается веером серых капель.

Выглянув из окна машины, Арестант на мгновение прикрыл глаза. Вокруг не стало светлее за это время, утренний мир остался где-то бесконечно далеко. Там люди просыпались, решали свои утренние дела, обсуждали утренние вопросы. Здесь мгла расползалась все шире, тянулась по земле, заставляя ее подрагивать, колебаться. Немного подумав, он свистнул Фее и указал на место в дальнем углу парковки, отогнал туда джип, заглушил мотор.
Здесь собака будет в безопасности.
Он должен был позаботиться о Фее. Она дождется А-Лина, что бы ни случилось.
Выйдет ли наружу он сам, Арестант не знал. Если Панчен-лама заметил разрыв, если об этом он и предупреждал… Что ж, будь как будет.
Арестант сделал глубокий вдох.
Не-желание. Не-деяние. Он умеет охотиться, он знает, как быть незаметным.
Он проходит ворота насквозь, не тронув скрипящие створки.

Chapter Text

Сквозь прорехи в клубящейся белой мгле не было видно ничего, кроме уходящих вниз свай колеса обозрения. Наверное, так же выглядела земля из самолета. Сычжуй с детства мечтал полететь куда-то однажды, просто ради того, чтобы понять, на что похож Гонконг с такой высоты.
Пробрало сквозящей мыслью, что этого может никогда не случиться.
Кабинка все еще шаталась после того, как Цзинъи отпрянул назад, повалившись на сиденье. Он пытался перебраться на скамейку к Сычжую, но пол опасно хрустнул под ногами, продавился под его весом.
– Ну давай, Вэй Усянь! Выходи! – неожиданно крикнул Цзинь Лин. – Слабо показаться, а?
– Тише, – сказал Сычжуй. – Если кто-то сознательно и контролирует это место, сейчас ему нет до нас дела. Пусть лучше так и останется.
Хороший вопрос, мог ли Вэй Усянь контролировать это место бессознательно.
Какой-то темной стороной, пробуждающейся, когда никто не видел. Как волосатая обезьяна в допотопном “Докторе Джекилле” – кассету он как-то года полтора назад нашел на вилле у Лань Ванцзи, явно чужую, в потрепанной упаковке. Подарок, пожал тот плечами в ответ на вопрос, откуда она взялась. Тогда его, наверное, надо посмотреть? – предложил Сычжуй, но на месте, где обезьяна кричала своему отражению, что она наконец свободна, вернулся Алекс, привез какие-то важные новости. Они уехали на следующий день, так кино и осталось – чем-то, что они когда-нибудь обязательно досмотрят.
Или нет, не прекращая вертеть головой, подумал Сычжуй. Где-то к югу от них должны были сверкать прибрежные высотки, с востока пролегала ярко освещенная магистраль. Плотный туман надежно отрезал все эти незыблемые огни, вечные городские ориентиры; заставлял усомниться, а существуют ли они в мире, где обесточенное колесо обозрения двигается само. Хорошо хоть Феи с ними не было, ротвейлера Цзинь Лин решительно вытолкал из кабинки в последний момент, когда она уже отрывалась от помоста, с пронзительным криком: домой! Он продолжал повторять: домой! домой, Фея, домой! – пока их с диким скрипом тащило все выше и выше. Это было самое жуткое: задравшая к небу морду, истошно воющая собака. Сычжуй был готов выжигать огнем щупальца, которые к ней потянутся, но они так и не рискнули, а потом туман сперва отрезал от них Фею, а потом и ее надрывный лай.
– Вэй Усянь! Что, Беспредельщик, ссышь убивать людей своими руками?! – не унимался Цзинь Лин. Приглядевшись, Сычжуй заметил, что он крепко прижимает к груди рюкзак, засунув туда правую руку. – Нас ты тоже здесь положишь, как моих родителей?! Крыса!
Колесо подняло их на самый верх и, резко дернувшись, замерло. Минуту они провели в полной тишине, не решаясь сказать ни слова. Вот тогда Цзинь Лин и начал орать в пустоту, мало чем отличаясь сейчас от своей Феи внизу, переполненный злостью и страхом.
– За счет чего оно двигалось? – тихо спросил Цзинъи.
О том, что он панически боится высоты, Сычжуй узнал случайно – когда фрисби, с которой они как-то играли в “Безмолвии”, занесло на самый край обрыва. Вряд ли даже учителю было об этом известно: гораздо больше, чем высоты, Цзинъи боялся показать, что боится. Даже сейчас.
Очень хотелось дотянуться до него, похлопать по колену, сказать: ничего. Тут не так уж и высоко. Мы сейчас что-нибудь придумаем. Но вспомнив, как обычно вел себя Лань Ванцзи, когда успокаивать надо было его самого, Сычжуй негромко ответил:
– У меня есть три версии. Первая: оно кормится с города. И тогда все яогуаи, которые сейчас расползлись по Гонконгу, отваливают сюда десятину. Как боссу, который выпускает их погулять.
Цзинъи хмыкнул, даже Цзинь Лин притих, прислушиваясь.
– Вторая, – продолжал Сычжуй, на ходу облекая в слова размытую, как темные очертания Горго, мысль, – оно кого-то недавно съело и теперь все еще переваривает чужую жизненную силу.
– Мы видели дохлого бомжа, – напомнил Цзинъи.
– Возможно, он тут не один, – кивнул Сычжуй.
– А третья? – Цзинь Лин нетерпеливо заерзал, это снова шатнуло кабинку. Цзинъи беззвучно сглотнул и вжался в спинку сиденья.
– Третья... – Сычжуй вздохнул. – Оно кормится нами. Прямо сейчас. Так что выбираться отсюда надо бы побыстрее.
Он достал из кармана телефон, одновременно нажимая кнопку быстрого вызова. Послушал пустоту в динамике. Присмотрелся к экрану: ни одного деления связи. Этого не могло быть в центре Коулуна, да еще и на верхушке колеса. Здесь нечему было глушить телефон.
Получалось, что глаза его не обманывали. Света вокруг не было, потому что не могло быть. Реальность вывернулась, как носок, и они, сами того не заметив, оказались на изнанке.
– Значит, надо выбираться, – не сводя с него глаз, размеренно проговорил Цзинъи.
Сычжуй и не хотел, а все равно улыбнулся.
Мелкие переглянулись.
– У меня полный рюкзак веревки, – сказал Цзинь Лин. – И я умею вязать узлы. До низа она не достанет, но до центра дотянется. А оттуда уже по сваям...
Пришлось прикусить губу, чтобы не спросить, зачем он с ней носился. Сычжуй с силой подергал перила, проверяя на прочность. Нахмурился, стряхнул с ладони куски облущившейся краски.
– А нож есть?
– У меня, – отозвался Цзинъи и подавшись вперед, вложил Сычжую в ладонь плоскую выкидушку, прошлогодний подарок Алекса. Было видно, как намертво сжаты его челюсти. Дыши, одними губами сказал Сычжуй в последнее мгновение, когда их лица находились рядом. Цзинъи кивнул.
Сычжуй стащил с себя куртку, за ней футболку. Разрезал ткань на полосы и объяснил, что сперва всем придется хорошенько замотать ладони. Как боксерам. Потому что иначе при спуске они рисковали пораниться о ржавчину до самой кости. Ему суеверно не хотелось допускать, чтобы у мелких здесь пролилась хоть капля крови. Казалось, будто что-то во мгле именно этого и ждет.
Пока он бинтовал руки брата, Цзинь Лин привязал конец веревки к перилам и сбросил ее вниз. Какое-то время все трое разглядывали густые белесые хлопья.
– Я полезу первым, – сказал Цзинь Лин. – Меня учили.
– Нет, первым пойду я, – мотнул головой Сычжуй. – Ты не знаешь, хватило до центра или нет.
– Это ловушка, – прошептал Цзинъи, с силой сжав его ладонь. – Мы не видели, что там, в центре. Зачем нам туда лезть? Может, оно специально пытается нас отсюда выгнать, чтобы мы разбились. А если оно опять поедет, как только ты начнешь спускаться?
– Лани, – фыркнул Цзинь Лин с ощутимо чужой интонацией и, отодвинув ошалевшего Сычжуя, ловко перемахнул через перила. Равновесие его хорошо научили держать, кабинка почти не зашаталась.
– Лезь за ним. Как только будете внизу – попробуй набрать учителя, – скомандовал Сычжуй, стоило Цзинь Лину спуститься на несколько футов. И тихо добавил: – Закрой глаза – и ты в спортзале.
Он помог Цзинъи перебраться через перила. Плечи у мелкого ощутимо дрожали. Занятый только тем, чтобы заставить себя оторвать пальцы от перил и вцепиться в веревку, он ничего больше не видел. И хорошо. Потому что Горго за это время успел развернуться и двинуться к ним. Сычжуй точно помнил, что дракон не был настолько огромным. В широко распахнутую темно-алую пасть теперь без труда поместилась бы вся кабинка целиком. Гигантская доисторическая ящерица брела сквозь туман неторопливо и совершенно беззвучно.
– В спортзале, – пробормотал накрепко зажмурившийся Цзинъи и полез вниз.
Теперь Сычжуй мог разглядеть каждый фиолетово-зеленый бугорок на вытянутой морде. От теплого дыхания смердело гнилью и водорослями. Он замер за мгновение до того, как потянулся набрать из средоточия огня, чтобы выплеснуть дракону в глаза и выиграть себе немного времени.
Твое средоточие для них еда, когда-то сказал ему Тенцин. У Вэй Усяня, вернувшегося с того света одиннадцать лет спустя, средоточия вообще не стало. С того света, сглотнул Сычжуй. С этого самого света, на котором они сейчас, кажется, находились. Выходит, здесь его надкусили, но не доели?..
Сычжуй быстро покосился вниз и с трудом смог рассмотреть в тумане макушку брата. Драться или ждать чужого удара. Его любимый выбор. Цзинъи бы давно бил, будь ему чем. Попади они сюда полгода спустя – уже и бил бы, наверное… если бы увидел. Но это Сычжую, а не ему дракон не раз снился в кошмарах после той школьной поездки. Вырывающийся наконец, громящий все вокруг, топчущий людей насмерть.
– Прости Горго, но твой обед в другом замке, – сказал Сычжуй. Не оборачиваясь, он схватился за веревку и решительно перешагнул за перила.

От колеса отходили на негнущихся ногах, даже храбрившийся и дразнивший их поначалу Цзинь Лин вымотался под конец спуска и чуть было не сорвался, когда до земли оставалось еще футов двадцать. Его неожиданно ловко подхватил за ворот ветровки Цзинъи, от треска, с которым рвалась ткань, у Сычжуя свело зубы. Но за это время Цзинь Лин успел нащупать опору.
На земле валялись обрывки проводов. Это они, наверное, раньше показались живыми побегами. И газеты. Куда ни глянь, выцветшие от дождей и пыли, шуршащие под кроссовками обрывки газет, британских и китайских.
– Мы не туда идем, – подал голос Цзинъи, когда они прошли мимо будки с покосившейся вывеской “Сладкое счастье”. Раньше тут продавали мороженое. За мутным треснувшим стеклом по-прежнему можно было различить пустые чаны. – На выход левее.
– Мы и идем левее, – огрызнулся Цзинь Лин.
Ну хоть Беспредельщика, трупоеда, убийцу, труса он больше не звал на весь парк.
– Давайте передохнем, – предложил Сычжуй, с трудом отвернувшись от будки. Ее тоже как-то странно покорежило. Как будто слегка вывернуло и растянуло. И он точно не видел ее здесь, когда шел к колесу.
Мелкие дружно опустились на землю ровно там, где стояли. На телефонах по-прежнему не было ни одного деления.
– Фея приведет помощь, – уверенно сказал Цзинь Лин.
Кажется, он первым смирился с мыслью, что выход из тумана они сами не найдут. Или с самого начала не возражал против такого поворота.
– Отсюда ей до дома бежать где-то час, – продолжал он, подозрительно баюкая правую руку. – Там она поднимет тревогу. Еще час – и нас отсюда достанут.
Это если она выбралась, промолчал Сычжуй.
– Они охуеют, – довольно закончил Цзинь Лин.
Сычжуй выждал пару секунд, чтобы золотой племянник насладился воображаемым моментом торжества. Он пытался убеждать себя, что шорох и прочие странные звуки, долетающие из тумана – это просто газеты. Крысы и газеты.
– Представьте, что мы в школе, – наконец проговорил он. – И вся школа. Вся-вся школа. Даже учителя и директор. Смертельно против нас.
– Надо найти укрытие, – отозвался Цзинъи.
– Хороший вопрос, что здесь укрытие. – Сычжуй задумчиво пожевал губу. Все это время он пытался определить источник рассеянного света, позволявший им видеть друг друга. Вряд ли это по-прежнему были фары его “тойоты”. – Я не чувствую ничего живого. И ни одного источника ци стихий.
Цзинь Лин порылся в рюкзаке левой рукой. Помедлил пару секунд и протянул Сычжую револьвер.
– Что у тебя с рукой? Дай, я посмотрю, – засунув револьвер за пояс, ровно сказал тот. Он старался говорить, как Алекс – безлично и деловито. Но Цзинь Лин все равно немедленно насупился и отрезал:
– Ничего.
Он тоже прислушивался. Вглядывался в сторону, откуда ожесточенно шуршало. И временами чавкало. Сычжуй старался не думать о том, что, возможно, какие-то твари, скрытые туманом, прямо сейчас доедают Фею.
– Оно стало ближе, – сказал Цзинъи.
– По-моему, – прошептал Цзинь Лин, – оно все время здесь.
Сычжуй отдернул руку от земли за мгновение до того, как в нее что-то вцепилось. Он отчетливо ощутил шершаво-склизкое прикосновение к коже. От его резкого движения все вскочили, заозирались. Сычжуй подсветил экраном телефона место, где только что сидел. Там не было ничего, просто газета.
Спортивная полоса с черно-белой фотографией, глаза троих спортсменов неотрывно следят за ним, сверкая белками.
Он нагнулся над соседним обрывком. Заметив, что он делает, мелкие присели над газетами чуть поодаль. Цзинь Лин отпрянул, выронив свой телефон, тот с треском раскололся на несколько частей.
– Они пялятся, – завороженно сказал Цзинъи.

С тех пор Сычжуй несколько раз ловил себя на мысли, что если немного напряжется – то сейчас проснется в машине на пустыре. Но очень этого боялся – вдруг их сон был по-настоящему общим, тогда его пробуждение означало бы, что мелкие останутся здесь одни. Пытаясь убраться подальше от многоглазых газет, они забрели под крышу автодрома, у всех машинок одновременно вдруг вспыхнули фары, а между ними, на разрисованных бамперах, прорезались зубы. Там Цзинъи чудом не лишился ноги, но Сычжуй с Цзинь Лином вовремя его подхватили. Из-за павильона показалась стая бродячих собак, они не лаяли и двигались довольно медленно – одни хромали, другие вообще ползли по земле. Некропсы, окрестил их Цзынъи. Среди них не было ротвейлера, успокоил себя Сычжуй.
Но по правде, они сбежали раньше, чем убедились в этом.
Укрываться от собак в качели-лодке было очень дурной идеей, сперва там обнаружился безглазый труп с разъеденной половиной лица, потом из него полезли белесые полупрозрачные черви, потом Сычжую пришлось стрелять в стальные тросы, чтобы лодка прекратила раскачиваться.
Прошло уже заметно больше часа. Чуть больше двух часов, если верить телефону, который по-прежнему отказывался ловить сигнал. Взглянув на него в последний раз, Сычжуй сглотнул, прогоняя нахлынувшую тошноту: экран перекосило прямо у него на глазах. Но стоило моргнуть – и он снова выглядел нормально. Хотя на ощупь начал казаться странным. Слишком теплым и каким-то пульсирующим.
– Время здесь может идти по-другому, – выдумал он, когда увидел, что еще немного, и Цзинь Лин расклеится.
Потом им снова попались валяющиеся на земле тела, опутанные проводами, которые шевелились и шипели, как потревоженные змеи. Бесконечный бег от угрозы к угрозе выматывал, усталость накапливалась, звенела в мышцах. Они попробовали вернуться и все-таки найти выход самостоятельно, но темнеющая впереди ограда оказалась зубцами замковой стены. Они тоже выглядели покореженными. Нарисованными на очень, очень мятой бумаге. Почему-то от этого становилось гораздо более жутко, чем от собак или мертвеца, начиненного опарышами. В этом мутном, покачивающемся пространстве то и дело хотелось схватиться за что-то, чтобы сохранить ускользающее равновесие. Но Сычжуй уже хорошо понимал, что этого не следует делать. К чему бы он здесь ни притрагивался, оно оказывалось масляно-жирным и тут же норовило присосаться к коже. Туман сжимался вокруг все плотнее и еле слышно, но ощутимо звучал. Как будто его мельчайшие частицы стучались друг о друга. Как будто из глубины что-то ползло. Как будто непрочный пузырь, в который они попали, вот-вот угрожал лопнуть внутрь, снести их вместе со всей местной ржавчиной куда-то, откуда наверняка уже не было выхода.
Ожидание давило на виски похуже всего остального, поэтому Сычжуй снова пропустил момент, когда перед входом в замок мелкие смотрели на него, как на единственного, кто мог принять хоть сколько-то взвешенное решение. Сычжуй помнил, что впереди – зал зеркал, лабиринт выпуклых и вогнутых отражений, он собирался сказать, что это неплохо и похоже на укрытие, но подумал про мистера Хайда, про все сказки, связанные с реками и озерами, склонившись над которыми, человек видел не совсем себя и навсегда себя прежнего в них топил. Другого входа, кроме зеркального коридора, в замок не было… но вряд ли те, кто торговал сладостями внутри, присматривал за игровыми автоматами и продавал билеты в зал фокусов, – шли на работу и уходили из нее через зеркала. Где-то должна была прятаться хотя бы одна дверца на лестницу, простая, без лишних спецэффектов. И вот пока Сычжуй пытался прикинуть, с какой стороны безопаснее огибать замковую стену, Цзинъи сказал:
– Так, ладно. Идем внутрь.
– Подсвети, – попросил Цзинь Лин, оставшийся без телефона.
Даже тогда Сычжуй еще мог бы их остановить.

Шаги гулко разносились по жестяному полу. Два тусклых экрана телефонов с трудом разгоняли кромешную тьму. Из зеркала вдруг запахло кислой капустой и застиранным бельем. Вместо Сычжуя там отражался узкий лестничный проход, сверху донеслись женские голоса, чей-то смех. Страх сдавил его, выжал на поверхность невнятный клекот вместо слов. Он метнулся назад, но вместо двери, которую они только что открыли, нащупал влажную бетонную стену. Мелкие успели пройти на несколько шагов вперед по зеркальному коридору.
– Что там еще... – начал Цзинь Лин.
Сычжуй выстрелил в его зеркало. Выстрелил в зеркало рядом с Цзинъи.
– Бегите! – заорал он. – Не оглядывайтесь! Не смотрите!
Он уже знал, что не сможет убежать, но все равно рванул вперед что было духу. И растянулся, споткнувшись о невесть откуда взявшуюся бетонную ступеньку. Мимо скатилась, подпрыгивая, как мяч, отрубленная мужская голова. Губы еще шевелились. Запахи нахлынули со всех сторон – старые, родные. Он вжался в угол лестничной клетки спиной и старался не дышать, сколько мог, но густая медно-ржавая вонь крови сама лезла в ноздри. Парализованный отчетливым пониманием, что земля вот-вот начнет трястись, он тихо заплакал, прижавшись лбом к коленям. Пусть лучше так. Пусть его здесь наконец накроет вместе со всеми, кого уже не стало и еще не станет.
– Ты отвечаешь за своего брата, – сказал Лань Ванцзи.
От его одежды тоже пахло кровью.
– Ты бросил их и сбежал сюда. Потому что испугался за них отвечать. Как и одиннадцать лет назад. Сколько раз тебя предупреждали не спускаться в подземелье?
Осколок от разбитого окна был совсем рядом. А-Юань дотянулся до него, взвесил в руке.
– Если быстро вогнать его в горло, все закончится, – сказал Лань Ванцзи. – Но ты даже этого не сможешь сделать.
– Ты не настоящий, – мотнул головой А-Юань. Настоящий Лань Ванцзи еще в самом начале поклялся дружить на мизинце, а друзья себя так не ведут. Он отбросил стекло и зажмурился. Он точно знал, что сейчас придет дядя Усянь, которого А-Юаню так мучительно хотелось обнять, что он ни за что не распознал бы подделку. Дядя Усянь одинаково часто бывал и злым, и добрым, и мертвым. И все равно всегда любил А-Юаня, а потом его сожрали. Сперва живые люди, потом мертвые или наоборот, как такое поймешь.
Прохладная рука вздернула его подбородок.
– Что ты здесь делаешь? – спросил Тенцин. – Разве я не предупреждал?
А-Юань не знал, что ему ответить. Наверное, он был здесь едой. Пока Тенцин не начал отрывать от него присосавшихся фиолетово-бурых пиявок. Не размотал с горла щупальце в кулак шириной. Его они почему-то не трогали, он – обходился с ними не особо бережно, но без тени злости или брезгливости. Как будто отряхивал с чужой одежды собачью шерсть.
Потом присел рядом, достал яблоко из кармана.
– Хочешь?
Есть хотелось.
Но у чужаков ничего не следовало брать.
Особенно в таких местах.
А-Юань мотнул головой.
– Молодец, – сказал Тенцин и захрустел яблоком сам. – Где остальные?
– Они побежали, – отозвался А-Юань. – Но наверное, не успели.
– Почему?
Слезы снова подступили к горлу.
– Никто не успевает.
– Ты же успел, – пожал плечами Тенцин.
В одном с ним было удобно, он понимал все с полуслова, как будто знал, чьей кровью залита вся лестничная площадка. Чем воняет сверху. Почему всю высотку трясет как в лихорадке и вот-вот опрокинет.
– Меня не было дома. Я сбежал в подземелье. А когда услышал крики и понял, что надо возвращаться, было поздно. Они загнали его на крышу. Все тряслось и падало. Уходи. Сейчас начнется. А я опоздал.
Тенцин посмотрел за окно, выбросил туда огрызок. Поднялся, но потом, как будто передумав, обернулся и протянул руку.
– Ты не опоздал. Вспоминать и тосковать умеют только живые.
Вспоминать и тосковать, кивнул он. Так его теперь звали. Сычжуй.
Освобожденное от голодных тварей тело заново заполнялось прожитыми годами.
– Мы не опоздаем, – сказал Тенцин. – Но не потому, что нам очень надо успеть. Те, кто так думает, всегда опаздывают или сворачивают не туда. А мы с тобой просто пойдем своей дорогой. Покажи, как ты выбирался отсюда в прошлый раз?
Сычжуй схватился за протянутую руку. Это придало сил встать. Они побежали по рассыпающейся под ногами лестнице, на голову валилась щебенка, но главное было – выскочить на улицу и броситься к школе, каменная – она должна была уцелеть во что бы то ни стало. Даже когда все здесь разрушится, с самого раннего детства говорила ему бабуля, Покои выстоят. Поэтому когда станет страшно, забудь обо всем, что тебе говорили, и приходи сюда.
– Ты углубляешься, – мотнул головой Тенцин, притормозив их на полдороге. – Ты уверен?
Сычжуй увидел, что высотка за его спиной уже начала заваливаться, а значит, сейчас тряхнет по-настоящему, – и молча потянул его вперед по узкой улице. Людей совсем не было, вот что странно. Остались звуки от них и едва уловимые запахи. И еще тени на асфальте и стенах. Он даже узнал в темных силуэтах длинные юбки монашек из Армии Спасения. Что-то большое и опасное было совсем рядом, лезло из-под вспучившегося асфальта, выползало из пустых окон, обвивало дома.
Но Сычжуй дернул дверь на себя – и они вывалились в проход между зеркалами, усыпанный мелким крошевом.
– Сработало, – хрипло сказал он.
И осторожно отпустил ладонь Тенцина, держаться за нее дальше становилось совсем уже неловко. Наклонился, подбирая с пола оброненный револьвер.
– Не вздумай стрелять из него так, как вас учат, – предупредил Тенцин. Помолчал и добавил: – Возможно, это пригодится в самом конце. Хотя лучше бы не пригодилось.
Пробудившаяся память по-прежнему пощипывала глаза, перекатывалась между висками тяжелым ядром. О чем ни думай, все в нее упиралось. Но так все равно стало намного лучше, чем до этого. Даже если не выйдет досмотреть “Доктора Джекилла” с Лань Ванцзи и полетать на самолете.
– Дядя Усянь не мог такого построить, – проговорил Сычжуй скорее себе, чем кому-то еще.
– Он тоже так говорит, – несколько шагов спустя отозвался Тенцин. – Но эти штуки никогда не возникают сами. Каждое зеркало здесь – большая мясорубка. Заходишь туда целым, прокручиваешься фаршем, готовый кормить всех, кто соберется с той стороны. Кто на страхе, кто на горе, кого за что ухватят. Им все равно, что жрать. Чем сильнее из тебя течет, тем проще к тебе присосаться. Но они не выходят наружу, потому что кто-то покрупнее закрыл им дорогу. Они могут только засасывать.
Света от фонаря в его руках хватало, чтобы боковым зрением Сычжуй то и дело выхватывал в зеркалах какие-то тени. Но он продолжал смотреть под ноги. Концентрации внимания его учили с детства.
– Ты здесь был раньше? – спросил Тенцин.
– Несколько раз, – кивнул Сычжуй. – За лабиринтом должен быть большой замковый двор с железной дорогой, которая завозит в комнату страха. И... клоуны. А в башне зал, где показывали фокусы.
– Забудь об этом. Там, снаружи, нас ждет что-то. Знакомое тебе или нет. Но в нем будет гораздо больше грани, чем мира, который был тебе знаком. Я попробую снова взять след, а дальше разберемся. Не смотри по сторонам, поговори о чем-нибудь еще. О чем угодно.
Страх, подумал Сычжуй, покрепче сжимая револьвер, всегда рождается при встрече с чем-то сложным. Но что-то сложное выглядит сложным еще и потому, что страх деформирует его, искривляет и превращает в доисторического гиганта.
– Ничего, если я спрошу?
Не смотреть по сторонам означало не смотреть и на Тенцина тоже. Слева раздался тихий вздох.
– Ничего.
– Тебя же привела Фея? С ней все в порядке?
– Да.
– Но почему ты пришел один? Где все остальные?
Еще один вздох несколько шагов спустя. С детства Сычжую запомнилось, что лабиринт был гораздо короче. Теперь казалось, что они идут по гигантскому океанариуму и только прочное стекло удерживает глубоководных рыб от того, чтобы выплеснуться на них всеми своими присосками, зубами, жвалами. Наверное, все сказки о крестьянах, которые попадали в лисье царство, а потом решали подглядеть за чем-то, на что им было велено не смотреть, выдумали не просто так.
– Змею нельзя сюда, – наконец ответил Тенцин. – Чем больше вы копите в себе сил, тем ярче вы для них горите. А они как бабочки, летят на свет без особого понимания, что скорее всего в нем сдохнут. Кто-то и сдохнет, кто-то успеет нажраться. Вон, у тебя сил почти не осталось. А подкрепиться тебе тут нечем.
– А тебе?
– А я мог бы поесть тебя, например. Зачем я тебя, по-твоему, оттуда вытащил?
Сычжуй улыбнулся.
– Во-первых, это я нас вывел. А во-вторых, ты... не очень-то похож на хунвейбина, если честно.
– Хунвейбина... – Тенцин фыркнул и замолчал. Потом остановился и выключил фонарь. Им обоим не показалось: снаружи в коридор прорывался мертвенно-зеленоватый свет. Сычжуй хорошо его узнал.
– По-моему, – тихо сказал он, – комната страха проголодалась, вылезла во двор и сожрала всех клоунов.
– Так и есть. Но сначала, – раздался вкрадчивый бархатисто-низкий голос из двух зеркал одновременно, слева и справа, – комната страха вырвала у них глаза.

Chapter Text

1.
Низкое солнце отражается в стеклах и влажных фонарных столбах, полосует родстер длинными слепящими лезвиями. Всю дорогу Вэй Усянь не может избавиться от чувства, что никогда не жил так ярко, как в эти минуты. Нетерпение прожигает до костей.
– С той зимы мечтал пойти с тобой на ночную охоту. – Склонившись к чужому плечу, он с трудом слышит собственный голос сквозь рев машин и ветра.
Легкая улыбка на губах Лань Ванцзи способна растопить Антарктиду. С неподражаемым спокойствием он швыряет “порше” из ряда в ряд, обгоняя плотно едущий по Джордан-стрит поток. Из-под расстегнутого воротника белоснежной рубашки выглядывает край пленки, которой заклеен новорожденный дракон.
Жаль, что Лань Ванцзи толком не успел себя рассмотреть.

Теперь уже совершенно неясно, чем Вэй Усянь думал, когда собирался сбежать через окно, проснувшись. Бесшумно прокравшись к чужому шкафу, он успел натянуть черную футболку и холщовые штаны, усеянные карманами. Без пояса они свободно болтались на бедрах, но не падали. Между костюмами висел новый кожаный бомбер. Его не было здесь в прошлый раз. Вэй Усянь тихо фыркнул и влез в рукава. Долго смотрел в зеркало, но не на себя, а на постель. Потом уже почти дошел до подоконника, но вернулся, погладил Лань Ванци по щеке. Ресницы вздрогнули и открылись, больше не пошевелилось ни мускула. Вэй Усянь так и не понял, спал ли он на самом деле или слушал уже какое-то время.
Из всех слов, которыми можно было бы разбудить Лань Ванцзи, те, что сказал ему Вэй Усянь подходили хуже всего. Они подразумевали, что ночью случилось что-то, чему можно было бы помешать, не отключись они намертво от всего, не замкнись друг на друге. Но в ясных глазах Лань Ванцзи не мелькнуло ни тени упрека, он молча поднялся, достал телефон из кармана брюк, помотал сообщения на экране. Потом дважды позвонил – оба раза впустую. Между бровями залегла глубокая складка.
Я знаю, что ты не станешь слушать, – сказал Вэй Усянь. – Но со средоточием за гранью нечего делать.
Собери амулеты под кроватью, – отозвался Лань Ванцзи уже от шкафа.
Четыре бумажных прямоугольника по четырем сторонам света – разумеется, изголовье кровати смотрело строго на восток – успели заметно запылиться. Вэй Усянь сдул с них грязь, рассматривая знакомый почерк.
Я не знал, что Тони умеет рисовать охрану против лис, – хмыкнул он.
Его отец и не такое умел, – флегматично ответил Лань Ванцзи.
Значит, он спал здесь год, может, и не один, над заботливо выложенной ловушкой на лису. А потом уступил кровать Вэй Усяню, готовый в любой момент активировать амулеты и замкнуть охранный контур, лишая застрявшего внутри возможности дотянуться до чужой силы, отрезая от всех источников, обесточивая.
Солнце золотило глаза Лань Ванцзи и краешки ресниц. В мерный шум прибоя за окном вплеталась настойчивая морзянка жаворонка. Вэй Усянь застыл с амулетами в руке, не требовалось никакой посторонней ловушки, чтобы лишить его способности моргать. Он помнил, что про запечатанную дверь из спальни стоило бы предупредить раньше, чем Лань Ванцзи попытается ее открыть.
Но ничего не мог с собой поделать: молчал и улыбался до последнего как идиот.

2.
Серая мгла дрожит во влажном воздухе, жадно поглощая солнечный свет, вытягивая из глаз Лань Ванцзи последние капли тепла. Опустившись на колено, он задерживает ладонь над обгоревшим трупом вороны. Рядом еще полтора десятка таких же. Сожженных или разорванных в клочья.
– Оно убило губернатора, – констатирует Лань Ванцзи.
Его “порше” остался рядом с синей “тойотой” Сычжуя, нет нужды говорить друг другу, что означают сожженные птицы. Абонент был по-прежнему недоступен несколько минут назад.
Вэй Усянь мягко касается застывшего плеча.
– Он умный мальчик. И не такой упрямый, как ты. Он поймет все сам.
Твердая ладонь накрывает его пальцы, на мгновение сжимая.
– Мы дойдем до них так быстро, как сможем.
Это одновременно означает: “мы пойдем до конца, мы оба на это готовы” и ”мы не имеем права рисковать слишком сильно, иначе детей оттуда некому будет доставать”. Ни один человек на памяти Вэй Усяня не умел так туго фаршировать смыслом короткие слова.
Разве что дядя Фэнмянь, но у того речь походила на атоллы посреди морской глади.
А Лань Ванцзи говорит, как стреляет.
Идет за грань он точно так же. Размеренно и неумолимо.

Когда на Олимпийских играх введут дисциплину “преуменьшение”, Лань Ванцзи обречен на золотую медаль.
– Здесь хуже, чем было в Неспящем, – сказал он, захлопнув дверцу машины. И добавил: – Туман так себя не ведет.
– Это не туман, – Вэй Усянь заступил ему дорогу. – Это разрыв грани. Ты собираешься зайти живьем в место, сквозь которое достаешь “рюгер”. И ты не сможешь просто так проснуться оттуда. Помнишь рисунки на моих стенах? Я ничего не выдумывал, Лань Чжань. Точнее были бы только полароидные снимки.
– Такого не должно существовать в Гонконге. – Голос Лань Ванцзи был сухим и остывшим, как пепел.
– Позвони брату. У вас наверняка есть свои способы…
Темная бровь дернулась и застыла.
– Дети внутри. На это нет времени. Остальным сообщит Алекс, когда доедет.
Страх его потерять, на мгновение захлестнувший с головой, снова уступил место веселой, прохладной злости. Жирное марево, похожее на запотевшее стекло, даже не представляло, что его ждет.
– Тогда забудь о том, что у тебя есть средоточие. Сможешь стать таким же незаметным, как на своей снайперской точке? Получится так передвигаться?
Лань Ванцзи поморщился.
– Какой от меня там прок без того, что я могу?
– Это я и пытался тебе объяснить. От тебя будет гораздо больше толку здесь.
– Я понял, – кивнул Лань Ванцзи.
И двинулся вперед.
Вэй Усянь заходил, спрыгивал, сваливался за грань по-разному, но ни разу не въезжал туда на бронетранспортере с отказавшими тормозами.

3.
Пошатываясь, то и дело наталкиваясь друг на друга, они бредут по колено в клубящемся тумане, вылитые зомби из “Рассвета мертвецов”. Ободранные клочья одежды как будто перетерты через сито и кое-как слеплены, такой же лоскутной из-за струпьев и чирьев кажется кожа. Жизнь едва тлеет в корсетах из костей, под свалявшимися волосами и в пустых глазницах шевелится голодная тьма. Плечом Вэй Усянь ощущает, как Лань Ванцзи вскидывает руку с пистолетом.
– Не трать патронов, – шепчет он. – Здесь нужно кое-что другое. Но туда придется пробежаться.
Граббер – массивный автомат с игрушками, откуда они с Цзян Чэном в детстве доставали подарки для Яньли, – должен стоять сразу за автодромом. Грань здесь настолько плотно переплетена с реальностью, что просто так из воздуха ничего не получится создать. Дальше станет только хуже, улыбается Вэй Усянь. Он не так давно дрался за контроль над чужим сном. Он точно знает: существо, способное удерживать гигантскую расщелину, без труда справится с мелкими диверсиями.
Но пока оно их не замечает, грех не воспользоваться форой.
Он уже готов сорваться с места, когда плечо сжимает теплая ладонь. Вэй Усянь с трудом удерживается от того, чтобы резко ее сбросить. Он уверен, что встретит вопрос в чужих глазах, но они наполнены твердой решимостью, от которой внутри все переплавляется, заостряется, колет в самом сердце и застывает как надо.
– Я знаю, что делаю, – улыбается он.

Стоило им войти в парк аттракционов, ориентируясь по рваным клочьям серого марева, он свернул налево, к колесу обозрения. Длинные тени змеились под ногами, лизали подошвы, обнюхивали. Совсем рядом, но словно из глубины донесся собачий вой. Вэй Усянь дернулся назад, наткнувшись на спину Лань Ванцзи.
– Я не слышу живого, – сказал тот.
– Это не... – Он мотнул головой. – Это просто след. Эхо. Память места. Чем больше ты видишь пробелов в тумане, тем сильнее что-то недавно менялось.
То и дело на земле попадались старые газеты. Лань Ванцзи не смотрел вниз, но умудрялся ни разу на них не наступить. Иногда он просто делал шаг в сторону. Чему бы их ни учили вместе с навыками призыва “рюгеров” из-за грани, это, кажется, работало. Стоило Вэй Усяню отвернуться, он переставал чувствовать чужое присутствие. От Лань Ванцзи больше не сквозило силой, он стал почти таким же обесцвеченным, как весь этот облепленный яогуаями, точно навозными мухами, гнилой карман чужой реальности.
– Белка! – крикнул Вэй Усянь, заметив у помоста, над которым покачивались остроносые сампаны, знакомую фигурку в длинной вязаной кофте.
Она съежилась за эти годы, сгорбилась, мумифицировалась заживо, потеряла остатки зубов. Бельма затопили когда-то ясные, красивые глаза. Только измочаленный медвежонок ничуть не изменился.
Вэй Усянь подбежал к ней, бережно взял за плечи.
– Белка, хорошая моя! Ты меня помнишь? Где все остальные? Вас много осталось? Что ты здесь делаешь?
Она повела головой, повернув к нему распухшее ухо, из которого тек темный гной. Промычала что-то неразборчивое. Ну конечно, кивнул Вэй Усянь. Белка всегда играла по правилам.
– Печальны вы, рассеянные смутой, как стаи птиц, что разгоняет вихрь. Вас научу, как следует собрать в единый сноп разбитые колосья.
Выстрел отбросил ее на ступеньку. Нож с тихим звоном выпал из руки. Вэй Усянь машинально коснулся вспоротой футболки. Даже царапины не осталось, но его трясло. В Белку нельзя было стрелять, что бы она ни пыталась сделать. Нельзя, просто нельзя и все. Какое право Лань Ванцзи имел в нее стрелять. Она не раз выручала. Она объясняла про О’Малли, что знала. Она исправно приводила новых людей, когда старые портились. Она пыталась спасать, как могла, когда было хреново. Во всем Гонконге не нашлось бы и десяти человек, которым Вэй Усянь был так же сильно обязан.
Он присел над ней, уже точно зная, что ничем не поможет. Жизнь и без того теплилась в ней на самом донышке, а теперь быстро утекала в щель. На губах пузырилась кровь, под спиной растекалось темное пятно. Вэй Усянь наклонился к самому лицу и наконец разобрал, что она силилась повторять уже немеющим языком.
А потом бережно опустил веки на невидящие глаза.
– Хьюстон, у нас проблемы, – глухо сказал Вэй Усянь, поднимаясь. – Он поменял пароль.
Лань Ванцзи молча кивнул ему за спину. Проблемы как раз выходили – из-за автодрома, из-за лодок, из густого марева, полностью скрывавшего замок. Полсотни старых, полудохлых, сторчавшихся проблем, способных стоять на ногах только благодаря яогуаям. Вэй Усянь точно знал одно: чтобы объяснить Лань Ванцзи, чем Белка до последнего вздоха от них отличалась, сперва придется здесь выжить. А для этого все прошедшее время понадобится скомкать, проглотить, приберечь до срока, когда от него снова будет польза.

4.
Ржавый пустой автомат с треснутым стеклом и клешней, болтающейся посередине, вызывает желание врезать по нему с ноги, это Вэй Усянь и делает. Раз, другой, третий. В тебе там, на самом дне, обязано заваляться то, что мне надо, напряженно думает он. Накручивает себя. Хочет со всем неистовством шестилетнего ребенка, у которого в последний момент не вышло достать губную гармошку из-за дурацкого сбоя электричества. Клешня тогда застыла у самого лотка, а потом свет на мгновение мигнул – и она разжалась.
Ты мне ее должен, слышишь, пинает железку Вэй Усянь. Его не заботит, как это выглядит со стороны. Его не заботит, что за стеклом начинает сгущаться туман. Его не заботит, что говорит Лань Ванцзи, хватая его за локоть.
Нет ничего более важного, чем громкое “клац”, с которым в изъеденный ржавчиной и плесенью лоток вываливается гармошка. Честно вытащенная ценой нескольких сотен бесплодных попыток губная гармошка, настоящая американская “фендер”, которая ждала его здесь без малого двадцать лет.
– Уходим, – говорит Лань Ванцзи.
Они совсем близко. Они смыкают круг. Глаз нет ни у кого.
– Наоборот. Держись поближе. – Подмигнув ему, Вэй Усянь приставляет гармошку ко рту. Играет гамму, чтобы размять язык, вспомнить, как должны стоять губы. Можно сколько угодно сменить этим выжранным изнутри людям пароль. Можно запустить в них сколько угодно яогуаев. Но у каждого на сердце – татуировка, которую Вэй Усянь набивал своими руками.
И за гранью ему не нужно средоточия, чтобы к ней взывать.
Сейчас исполнить бы “Пещеру горного короля”, хмурится Вэй Усянь, но он ни разу не пробовал делать этого на гармошке. С губ рвется другая мелодия, на которой он учился играть. Одноглазый Мо говорил, что на Пристань эту песню занес спасенный из китайского лагеря Вэй Чанцзэ. Бывший монах, лучший друг Цзян Фэнмяня. О нем, даже госпожа Юй ни разу не проронила дурного слова.
Мотив простой и ритмичный, сперва старик рубит дрова, рубит и рубит, рубит и рубит. А потом несет связку. По лесам и горам. С вершины на вершину. Несет и несет. Больно ему идти, тяжело ему, ноги налились усталостью, голову гнет к земле. И швырнув вязанку под ноги, дед громко кричит: терпеть не могу эту тяжесть нести, хоть бы смерть пришла. И тогда холодные пальцы стучат его по плечу: вот же я, чего тебе надо? Мне бы вязанку дров поднять, говорит старик, приободрившись. И смерть отвечает ему: что ж, тогда положи мне дрова на плечо.
Они покачиваются и мычат, его тяжелые, вонючие, послушные дрова. Не прерываясь, Вэй Усянь идет вперед, и они расступаются, стоит ему пожелать. Топают следом нестройной вереницей – прямиком к “русским горкам”. Лестница дрожит и раскачивается, когда они начинают подниматься. Игнорируя это, Лань Ванцзи пятится так же, как шел всю дорогу – в ногу с Вэй Усянем, не выпуская “рюгер”, удерживая рассредоточенным взглядом всю толпу сразу. Надежно подцепленные на нехитрый крючок трехтактной мелодии, они до тошноты безобидны. Рассаживаются по вагончикам, лязгают металлическими затворами, надежно закрепляющими их на месте. Их как раз хватает, чтобы занять все места, кроме самых передних.
Лань Ванцзи удивленно приподнимает брови, когда Вэй Усянь, не отрываясь от гармошки, кивает ему: садись. Медлит несколько секунд. Такое колебание чуть раньше могло бы спасти Белке жизнь. Она бы ни за что не пырнула Вэй Усяня всерьез. Она была смертельно напугана и приняла его за кого-то другого. Но этим взрослая ночная охота отличается от того, во что они увлеченно играли зимой восемьдесят пятого. Иногда на ней умирают те, кто не должен.

Опустившись в кресло следом за Лань Ванцзи, он закрывает глаза и на мгновение переводит дыхание. Повторяет про себя прозвучавшие на входе слова: так быстро, как сможем. И от души вжаривает “Имперский марш”.
С диким скрипом вагонетка катится к обрыву.
У Вэй Усяня есть несколько секунд на разгон. Он заполняет музыку желанием добраться до А-Юаня, которому никто не объяснял, что средоточие за гранью – не сила, а чужая еда. Этот ребенок уже достаточно заплатил за чужие ошибки. Так что, силами всех яогуаев, которые заперты в ебаном поезде смерти, Вэй Усянь собирается совершить чудо.
За гранью это несложно.
Главное – не оглядываться.

Его пронизывает небывалое (давно забытое) ощущение полного контроля, он дует не в десять отверстий, а в пять десятков тел, он целуется с яогуаями взасос (как не раз делал) и требует подчинения. Он не удовлетворяет их жажду, а распаляет ее еще сильнее обещанием, что насытиться они смогут прямо за следующим поворотом.
Он врет.
Но вся загвоздка в том, что пока они несутся за музыкой, пока выкладывают все силы, выжирая занятые ими тела до основания, а потом, неспособные остановиться вовремя, выжигая себя – в его обещании нет ни капли лжи.
Те несколько мгновений, что вагонетка, разогнавшись и сорвавшись с витка, летит по воздуху – они живут самой полной жизнью, заключающейся в том, что они рвутся за обещанием чего-то настоящего. Это почти похоже на надежду, которой за гранью нет ни у кого. Таким образом, отнимая у них все, Вэй Усянь дарит им немыслимое.
На несколько мгновений они по-настоящему вплавлены в людей, которых заняли вроде как ненадолго.
А значит, почти воскресли.

Вагонетка скользит по туману, как по наскоро проложенным рельсам, и на полной скорости врезается в перекрытие замковой стены. Последнее, что слышит Вэй Усянь – грохот и треск стекла, а потом становится оглушительно тихо.
Кровь пульсирует в висках. Железная рама впивается в солнечное сплетение, гармошка куда-то пропала, губа прокушена.
– Больше ты за руль не сядешь, – говорит Лань Ванцзи.
Вэй Усянь оборачивается, чтобы запомнить, как выглядят лишенные глаз мертвецы. Ему жечь для них деньги потом.
– Сорок восемь хирургических операций, – говорит Лань Ванцзи.
– Да, где-то мы это уже видели, – кивает Вэй Усянь.
Ночная охота кусает за облезлый хвост старую ночную охоту. Ставки немного выросли за годы, набежали проценты. Мысли бегут сразу в несколько сторон одновременно, по-прежнему зажатое в кресле тело безнадежно отстало. Тогда он говорит себе, стоп. Он говорит себе: это просто ржавая рухлядь. Ему достаточно легко взмахнуть рукой, чтобы поднять затвор, который с большим нажимом с трудом опустил Лань Ванцзи. Физические законы больше не работают. Теперь все подчиняется праву сильного. Кто убедительнее держит реальность, тому она и принадлежит, податливая пластилиновая сука. Улыбка расцветает на губах сама.
– Добро пожаловать за грань.
Вэй Усянь ныряет на самое дно чужих зрачков в поисках естественной гадливости. Как-то давным-давно, задолго до стрельб в Гусу Лань и войны, Не Хуайсан рассказывал про эффект зловещей долины. Чем больше херня похожа на человека, тем она страшнее. Как будто сама природа запрограммировала нас больше всего бояться того, что похоже на нас, но одновременно не мы. Тогда Вэй Усянь от души поржал над этим, заявив: мы тебя точно не боимся.
Теперь он – та самая херня.
Дурная кровь, как сказал один покойник.
– Веди, – говорит Лань Ванцзи.
Как только у него получается одним словом взять и вывернуть наизнанку чужую душу, подержать ее на ладони, сдуть лишнюю грязь, бережно вернуть обратно.
К этому невозможно привыкнуть.

Обломки поезда в чернильной темноте похожи на голову любопытного дракона, просунувшуюся в чужое жилье. В обе стороны тянется длинный коридор, увешанный то ли зеркалами, то ли портретами, деревянный пол скрипит под ногами. Пахнет застоявшимся потом, дерьмом и дезинфицирующим раствором, как в психушке. По тому, как настороженно прислушивается Лань Ванцзи, видно: что-то его задело. Нет ни времени, ни возможности подробно объяснять, каждая секунда их солнечной, обветренной дороги с виллы в Лайчикок безвозвратно проебана. Так что в смерти Белки, как и во всем остальном, что здесь может случиться, Вэй Усяню некого винить, кроме себя самого. Надо было забрать пистолет из гостиной, о чем он только думал...
– Мы с тобой выбили несколько зубов и с ветерком прокатились по пищеводу. Теперь мы в желудке. Помнишь, что делает желудок?
У Лань Ванцзи до смешного сосредоточенный вид.
– Переваривает.
– У нас по-прежнему фора. Нас не успели как следует прожевать. Но что бы ты ни увидел, ни услышал, ни почувствовал дальше. О чем бы тебе это ни напомнило. Это неправда. Тебя заставляют в это поверить, потому что ничто за гранью не способно тебе повредить, кроме того, что ты считаешь настоящим.
– Ты выдумываешь это на ходу.
Вместе со словами изо рта Лань Ванцзи вырывается облачко пара. Возможно, когда Вэй Усянь в следующий раз обернется, их будет окружать холодильная камера, как на задах Мясного.
– Неправда, – улыбается он. – Я просто никогда не говорил и редко думал об этом. Но я здесь как-то выживал, между прочим. Если я тебе, конечно, прямо сейчас не привиделся.
– Нет, – беспредельно серьезно отвечает Лань Ванцзи. – Прямо сейчас ты мне не привиделся.
У его губ возмутительно сочный вкус. Вэй Усянь пьет ровное горячее дыхание, накрыв ладонью затылок, волосы Лань Ванцзи перехвачены тонкой резинкой, которую немедленно нужно стащить, чтобы как следует зарыться в них пальцами. Сердце бьется так быстро, что его стук заглушает все остальное. Сердце скачет, как вылетевшее на ипподром. Орут зрители. Кто-то напряженно всматривается с верхней трибуны. Вэй Усянь отшатывается, чувствуя давление ладоней на плечах. Разумеется. Нужно, чтобы он отстранился. На них ведь смотрят.
– Так я не смогу скрывать средоточие, – тихо говорит Лань Ванцзи.
Что бы ни происходило у него внутри, что бы ему самому ни привиделось – по лицу ни хрена не скажешь. Вэй Усянь улыбается и кивает. Нет здесь никаких трибун и не было никогда. Никаких трибун, никаких лошадей. Только бездна жадных тварей и тонкий мост, по которому надо над ней пройти. Архитектура чужого пространства завораживает, Вэй Усянь уверен, что такое сложное сооружение видит впервые. Сколько же на это потребовалось времени, концентрации и сил...
– Просто запомни, нам во что бы то ни стало нужно добраться до кишечника целыми. Даже если детей здесь слегка повредит – разлагаться на части они будут там. Тебе может показаться, что...
Лань Ванцзи вскидывает руку и снова прислушивается. Закрывает глаза. Вэй Усянь резко дергает его за рукав пиджака.
– Лань Чжань! Тебе…
– Тише. Там что-то живое.
– Ты...
Времени за гранью не существует, а значит, не существует ни замедленной, ни ускоренной съемки, но именно так это сейчас происходит: только что в его пальцах была шерстяная ткань, а теперь нет, Лань Ванцзи шагает в сторону – и проходит сквозь темное, тянущееся до пола зеркало. Спрыгивает с моста, который чувствует под эфемерными декорациями Вэй Усянь, в один из многочисленных каналов, тянущихся хер знает куда. Не думая, он бросается следом, но больно бьется лбом об твердую поверхность.
– Лань Чжань! – орет он, осыпая зеркало ударами, оно сейчас же должно его пропустить, он точно знает, что никакого зеркала здесь на самом деле нет, это же просто проход. Искаженное, вытянутое до потолка отражение Вэй Усяня глумливо возвращает каждое движение. От ударов по амальгаме бежит рябь, она идет глубокими трещинами и осыпается под ноги, окровавленная. Вэй Усянь продолжает колотить бетонную стену. Стена не поддается. Самое время выпустить наружу мертвеца, но ему поебать и на детей, и на Лань Ванцзи. Все, что умеет мертвец – выживать. Что толку, если Вэй Усянь снова выберется отсюда сам?
Научись отпускать тех, кого любишь, вчера сказала Баошань.
Старая сука не могла не знать, что здесь творится. Не могла не ощущать разлом такого размера. Гораздо больнее, чем содранные в кровь костяшки, подлое чувство, что шерстяная ткань по-прежнему между пальцами, вот здесь. Что ему стоило просто держать Лань Ванцзи за руку?
От резкого хвойного запаха дезинфектора чешется кожа, главное – не принюхиваться, иначе из-под него завоняет паленым мясом.
– Мы с тобой опять проебались, – сочувственно кивает его сплюснутое, располневшее отражение из зеркала напротив. – Но чего от нас еще можно было ждать?
– Это дешево, – улыбается Вэй Усянь, стирая слезу. Перед этим куском фальшивого дерьма можно не притворяться. – Кому из вас пришло в голову, что я снова куплюсь на Мо Сюаньюя?

5.
Бывают такие люди: вроде и ничего с виду, ровные черты лица, длинные ресницы, густые волосы, средний рост, мясистые плотные губы, длинная шея, девчачьи узкие плечи, бледная кожа. Вроде и ничего, но стоит задержать на них взгляд, накрывает безотчетным чувством гадливости. Что-то в них – заранее, задолго до того, как они к тебе обратятся, – настойчиво требует врезать по ебалу, а потом еще раз под дых. В теории зловещей долины Не Хуайсана есть большой пробой: таким людям совершенно не обязательно чем-то, кроме отсутствия средоточия, принципиально от тебя отличаться. Теперь Вэй Усянь припоминает, что однажды произносил это вслух.
Больше нет никаких сомнений, кто решил вылепить из него Мо Сюаньюя. Когда они в ту ночь, примерно за год до начала обучения в Глубинах, через пару дней после ночной охоты на Женском рынке, которая обломалась у лотосов, зато отлично вышла у Лань Ванцзи, надрались с Джуниором в дерьмо, – в комнате был третий. Он появлялся и пропадал. Бегал за новым бухлом и услужливо крутил им косяки. Отмазывал их обоих от Цзян Чэна, когда тот позвонил с вопросом, не на Мясном ли застрял его названый брат.
Кто бы тогда подумал, что шестерка Джуниора дорастет до титула шань-чу.

Навстречу по бесконечному коридору несутся бесплотные тени в халатах.
– Беззубо, – улыбается Вэй Усянь. – На слабую троечку из десяти.
Он точно знает, что мост не может длиться вечно. Главное – ни на чем не задерживаться. Куда бы ни пропал Лань Ванцзи, как бы его сейчас ни кошмарило – правила не изменились. Рано или поздно все, что от него останется – окажется в эпицентре чужого кармана. На самом дне. В самом прочном и одновременно самом уязвимом месте.
Из каждой палаты выглядывает одно и то же лицо.
– Ты уже внутри, – вздыхает Мо Сюаньюй. – Но побегай, если тебе так больше нравится. Пусть они засунут тебя в новую психушку, как в прошлый раз.
– Ты не можешь знать больше, чем знаю я, – возражает Вэй Усянь не ему, а тому сознанию, которое сейчас дергает за ниточки всех подвернувшихся под руки яогуаев. Запоздало пытается отыграться за выбитые зубы.
Тупик в конце коридора убедительно непрошибаем.
Это неправда, улыбается Вэй Усянь. Он на мосту. Он точно помнит, как выглядела чужая архитектура, пока она не начала засасывать их обоих с Лань Ванцзи.
– Если он тебе, конечно, прямо сейчас не привиделся, – хохочет Мо Сюаньюй.
У него омерзительно высокий смех с истеричными присвистами.
Бывают такие люди, которые просто не умеют смеяться.
– Я говорил это пару минут назад, – качает головой Вэй Усянь, ощупывая стену, которая выросла у него на пути. Здесь не должно быть никакой стены. Значит, рано или поздно он найдет слабину.
– Пару минут, пару часов, пару лет... эй, не ты ли говорил, что за гранью нет времени? Или это был я?
Нужно просто сосредоточиться. Вспомнить, как изначально, пока реальность под них не прогнулась, выглядел темный проход.
– Осторожно, – в притворном ужасе грозит пальцем Мо Сюаньюй. – После этого нас и перевели во вторую больницу.
Так и было, отчетливо вспоминает Вэй Усянь. Спину пробирает холодный пот.
– И что было в первой? – Отказавшись от бесплодных попыток нащупать брешь в сплошной стене, он сходит с моста в первую попавшуюся палату. Слова “мост” и “палата” больше не имеют никакого значения. Есть только голодная тварь, которая наконец полноценно присасывается к нему из глубины. Вэй Усянь может назвать ее по имени, но для этого еще не настало время.
Мо Сюаньюй раскачивается на койке, теребит яйца сквозь полупрозрачную пижаму.
– Да ты снизошел до того, чтобы со мной торговаться.
– Мо Сюаньюй никогда бы так не сказал, – качает головой Вэй Усянь.
– Откуда ты знаешь? Ты что, со мной разговаривал?
Чистая правда. Обычно глумился или сразу бил, если настроения не было. Но гораздо чаще брезгливо отворачивался, всякий раз жалея Одноглазого, которому не повезло с внуками, особенно старшим.
Вэй Усяня трясет от бешенства и восторга — настолько тщательно продумано все, что с ним сейчас происходит. К чему ни прикоснись – яд сомнения проникает сквозь поры, замедляет, заволакивает мысли. Это неотличимо от психушки настолько, что закрадывается сомнение: выходил ли он оттуда?
Обычно яогуаи (если они существуют) бьют гораздо грубее. Белку (если она существовала) они довели до того, что, полуслепая, она не распознала настоящего Вэй Усяня. Все, кого она знала, были заживо съедены у нее на глазах. Этому он тоже не смог помешать.
– Давай начистоту, – улыбается Мо Сюаньюй. – Тебе же поебать на Белку. Тебе просто нужно еще немного себя пожалеть. Понянчить на груди чувство потери. Как давно ты в последний раз вспоминал сестру? Сильно оно тебе мешало ебаться, ее обгоревшее тело?
Он не сопротивляется, вот что самое паршивое. Никогда не сопротивлялся. Бить ногами Мо Сюаньюя – все равно, что бить подушку. Совершенно неблагодарное, изматывающее занятие. Она валяется на полу, грязная, разорванная, отпечатки рифленой подошвы покрывают ее сплошным узором. Воздух заполнен мелким, невесомым пухом. Мо Сюаньюй раскачивается на соседней кушетке. Напевает под нос про крупную рыбу, жрущую мелкую рыбу, мелкую рыбу, жрущую крохотную рыбешку, рыбешку, жрущую червяка, червяка, жрущего ил. Вэй Усянь опускается на пол. Долго рассматривает запекшуюся кровь на костяшках пальцев. Прижимает распотрошенную подушку к груди. Пух кружится по всей палате, как снег. Он впервые увидел такой снег, как из телевизора, зимой восемьдесят шестого. Под этим ебаным снегом они заключили с Цзысюанем роковую сделку. Которой, как любит выражаться Лань Ванцзи, когда решает стать на защиту всего сразу, в Гонконге не должно было существовать ни единого дня, как и снега, как и этого разлома. Не будь которой, все сложилось бы совсем иначе. Но за неделю до того, как пошёл снег, мертвец едва не убил Лань Ванцзи, так что Вэй Усянь чувствовал себя слегка виноватым. Не существует глупостей, на которые человек не пойдет, чтобы заглушить это гложущее, выкручивающее жилы чувство.
– Значит, если меня не раздавило, то я бездушный урод. Если у меня все-таки найдется совесть – меня раздавит. – Вэй Усянь мерно постукивает пальцами по полу. Это помогает держаться на поверхности. Та-та-та та-та-та-та та-та-та та-та-та... – И где здесь выбор?
– А кто сказал, что у нас обязан быть выбор? – Влажная губа Мо Сюаньюя приподнимается, обнажая желтые резцы. – Ты оставил мне выбор, когда отобрал у меня японский журнал с мужиками в костюмах? Пацаны, да наш выблядок метит в Лани, так ты сказал, когда швырнул его остальным под ноги. Что отворачиваешься теперь? Я три месяца копил на тот “Самсон”, чем я тебе мешал?
– Всем, – еле слышно выдыхает Вэй Усянь.
Бывают такие люди: одним взглядом они оскверняют все, на что смотрят. Когда никто не видит, ты задаешься вопросом: что в тебе не так, раз этот извращенец ходит за тобой, подглядывает, ищет любого способа оказаться поближе. Ты срываешься и бьешь, не сдерживая силы, бьешь до полусмерти, хотя обычно никого не бьешь просто так.
Это не помогает.
И тогда глубоко внутри тебя просыпается страх.
Что, если остальные тоже это заметят? Что, если чуткая похоть Мо Сюаньюя превратит в мишень для насмешек – тебя самого?
Босые ноги с грязными, загнутыми книзу ногтями останавливаются в нескольких дюймах от ладони, не прекращающей выбивать по рыжему линолеуму ускоряющуюся мелодию.
– Однажды Цзян Чэн сказал при дяде Фэнмяне, что Лани всех презирают. Презрение, ответил дядя Фэнмянь, просто парадный костюм для страха. Примерно через полгода я вытащил из моря Лань Ванцзи.
Подниматься на ноги тяжело. Кости отяжелели, суставы гнутся с трудом. Мо Сюаньюй издевательски протягивает руку, и Вэй Усянь с широкой улыбкой за нее цепляется.
Не существует плохих способов выживать.
Есть те, которые работают, и все остальные. Это осознание так же противно, как липкая, слишком мягкая ладонь.
– С тех пор, стоило его увидеть, я искал в нем страх. И чаще всего я искал в нем страх, когда он смотрел на меня. Одно время я старательно нарывался на этот страх. А потом понял, что я сам боюсь, как ничего другого в жизни не боялся. Что я готов на все, лишь бы он никогда не посмотрел на меня так, как я всю жизнь смотрел на тебя. Никчемное ничтожество. Выблядка. Пидора. Недочеловека. Ты жил во мне все это время. Ходячий символ дерьма, которым безумно легко стать, стоит однажды оступиться. Ты заставлял меня до последнего цепляться за рассыпающееся средоточие, потому что только людям позволено ебать все, что шевелится, хоть баб, хоть мужиков, хоть коз.
Другую руку он с омерзением опускает на чужое плечо. Мо Сюаньюй скалится, дышит гнилью в лицо.
– Теперь ты – это я. Нравится?
– Нет. Но ты действительно – я. Ни один яогуай не смог бы так четко ебать мне мозги без моей собственной помощи. Пора возвращаться домой.
В том, что начинается как поцелуй, нет ни капли любви, но Вэй Усянь по-прежнему не позволяет мертвецу взять над телом контроль. Не существует никакого мертвеца. Не существует никакого Мо Сюаньюя. Он ебет языком гнилую оболочку собственного страха, высасывает ее до дна и наконец становится целым.

6.
Глазные яблоки парят в воздухе, покачивая капиллярами. Самое наглое, раздувшееся до размеров футбольного мяча, суется прямо в лицо. Вэй Усянь отгоняет его, как надоедливую муху, и перебирает в голове все известные колыбельные. Найти бы только, на чем их играть. Весь двор перед входом в замок – раньше здесь показывали фокусы, которые все потом, на Пристани, пытались повторять, – оплетен толстыми фиолетовыми щупальцами, они возникают из трещин в асфальте и уходят под землю. Пульсируют жизненной силой. Переступая через них, Вэй Усянь пробирается к карусели. Одно из щупалец потоньше, растущее из ее основания, удерживает на скелете лошади Сычжуя. Связывает его руки, проходит между зубами, как кляп. Он мычит что-то нечленораздельное, когда замечает Вэй Усяня.
– Здесь лучше не делать резких движений, – предупреждает Арестант.
Он медленно обходит карусель, приближаясь. В опущенной руке с детства знакомый кольт. Вэй Усянь улыбается, охотно оценив иронию. Разглядывает полуобглоданные скелеты бегемота, льва, зебры, собаки. Им специально оставили морды, чтобы можно было различать, но даже у застывших на карусели животных, которые никогда и живыми-то толком не были, – пустые глазницы. Сычжуй отчаянно ерзает на своей лошади, привлекая внимание, резко вскидывает голову. Как будто пытается на что-то указывать подбородком.
Вэй Усянь и без его помощи знает, кто стоит за спиной.
– Твои разведчики меня развлекли. – Сюэ Ян отщипывает кусок розовой сахарной ваты и слизывает ее с пальцев. Забавно, почему-то запомнилось, что он повыше ростом. – А ты разочаровал. Я надеялся, ты покажешь, кто вытащил тебя из дурдома.
Он снова тощий, как на фабрике, а может и похуже, весь заострившийся изнутри. У него темные провалы под глазами, смазанные и оборванные движения торчка, которого кумарит не первый день.
– Облом, – улыбается Вэй Усянь. – Я надеялся, это ты мне покажешь.
Сюэ Ян обходит его по кругу, пристально рассматривая.
– Давно вы знакомы? – спрашивает Вэй Усянь, кивая на Арестанта.
Тот легко качает головой – то ли отвечая на его вопрос, то ли от чего-то предостерегая. Это не остается незамеченным, Сюэ Ян протягивает Арестанту клочок ваты и, когда тот не открывает рта, размазывает ее по губам.
Арестант равнодушно это выносит.
– Мы с ним договорились, – поясняет Сюэ Ян. – Он поклялся не причинять мне вреда действием или бездействием, а я за это пока что ничего не откусываю вашему чудесному мальчику.
– Вот оно что, – кивает Вэй Усянь им обоим.
Кажется, он понимает, что пытался донести до него Арестант. Тот попросту тянет время, потому что никого, кроме них с Сычжуем, здесь не нашли. Если так, то у Лань Ванцзи есть хороший шанс зайти с тыла.
– Надеюсь, от меня ты таких глупостей не ждешь.
– Связывать тебя клятвой слишком бана-ально, – тянет Сюэ Ян. Скалится. – От тебя мне нужна полная свобода воли. И самоотверженное служение, конечно. Совсем как Господу нашему, чьего имени не стоит произносить напрасно.
Вытерев пальцы прямо о черные, свободно висящие джинсы с прорехами на коленях, Сюэ Ян вынимает из руки Арестанта револьвер, выцарапанное “похуй” на дуле самую малость светится сиреневым изнутри, будто у оружия там – собственное средоточие. Последний раз Вэй Усянь видел его на Соко-тоу, револьвер с торжественным лицом протянул Цзян Чэн. С трудом хватило выдержки, чтобы тут же не швырнуть оружие в море, таким игрушечным и нелепым оно показалось.
Он удерживается и теперь, принимая пушку из руки Сюэ Яна.
Пальцы отлично помнят, как прокрутить ее в ладони, отщелкнуть барабан. Половина патронов на месте. Оружие выглядит настоящим, но по-прежнему не чувствуется своим.
– И что мне это даст? – Вэй Усянь поднимает голову. На низком сиренево-пунцовом небе мерцают четыре разноцветных луны. Между ними пульсирует гигантский сгусток, вспыхивает то кроваво-красным, то багрово-чернильным, стреляет протуберанцами. Вэй Усянь берет и стреляет в него, а вдруг получится. Справился же Стрелок И со своими солнцами.
Смех доносится как будто из другой вселенной.
– Жаждущий пусть приходит, и желающий пусть берет воду жизни даром.
– Это что, новый пароль?
Вэй Усянь едва успевает отпрыгнуть. Земля вспучивается, раскалывается трещинами, из которых брызгает обжигающая плазма, шипит дым, воняет тухлыми яйцами. Он перескакивает через мелкие разломы, несется к карусели, которую уже изрядно шатает. Вокруг нее мечутся тревожные стайки глазных яблок, дергая капиллярами. На пути вырастает Арестант, неподвижный, как статуя, с побелевшим лицом.
– Я же предупреждал, – цедит он сквозь зубы. – Без резких движений.
Дуло револьвера упирается ему в подбородок прежде, чем Вэй Усянь задумывается, для чего. Арестант и дуло созданы друг для друга.
– Возможно, ты прав. Если ты меня сожрешь – у вас будет шанс, – Арестант спокойно встречает его охреневший от щедрого предложения взгляд. – Но поклянись, что достанешь отсюда Цзинь Лина. Любой ценой.
Чем дольше они стоят на шатком клочке земли, тем меньше она качается. Воздух проясняется. Трещины затягиваются темной корочкой. Карусель вертится под тихую заунывную мелодию. Сычжуй болтается на скелете лошади, как набитая соломой кукла, он бы давно свалился, если бы не был накрепко примотан к ней щупальцами.
– Так его надолго не хватит, – качает головой Вэй Усянь. Медленно опускает пистолет.
– Никого здесь надолго не хватит, – отзывается Арестант, провожая дуло разочарованным взглядом.
Вэй Усянь склоняет голову к его плечу и выдыхает еле слышно:
– Прежде, чем выбираться, их надо найти.
Арестант кивает. Замок высится за его спиной мрачной громадой, резные башни упираются в плоское фанерное небо. Из-под земли на глазах пробиваются ростки густой ярко-изумрудной травы. Самый глубокий, не до конца затянувшийся разлом заполняется журчащей водой. Фонари вытягиваются и покрываются ветками, на них тут же набухают почки.
– Зачем ты… – шепчет Арестант. Вэй Усянь легким касанием призывает его замолчать.
– Посмотрим, как далеко меня пустят.
Он увлеченно оплетает остролистом замковую стену и невзначай заставляет двух бурых мышей выкопаться из-под земли, потрусить в сторону карусели. Превращает обломки автомата для попкорна в цветущий холм и посматривает, как мыши пробуют щупальца, которыми привязан Сычжуй, на вкус.
Мыши не умирают. Застывают, подогнув лапки и падают – уже совершенно пластиковые. Стоило отвлечься от травы, она даже на вид отдает дешевой декорацией. Арестант прерывисто втягивает воздух, не скрывая раздражения.
– Ты мог бы лучше? – хмыкает Вэй Усянь.
– Мог бы. – Он пожимает плечами. – А толку?
Требуется немало усилий, чтобы не схватить его за грудки и не встряхнуть от души. Но тогда все снова начнет дрожать, греметь и сыпаться на голову. Здесь слишком много переплетений, видимых и подспудных. Они опоясывают весь двор, как растяжки, и сходятся к одной точке, средоточию Сычжуя.
За каждое резкое движение – платить придется ему.
– Признайся, это бесит.
Свесив ногу с остроконечной крыши карусели, Сюэ Ян жрет свою вату, совершенно непонятно: то ли Вэй Усянь и правда ни разу не взглянул туда, то ли он как-то успел там оказаться. Воспарил? Взошел по услужливо подлетевшим глазным яблокам, как по лестнице? Вот что не меняется, что ни твори с окружающей реальностью. Самые настоящие здесь – щупальца и глаза.
– Ты же давно хочешь от него избавиться. У тебя есть револьвер. Раньше ты убивал таких, как он, десятками. Выкручивал их наизнанку голыми руками. А теперь медлишь. Согласись, до ланьского дурдома ты был гораздо здоровее.
Вэй Усянь задумчиво кивает. Если ценой жизни Арестанта он хотя бы ненадолго обретет прежнюю силу, он вряд ли сравнится с хозяином этого места, но сможет найти и пробить брешь. Правда, без средоточия, способного удерживать ци, – пользоваться полученным придется сразу и бить наверняка. Иначе лишняя сила навсегда разъебет ему каналы… собственно, что и случилось с Сюэ Яом, в свое время. А значит, ничего, ровным счетом ничего из того, что здесь происходит, Сюэ Ян не делает сам. Ему не на что накручивать яогуаев, нечем их пугать, нечем им платить…
“Так быстро, как сможем”, в который раз повторяет Вэй Усянь про себя. И улыбается.
– Ты до сих пор не простил Ланям, что они спасли тебе жизнь?
– Не-ет. Я говорил им, что собираюсь уничтожить триады. Но они переступили через меня, как через использованный презерватив. Не сочли нужным даже потратиться на утилизацию. Мне плевать на Ланей, Вэй Усянь. Точно так же, как Ланям было наплевать на меня. Их просто не станет вместе с остальными. Так говорит имеющий острый с обеих сторон меч. – Подмигнув, Сюэ Ян указывает пальцем в небо.
– Можно просто назвать его по имени... – начинает Вэй Усянь, но Сюэ Ян щелкает пальцами, и голова лошади, на которой медленно приходит в себя Сычжуй, взрывается, как переспелая дыня от удара о мостовую. Парень дрожит, залитый слизистым месивом. Сюэ Ян спрыгивает с крыши.
– Нет-нет. Не стоит поминать его всуе. Нам еще нужно кое-что успеть.
Он такой же безумный, как в больнице, куда Вэй Усянь возвращался после того, как вышел из-за грани. После того, как Лань Ванцзи впервые застал его за попыткой насытиться чужой жизненной силой. Он так и сказал тогда Сюэ Яну, отделившись от стены его палаты: пришел посмотреть, отличаюсь я от тебя или нет. А тот ничуть не удивился, будто видел такое каждую ночь, и оскалившись, прошипел что-то про блаженных нищих.
– Теперь у нас с тобой гораздо больше общего, чем раньше. – Вэй Усянь идет ему навстречу. – Мы оба знаем, о ком говорим, и оба молчим об этом. Мы оба попали сюда по собственной воле. Нам обоим что-то отсюда надо и нет никакой уверенности, что он нам это отдаст.
– Ты преподнес нам с ним огромный подарок. – Сюэ Ян улыбается так широко, что кажется, еще немного, и верхняя половина головы, все, что выше улыбки – сейчас попросту отвалится, и оттуда полезут змеи. – Превратил Остров в идеальную мышеловку. Но что тебе стоило, Вэй Усянь, хотя бы пару дней обождать с этим?
– Цзян Чэн тоже вечно жаловался, что у меня проблема с координацией. Вечно то опаздываю на полчаса, то забываю, куда меня звали, – сочувственно кивает он.
Сюэ Яна сейчас очень просто схватить за горло. Достаточно резко выбросить руку.
Но что-то в приторном, тягучем голосе заставляет медлить.
Холодной сухой ладонью Сюэ Ян одобрительно похлопывает его по щеке.
– Как думаешь, второй отряд твоих разведчиков уже занял идеальную снайперскую позицию на башне? Давай проверим.
Повинуясь его руке, глазные яблоки собираются в нестройный круг. Воздух в его центре идет рябью, мутится, поблескивает, как тусклый экран. На нем появляются очертания зала, напоминающего церковь с витражом из “Экзорциста”. Двое детей склонились над телом, уложенным в гроб на помосте. У самого края помоста Лань Ванцзи возится с кем-то, закованным в свисающие с потолка цепи. Вэй Усянь прячет под смешком рвущийся изнутри вздох облегчения.
– Знаешь, когда там показывали фокусы, было веселее.
Помост становится ближе, изображение покачивается так, что нет никаких сомнений: его передает такой же летающий глаз. Он зависает под самым потолком, над детскими макушками и обескровленным лицом Стивена Сяо, последнего человека, которого Вэй Усянь ожидал здесь увидеть. Тот обнажен и прикрыт по пояс белой тканью, руки скрещены на груди. Сколько ни присматривайся, с такого расстояния не выходит понять, дышит он или нет.
Дети, по очереди трогающие Сяо за шею, кажется, заняты тем же.
– Что ты с ним сделал? – мертвенно ровным голосом спрашивает Вэй Усянь. Сюэ Ян мотает головой.
– Я спас ему жизнь. Но не могу вернуть. Третий день давно прошел, а он не просыпается. Он потерялся. Так далеко, что даже наш Сидящий на престоле бессилен его достать. Если не врет, конечно.
Последние слова театральным шепотом льются в самое ухо. Приобняв его за плечо, Сюэ Ян кивает в сторону замка.
– Так что ты – наша последняя надежда, Вэй Усянь. Ибо на подходе великий день гнева. Верни его, и я отпущу с тобой всех, кого ты привел. Если ты, конечно, сам не захочешь тут их оставить. Какое-то время вашим детям здесь будет гораздо безопаснее, чем снаружи.
– Это вряд ли, – тихо произносит Арестант. Незаметный человек, о котором все вечно забывают. Рядом с ним бледный, покачивающийся Сычжуй выглядит молчаливой галлюцинацией. Совершенно непонятно, как Арестанту удалось выпутать его из всего навешанного на парня дерьма, это внушает невольное уважение. Вэй Усянь одобрительно хмыкает. Прямой взгляд Арестанта красноречивее любых слов. Им обоим известно, что за гранью не существует расстояний. Увидев, где остальные, Вэй Усянь может оказаться там без труда, нарушив условность чужого пространства. Сычжую больше не грозит неминуемая расплата за это. Все, что нужно сделать – набраться сил, быстро осушив Арестанта. А Сюэ Ян похоже вообще не замечает, что парня сняли с карусели и освободили от дерьма, которое его жрало. Ноздри раздуваются, взгляд прикован к покачивающемуся изображению недвижимого Стивена.
Арестант покашливает, привлекая к себе внимание. Снова настойчиво смотрит в глаза. Всем своим видом демонстрирует, что не станет сопротивляться.
Он сам это предложил, уже второй раз.
Вэй Усянь качает головой.
– Покажи, что там слева, – просит он Сюэ Яна.
Глаз нехотя отрывается от гроба и разворачивается к витражу с изображением духового квартета в белых простынях. На цепях под ним, прикованный за руки, висит Тони Сун. Его достаточно хорошо видно, чтобы Вэй Усяня передернуло. Из глаз у Тони, вроде бы по-прежнему целых, торчат металлические зажимы, раскрывающие веки. Один как раз бережно вытаскивает Лань Ванцзи.
Потом он оборачивается – и смотрит прямо на них. С такой яростью, что перехватывает дыхание.
Потом он стреляет. Картинка меркнет всего на мгновение и снова проясняется. Помост опять видно издалека, с угла. Глаза явно гнездятся там под потолком, как летучие мыши. На таком расстоянии Лань Ванцзи их не чувствует.
Или не подает виду.
Вэй Усянь отступает на шаг, отворачивается. Рассматривает пустую карусель. Засовывает револьвер за пояс, трет виски ладонями.
– Объясни еще раз, что случилось со Стивеном. Как он вообще здесь оказался? – Голос по-прежнему слишком сухой и ломкий, но вряд ли Сюэ Ян сейчас поверит во что-то другое. По-своему он почти настолько же чуткий, как и Лань Ванцзи.
– Он не просыпается, – раздраженно повторяет тот. – Он пытался умереть по-настоящему, накидался таблеток. Но я его откачал. Я думал, отсюда будет проще его достать...
Неправда, прикусывает губу Вэй Усянь. Сюда ты его притащил, потому что отсюда проще выкручивать ему мозги наизнанку. Для этого у тебя здесь бесконечный ресурс. Но что-то пошло не так.
– Ты хочешь сказать, что... он не в теле сейчас? – Слова тянутся медленно, каждая пауза сейчас дарит жизненно необходимое время. – Что он... спит?
– Он не спит. – Лицо Сюэ Яна искажает мучительная гримаса. От резкого взмаха рукой глазные яблоки разлетаются по сторонам, серое марево на месте изображения стремительно истончается. – Он сбежал. Он должен вернуться!
Вэй Усянь прохаживается, сложив руки за спиной, постукивая ладонью о ладонь, запрещая себе думать обо всем, что лежит за пределами настоящего времени. Пока что все живы, а значит, все еще поправимо. Возможно, даже Стивен пока что жив, хоть и выглядит немного иначе.
– Я думаю, что смогу помочь... – Он осекается, наткнувшись на испепеляющий взгляд Арестанта. Разводит руками. Прости, братишка, за гранью каждый сам за себя. Снова оборачивается к Сюэ Яну. – Но у меня есть два условия. Во-первых, я не справлюсь один. Для того, чтобы искать Стивена за пределами вашего блядского цирка, мне понадобится Тони. Точнее, его живая сила. Надеюсь, ты хотя бы что-то от нее оставил?
Колючий, надрывный хохот прерывается так же внезапно, как начался.
– Если Тони Сун пойдет с тобой, Лань Ванцзи останется со мной.
Вэй Усянь прикрывает глаза ладонью, ожесточенно растирает лоб. Механически дергает себя за волосы, запустив в них пятерню и крепко сжав кулак.
– Ладно. Присмотрит за детьми, снаружи им точно нечего делать. Дай мне поговорить с Лань Ванцзи, я обещаю, что если твои глаза будут вести себя хорошо, новых… жертв не будет. И второе. Я никуда не пойду, пока ты не объяснишь, что вы собираетесь делать на Острове.
Об этом Сюэ Яна не нужно просить дважды, он не затыкается всю дорогу до замка. Вэй Усянь уже жалеет, что спросил. Теперь на то, чтобы удерживаться в настоящем времени, требуется гораздо больше сил, но выбора ему не оставили. Люди делятся на две породы. Тех, кто опускает руки перед очевидным тупиком, потому что “а толку”. И тех, кто выходит из тупика, чего бы это ни стоило.
Уже в коридоре перед массивными деревянными дверями, запертыми на железный засов, Арестант, который плетется следом, поддерживая Сычжуя, тихо, но с чувством произносит:
– И этого человека учили торговаться на Пристани…
– А знаешь... – Вэй Усянь постукивает Сюэ Яна по плечу, кивает за спину. – Давай-ка я и нашего халявщика прихвачу. Вымирающий вид, поисковая лиса. Он мне там тоже на что-нибудь сгодится.
Судя по равнодушному взмаху плеча, даже если бы он предложил порезать Арестанта на бахрому прямо здесь, у двери – Сюэ Ян не стал бы возражать.
– Позволь мне войти первому, – просит Вэй Усянь, когда тот легким движением выбивает засов. И набирает побольше воздуха в легкие, чтобы тут же, переступив порог, крикнуть на весь громадный, раз в десять вытянувшийся в высоту зал:
– Лань Чжань, это я, не стреляй! Все в порядке! Сычжуй со мной!
Если освобожденный от цепей Тони и способен подняться, он благоразумно этого не делает. Лань Ванцзи спрыгивает с помоста, что-то тихо сказав детям. Те прячутся за гробом, как за баррикадой. Это до безумия кинематографично – его расстегнутый пиджак, измазанный брызгами крови воротник рубашки, рассыпавшиеся по плечам волосы и совершенно отрешенное, неземное лицо.
– Не стреляй, – повторяет Вэй Усянь, когда они сталкиваются в проходе. Ему поебать, кто на это смотрит, он обнимает Лань Ванцзи так крепко, что хрустят чьи-то кости, и шепчет: – Все в порядке, Лань Чжань. Все в порядке. Весь этот трэш-метал шестнадцатого века скоро закончится. Мы договорились.
– Вы договорились, – отпуская его, повторяет Лань Ванцзи.
Переводит взгляд ему за спину. Кажется, от бешенства, затопившего светлые глаза, яркий витраж за его спиной сейчас разлетится вдребезги и весь ебучий свод этого карикатурного храма обрушится им на головы.
– Мы отлично договорились, – повторяет Вэй Усянь. – Ненавидеть меня за это будешь, когда мы выберемся отсюда.
– Не раньше, чем мы разберемся с черепахой, – тихо отвечает Лань Ванцзи.
Ему приходится заткнуть рот, пока Сюэ Ян ничего не заподозрил.
И плевать, что об этом будут говорить потом.

Chapter Text

По бледно-рыжему ковру тянулись путаные цепочки грязно-серых следов, в грохоте многоярусных железных тележек, на которых официанты традиционно развозили по залу чай и дим-самы, терялся шелест дождя по стеклу. Вечный заместитель директора гонконгского бюро Синьхуа товарищ Квай Чуань не пропускал ни одну. Круглый стол уже заставляли креветочные шарики, баоцзы со свининой и овощами, рулеты из фучжу, вонтоны со стеблями молодого бамбука, завернутый в лотосовый лист рис; но ему было мало, под бормотание “а попробуем-ка, что здесь у нас...” тонкая паучья лапка ловко подхватила блюдце с паровой лапшой. Лань Сичэнь с восхищением любовался, как умело товарищ Квай вставляет лапшу между соседними тарелками. Посуда как будто ужималась под добрым пристальным взглядом.
– Конечно, в Пекине беспокоятся, а вы как думаете. – Квай разгладил полотняную салфетку на коленях, потер ладони. Такую суетливость можно было бы принять за признак тревоги, не встречайся с ним Лань Сичэнь без малого десять лет. – Все эти новости, лозунги. Совершенно не то, что всем нужно. Да и вам, наверное, неудобно. Вы же сами говорили, рынок любит тишину.
– Не самое удобное время, – кивнул Лань Сичэнь. – Теперь Глубины вместе со всей площадью Статуй перекрыты не хуже вашего офиса. Сюда мне пришлось идти пешком.
– Утром я говорил с исполнительным секретарем Джексоном. Вот кому сейчас не позавидуешь. – Квай поцокал языком, всосал с фарфоровой ложечки вонтон. Еда растворялась в нем, низеньком и сухопаром, совершенно бесследно. – Он заверил меня, что работе законодательного собрания это не помешает. Очень просил не подстрекать лишний раз... хотя мы-то не подстрекаем. Вы сегодня видели под окнами хоть один красный флаг? Говорят, они назначили второе чтение антикоррупционного закона на следующий вторник. Меньше недели осталось… Думаете, полиция готова?
– К чему? – Лань Сичэнь кивнул проходящему мимо официанту, и тот наполнил чаем опустевшие плошки. С лестницы донесся раскат смеха и немецкая речь. Туристов в чайной “Лук Ю” всегда водили наверх, предоставляя постоянным посетителям первый этаж. Соседние столы были заняты разговорчивыми стариками, каждого из которых Лань Сичэнь знал в лицо. Дальними дядюшками, шестиюродными кузенами.
Для встреч с посторонними людьми он всегда выбирал другие места. Но увидеться здесь сегодня предложил товарищ Квай.
– Вряд ли эти беспокойные разойдутся ко вторнику. И когда закон примут… могут даже беспорядки учинить. А кому в городе сейчас нужны беспорядки?
– Никому, – охотно согласился Лань Сичэнь.
– Этот парень, которого крутили по телевизору весь вчерашний вечер... я его не припомню. Кто-то из новых активистов? Это правда, что у него уже неприятности с полицией?
– Возможно. – Лань Сичэнь пожал плечами. Притворяться, что он не смотрел телевизор накануне, было бы слишком наивно.
– Так он из этих... местных тайных обществ? Тогда ясно, конечно, почему он вылез. Им, наверное, не по себе. Как думаете, может мне вечером сходить на эфир на ТВВ? Они уже звали.
Он задумчиво похрустел рулетом.
– Я бы мог сказать оттуда – его же по-прежнему лучше всех в Гонконге смотрят, этот “Острый угол”? – так вот я мог бы объяснить, что тайным обществам, которые не нарушают китайских законов, нечего бояться. Даже если британцы их все эти годы… ну, недопонимали. Что антикоррупционная инициатива – местная, кстати! – которую очень приветствует коммунистическая партия – вообще не касается тайных обществ.
– Ну, это всех успокоит, конечно, – улыбнулся Лань Сичэнь.

Они с конца восьмидесятых общались с Квай Чуанем о перспективах крупного и среднего бизнеса, об изменениях в налогообложении, о губернаторской избирательной реформе, благотворительности, инвестициях и даже школьном образовании. Ни единого разу этот тщедушный энергичный человечек не заговаривал о триадах. Лань Сичэнь сразу дал понять, что новое время и новые деловые условности категорически диктуют для его семьи и бизнеса отход от старых правил игры. В середине девяностых, когда Квай возился с Ли Хунчжи, возникло подозрение, что он догадывается о подноготной Гонконга, но после убийства его покровителя, отставного полковника Чжана, которое, как и цепочку других в те месяцы, списали на несчастный случай, – Квая перестали интересовать духовные практики. Сам он не без труда, как поговаривали, сохранил место в Синьхуа при новом директоре, очень старался быть полезным, приносил немало неплохих знакомств, кормил самыми свежими китайскими слухами.
И до последнего дня жизни Роберта Дуглас-Хьюма выглядел совершенно безобидным.

– Знаете, Сичэнь, в те времена, в конце семидесятых, когда все точно знали, что британцам веры ни на грош, но до последнего надеялись, что они будут соблюдать собственные правила… – Квай закурил, добавив тонкую струйку дыма в висевшие под потолком сизые клубы. – Один неглупый и наслышанный о Гонконге человек рассказал товарищу Дэн Сяопину притчу о чайнике из исинской глины. Чайником, которому было несколько сотен лет, владела одна вдова. Он славился на всю округу тем, что заварка в нем раскрывалась необычайно тонко. И вот однажды один большой гурман захотел купить этот, значится, чайничек. Предложил за него бешеную сумму, за которую вдова могла бы выдать замуж сразу троих дочерей и себе новый дом построить. Конечно, бедная женщина расстаралась, как следует выдраила чайничек перед тем, как отдавать его покупателю. Но оказалось, что именно многолетний налет изнутри и был тем особым секретом старой посудины, за счет которого чай получался таким необычным. Так что сделки не вышло.
Квай неловко стряхнул пепел на широкий рукав серого пиджака, отложил сигарету, долго затирал его, морщась и качая головой.
– Думаю, это тоже сгодится для эфира сегодня, а вам как кажется?

“Мне пахнет”, – сказал прошлым утром Тони Сун и оказался прав. Сквозь аромат прожаренной свинины, горячего теста и специй неуловимо несло гнильцой. Даже неожиданно многолюдные протесты не помешали Квай Чуаню наслаждаться победой. Опьяненный ею, он настолько забылся, что теперь – исподволь, но не терпящим возражений голосом – требовал себе хорошего эфира, побольше времени. Откуда-то в товарище Квае играла уверенность, что смерть губернатора и угроза принятия закона об экстрадиции заставит Лань Сичэня пересмотреть свои планы на будущее и сделаться ему верным, послушным дворецким.
И в этом товарищу Кваю помог кто-то достаточно жадный и недальновидный, чтобы положиться на красных в надежде обрести с их приходом абсолютную власть в городе. Уверенный, что закон ударит по Глубинам и остальном легальному бизнесу Гусу Лань гораздо больнее, чем по всем остальным. Станет крючком, на который их подвесят и будет медленно мариновать изматывающими требованиями, больше похожими на шантаж. Передача еще не состоялась, а Квай уже делал пробные шажки. Сегодня он после пары звонков будет звездой в прайм-тайме ТВВ, завтра попросит поспособствовать с визитом очередной делегации из Пекина – свести их с нужными людьми, объяснить кому надо, что компартия не помешает хорошему бизнесу, совсем наоборот. Еще через месяц, ближе к Передаче, ему понадобится добиться от местной прессы правильного освещения. Отчего бы добрым приятелям снова не помочь друг другу? Лань Сичэнь не собирался его разубеждать.
Вряд ли товарищу Кваю успели донести, что прошлой ночью Сонного не стало.

Льюиса он увидел сразу: секретарь на мгновение задержался у входа в зал и тут же направился к их столу. Пока он пытался разминуться с тележкой в узком проходе, Лань Сичэнь поинтересовался планами товарища Квая на осень. Собирается ли тот домой, когда Синьхуа передаст дела, или должность его не отпускает.
– Мы люди маленькие, – ответил товарищ Квай, нередко шутивший о собственном росте, – куда партия скажет, туда и двинем. Но признаюсь вам как на духу. Работы в Гонконге непочатый край, и лучше бы этим заниматься кому-то с хорошим опытом. И с надежными друзьями.
Его рука, уже тянувшаяся над столом, чтобы фамильярно похлопать Лань Сичэня по плечу, наткнулась на Льюиса и отпрянула.
– Звонит мистер Лао, он говорит, дело срочное, – прошептал секретарь, склонившись к самому уху.
– К вопросу о том, как всем нам сегодня не повезло, – безмятежно улыбнулся Кваю Лань Сичэнь. И кивнул на зажатый в руке Льюиса телефон. – Вот, еще одному бедняге не удалось прорваться к центру города.
Оставив салфетку на столе, он выбрался на улицу – с чем бы ни звонил Алекс, для этого в чайной места не было. Моросящий дождь успел затихнуть, только с декоративных балконов, обсаженных зеленью, по-прежнему слетали капли. Льюис протянул трубку.
– Я тебя слушаю, – сказал Лань Сичэнь.
Короткое, сухое покашливание в динамике стерло с его лица остатки улыбки.
– В Лайчикоке, на месте старого парка аттракционов, разлом грани размером в три-четыре футбольных стадиона, глубина не очевидна снаружи. Ночью дети – Цзинь Лин и наш Цзиньи – сбежали из дома искать лисье логово. Обнаружив это, Сычжуй поехал их остановить и вернуть домой. Его машина осталась здесь, телефон вне доступа. “Порше” Ванцзи брошен в нескольких футах от его машины, телефон не на связи. Последний звонок от Сычжуя прошел в час сорок три ночи, последний звонок от Ванцзи прошел в восемь пятнадцать утра, я был в дороге и не смог их принять. У меня все, мистер Лань.
Шершавая водосточная труба под пальцами совсем немного погнулась и почти не оплавилась.
– Разлом грани, – повторил Лань Сичэнь. Поднял голову и подождал, пока на лоб не упала, растекаясь по лицу, крупная теплая капля. – Оставайся на месте, это приказ. Все подробности сообщишь Мастеру Церемоний, он в ближайшее время приедет туда лично.
Он отдал телефон Льюису и отправил того возвращаться в офис, отменять все встречи до вечера. Уже со своего мобильного набрал дядю Цижэня.
– Как раз собирался тебе звонить, – после первого же гудка проскрипел неторопливый голос. – Быдло на севере мы локализовали. Два района. Один под Лэем, другой под Коротким Сюем. Мы еще последим, пусть с ними кто-то встретится. Похоже, Сонный и правда крысятничал – оба района заносили шань-чу через него. Странно, что он отпирался до последнего ночью. Я сделал ему хорошее предложение.
– В участии Сонного больше нет сомнений. Я только что говорил с Кваем, он, считай, открыто признался, что сошелся с Коулуном у меня за спиной. Но не поверишь, кажется, это сейчас не самая большая проблема, – отозвался Лань Сичэнь.

Усадьбы с дорожками из белого камня и изысканными чайными павильонами, на месте которых потом не находили ни следа человеческих построек. Кашмирские ковры, на поверку оказавшиеся жухлой листвой. Путешествия в город под озером или в деревню под горой. Время, текущее совсем иначе. Сказки, легенды, предания. Отец никогда не заговаривал о лисах, вероятно полагаясь здесь на одержимого местью Тихого Хо. Тихий не оставил наследников, но незадолго до смерти передал все, что знал, Ванцзи. Ванцзи с Алексом и тогда еще живым Соло объездили в погоне за лисами половину Юго-Восточной Азии. Их все равно не остановить, год за годом повторял себе Лань Сичэнь. К тому же, не было ничего плохого в том, чтобы и в их поколении кто-то разбирался в вещах, с которыми остальные нигде не могли столкнуться.
Разлом грани в три-четыре футбольных поля – это как несколько миллионов пистолетов, появляющихся оттуда одновременно. Как подземелья Неспящего в степени подземелий Неспящего. Лань Сичэня передернуло. Как пионы вообще это допустили? Даже оставшийся в зале Квай, который держался с видом, будто уже купил Гонконг на рынке, завернул в промасленную ткань и нес домой, чтобы неторопливо поужинать, не вызывал такого омерзения.
Мог ли Ванцзи настолько сильно ошибаться в Вэй Усяне?
У того, что он рискнул сунуться туда сам и предоставил Алексу извещать остальных, было два объяснения. Весь остаток ланча, заговаривая Кваю зубы, Лань Сичэнь безуспешно пытался определиться, какое нравится ему меньше.

– Как себя чувствует Цинь Су? – спросил он, стоило Гуанъяо отозваться на вызов.
Ухо щекотнул тихий смешок.
– Если честно, все здесь уже сбились с ног. Она очнулась ненадолго... бредила. А еще тетушки с их заговорами и попытками понять, кто нас проклял. Талисманов на третьем этаже уже столько, что людям скоро негде будет пройти.
Как же все это некстати, поморщился Лань Сичэнь. Стену соседнего дома за ночь зарисовали лозунгами, их становилось больше с каждым футом, приближавшим его к Глубинам. Английские слова причудливо сплетались с иероглифами, добавляя смысла и тем, и другим. Гонконг увлеченно, хоть и изрядно запоздало, упражнялся в антипекинских колкостях. Жаль, что Сонного уже не выйдет допросить. Вполне возможно, у северных бандитов было совсем другое предназначение… Впервые в жизни Лань Сичэнь жалел, что знал о том, что происходит за гранью, так мало.
– Мне очень жаль, – начал он, – но придется попросить тебя об услуге, которая не терпит отлагательств.
– Все что угодно, старший брат. Ты же знаешь. – Мягкий голос был насквозь пропитан усталостью, но лучился привычным теплом.
Я же знаю, кивнул Лань Сичэнь.
– Мне очень нужно понять, что в последнее время, с тех пор, как там закрылся парк развлечений, происходило с землей возле новой трассы в Лайчикоке. Кому она принадлежала или кто на нее претендовал. У нас там начинается ночная охота, если ты не возражаешь.
– На кого? – после длинной паузы переспросил Гуанъяо.
– Хороший вопрос. Хотел бы я тебе на него сейчас ответить. Надеюсь, информация, которую ты мне достанешь, что-то прояснит.
– Мне тут пришли новости... – Гуанъяо запнулся. Быстро добавил: – Но давай я сперва выясню то, о чем ты хочешь знать. И потом заеду. Ты в Глубинах?
– Где же мне еще быть, – улыбнулся Лань Сичэнь. – В моей несчастной осажденной крепости.

Он забыл, когда в последний раз заходил в небоскреб пешком. Старые геоманты, с одним из которых Лань Сичэнь полчаса назад сердечно поздоровался, выходя из чайной, как будто все это предвидели и заранее вписали в конструкцию собравшуюся вокруг толпу – уже в квартале от площади он чувствовал, насколько сильнее обычного звенели Глубины. Выглянувшее из-за туч солнце золотило стальные перекрытия, в стеклах плавали ослепительно яркие облака. Еще вчера никто не мог представить, как много людей могут бросить свои дела и теперь бесцельно слоняться мимо полицейских кордонов. У искры, которая вырвала их из квартир, поломала им планы на выходные – было имя. То, что казалось ребячеством, случайно удавшейся дерзкой выходкой – могло оказаться частью чужого большого плана. Но как бы сильно Лань Сичэню не хотелось сейчас все бросить, взять машину и отправиться в Лайчикок, он точно знал свое место.

Сорок пятый этаж встретил привычной светлой тишиной. Лань Сичэнь оставил туфли на входе в зал для медитаций, сбросил пиджак, распустил галстук и неторопливо, с особой тщательностью закатал рукава рубашки. Каждое движение очищало от суеты, стирало несущиеся по замкнутому кругу мысли. Он опустился на колени, сложил левую руку в охраняющий жест, а правой замкнул контур квадрата. Ци всех пяти стихий потянулась к нему, как к призме, которой Лань Сичэнь от рождения учился становиться. Сила инь горы Хэншань, сила ян горы Тайшань, да не появятся разбойники и грабители, да не придут тигры и волки, да будут несокрушимы городские стены и укрепления, да будет замкнута Золотая Застава. Он повторял въевшиеся в память с детства слова до тех пор, пока воздух между пальцами левой руки не загорелся, тут же затвердевая от одновременного прилива ци металла. Не открывая глаз, Лань Сичэнь провел перед собой горизонтальную черту, а потом резко раскрыл ладонь, направив ее в небо. Снаружи подул ветер, на мгновение собирая облака над центральной частью Острова ненормально стройным квадратом, который тут же оросил границы коротким солнечным ливнем. Лань Сичэню больше не нужно было подходить к окну, чтобы знать об этом. Теперь он на какое-то время осязал весь периметр охваченного квадрата, как всегда чувствовал Глубины. Что бы тут ни случилось – незамеченным это больше не останется.
Неважно, какая дрянь могла прийти с Коулуна – небоскреб был выстроен в сердце Острова именно для того, чтобы обломать незваному гостю зубы.

Вместо того, чтобы проводить встречу по квартальному планированию, Лань Сичэнь мерял шагами кабинет. Из разогретого динамика в ухо скрипел деловитый голос дяди.
– Масштаб мы оценили. Сейчас обнесем периметр, чтобы больше внутрь никто не сунулся. Людей за амулетами и дополнительным оружием я отправил. Но здесь не помешает Золотая Клетка. Как в шестьдесят четвертом. Помнишь, они еще предлагали поставить ее в Неспящем, но там им чего-то не хватило для ритуала. То ли места, то ли времени. Пусть сейчас навесят, и посмотрим, как оно себя поведет.
Дядя бодрился, это было самое неприятное. До сих пор Лань Сичэнь не слышал от него такого тона. Даже во время войны.
Бодрился и не возражал против чужой помощи.
– Я поговорю с Гуанъяо. Как это выглядит?
Секунда тишины. Другая. Третья.
– Неважно выглядит. Но надо еще осмотреться. Не уезжай пока из Глубин.
– Я знаю. – Лань Сичэнь замер у окна и долго всматривался в позолоченный берег по ту сторону гавани. Разумеется, никакого Лайчикока отсюда не видно. От чего тогда так сложно отвести взгляд?
– Алекс сказал, они с Ванцзи дважды видели похожие, но гораздо меньшие разрывы. У второго они потеряли Соло, но с лисой это не было связано напрямую, там появились военные.
– Там живой человек внутри? Кто-то вроде Вэй Усяня?
– Вряд ли уже живой, судя по размерам и всему, что слышал в свое время от стариков я. Алекс понятия не имеет, сам Ванцзи туда пошел или нет. Но эта погань не вчера здесь родилась. И не неделю назад.
– Я поговорю с Гуанъяо, – как заведенный повторил Лань Сичэнь. – Алекс вам там еще нужен?
– Забери его и займи чем-нибудь руки, иначе полезет за периметр. – Дядя раздраженно выдохнул и добавил: – Передам с ним на словах остальное.
С этим Лань Сичэнь собирался спорить, но дверь за спиной бесшумно отворилась. Льюис пришел сообщить, что гость приехал и ожидает в своей комнате. По-своему он был уникально тактичным человеком: в какой-то момент, неспособный определить для себя статус Цзинь Гуанъяо относительно собственного, Льюис попросту перестал называть его по имени.

На входе в комнату от мысли, что Гуанъяо, возможно, остался его единственным братом, бросило в холодный пот. Но Лань Сичэнь уже переживал это однажды. Тогда татуировку Ванцзи блокировал пульсирующий комок ци стихий вокруг Неспящего. Теперь – у Ванцзи попросту не было татуировки. До какой степени следовало потакать собственной уверенности, что он бы почувствовал эту смерть даже без нее?
Гуанъяо отвратительно выглядел, гораздо хуже, чем утром. Он, очевидно, так и не прилег, под глазами запали темные круги. Кожа до того обтянула лицо, что казалось, будто под ней, как под тонким шелком, шевелится что-то чужеродное. Он вскочил с кресла, на краю которого сидел, сложив ладони на коленях, и нерешительно замер.
Лань Сичэнь обнял его и какое-то время держал в руках, направляя идущую от Глубин силу, разгоняя застои в чужих меридианах.
– Тебе не… – тихо прозвучало в плечо.
– Помолчи.
Потом, с сожалением посмотрев на бутылку вина, из которой Гуанъяо успел плеснуть себе в бокал, Лань Сичэнь опустился в соседнее кресло. Комната со светло-серыми стенами была такой же безликой, как собственные апартаменты Лань Сичэня. Словно, увидев их в конце восьмидесятых, Гуанъяо посчитал это еще одним нерушимым правилом чужой семьи, которое предпочел на всякий случай не нарушать.
– Парку развлечений в Лайчикоке помогли закрыться еще в начале прошлого года, землю выкупила подставная контора Сонного. На нее претендовали еще несколько семей, поэтому стройка и не началась – он никак не мог решить, хочет ли устраивать там концессию. Проще говоря, он помахивал этой землей перед носом у тех, кто должен был сейчас голосовать за него на наших выборах. И это выплыло только сейчас, даже жены ничего не знали. Иначе узнала бы мама.
– Я тебя предупреждал, – покачал головой Лань Сичэнь. – Как только ты покажешь им, насколько просто отмываются деньги на застройке, они рано или поздно соберутся делать это у тебя за спиной.
Гуанъяо несколько раз кивнул. Развел руками. Прикусил задрожавшую было губу и выдавил улыбку.
– Я же знал... я сам помогал ему разбираться с проверками безопасности аттракционов. Но потом у Цинь Су случился выкидыш. И... – Он снова развел руками. Отпил вина. Облизал губы. – Что-то с этой землей не так?
– С ней все не так, – мягко сказал Лань Сичэнь. – Дядя только что звонил, приглашает присоединяться к охоте. Это по-прежнему ваша часть Коулуна, ваша земля и ваша ответственность. Собери всех стариков, которые на что-то способны. Там понадобится Золотая Клетка. Границы наши люди к их приезду выставят. Пусть запечатают сперва, потом обсудим, что с этим делать.
– Золотая клетка… но… старший брат… конечно! Мне только надо позвонить…

Он ведь знал это с самого начала, потер переносицу Лань Сичэнь полчаса спустя. Торопливые звонки один за другим, очередью – Гуанъяо начал делать, никуда не выходя. Через несколько минут он, кажется, позабыл о чужом присутствии. С кем-то был нежен, с кем-то почти груб. Иногда из трубки вообще доносились женские голоса. Они все разными словами отвечали одно и то же.
Сюй Фо взорвался в конце восьмидесятых – в своей подпольной лаборатории, так ее и нашли. Вонтона зарезали в девяносто третьем. Кирпич допился до чертиков и выпал из окна в позапрошлом году. Седого Ляна еще прежний шань-чу приказал положить, он же был приближенным Ло Фахая, который раскололся у антитриад. Хань Юэшуан сейчас за решеткой в шестой раз, ему там нравится гораздо больше, чем дома. Но признаться, он уже туговато соображает. Беспалый утонул в бассейне. Лэй Сянци убил Скелета за землю, но ненадолго его пережил.
Малая клетка. Один из самых известных пионских ритуалов, который разошелся по Гонконгу не хуже пистолетов. Всем порой требовалось скрывать следы бурления ци от посторонних глаз. Золотая клетка… Лань Сичэнь покачал головой. Говорят, во времена Войны Драконов пионы могли развеять все, что насылали с моря лотосы. В это верилось с трудом, но с другой стороны, в то время триаду без внушительного оружия или непреодолимой защиты не стали бы включать в Договор. Ее бы растерли в порошок, чтобы не мешалась под ногами.
– Были еще двое, – пробормотал Гуанъяо, постукивая пальцами по колену, – но с ними Сонный никак не мог договориться. Их мы потеряли к концу девяносто четвертого. Ну и Сонный, да… он тоже хранил ритуал в тайне до последнего. Но они все ищут, старший брат. Они непременно что-то найдут. Должны же были уцелеть записи, хоть где-то. Хоть у кого-то.
– Потрясающе, – покачал головой Лань Сичэнь. – Вы сами освежевали, поджарили, подали к столу и с аппетитом обглодали до костей своего Большого Дракона.
Издалека, как будто с той стороны залива сквозь толстое стекло, донеслось уверенное:
– Мы найдем, старший брат. Мы обязательно найдем. А пока что я просто отправлю туда в помощь кого-то толкового.
Нужно собраться, сказал себе Лань Сичэнь. Он гораздо лучше слышал окрестности Глубин, чем телефонный разговор в нескольких футах от себя. А ведь Гуанъяо был ни в чем не виноват. Полупрозрачное отражение человека, который последовательно, год за годом уничтожал средоточие Ланьлин Цзинь и преуспел в этом, задумчиво щурилось из стекла.
– Все меньше и меньше, – негромко сказало оно, – остается лесов:
Их истребляют,
Их убивают,
Их сортируют
И в дело пускают,
Их превращают
В бумажную массу,
Из которой получают миллиарды газетных листов,
Настойчиво обращающих внимание публики
На крайнюю опасность истребления лесов.
– До чего же красиво, – подал голос из-за спины Гуанъяо.
Лань Сичэнь обернулся. Погладил его по щеке.
– Ты думаешь?

Они годами спорили об этом с дядей: Лань Сичэнь утверждал, что новый вектор развития семьи заложили еще в то время, когда отправили отца учиться за океан. Формат подполья в современном мире переставал работать. У полиции появлялись общие базы данных. На каждом углу расцветали камеры. Еще несколько лет – и записи начнут сводить на один сервер. К этому времени, раз за разом повторял Лань Сичэнь, мы должны успеть поменяться. Оборот “Инвестиционной компании Гусу Лань”, ее связи и возможности уже давно сами по себе обеспечивают гораздо большее влияние, чем уличная сеть рэкета. Даже “Мандарин”, в прошлом один из ценнейших семейных активов, превратился в обычную гостиницу, которую давно пора было бы закрыть на большой ремонт, но все никак не доходили руки.
Будущее было за академией, которая поставит обучение основам работы с ци на поток, но не станет обременять ее криминалом. За охранными компаниями, очищенными от необходимости ежемесячно собирать с лавочников деньги, отмывать которые становилось дороже, чем сжигать.
Людям нельзя отрываться от корней и забывать про гору, неизменно отвечал Мастер Церемоний. Иначе они перестанут быть людьми. Скурвятся быстрее пионов.
От мечей они когда-то тоже боялись отказываться, улыбался Лань Сичэнь.
Может, и зря отказались, пожимал плечами дядя.
Эти разговоры одинаково опостылели обоим, неизменная трясина с заранее расписанными ходами. Поначалу Лань Сичэнь искал свежие аргументы, но быстро понял, что дядя даже не пытается вникать. Мастера Церемоний не интересовало, благодаря чему академии собираются обеспечить неприкосновенность, как будет выстроена с виду прозрачная система грантов, каким образом отладят тестовый отбор. Слово “реформа” было факелом, который Лань Сичэнь собственноручно подносил к погребальному костру всех дядиных убеждений. Он до сих пор упрямо отказывался воспитывать преемника, который по плану должен был перехватить управление той частью семьи, которая не сможет жить по-другому. И все чаще повторял: тебе пора найти хорошую жену. Недостатка в подходящих женщинах у Цзиней не было, но Лань Сичэнь не торопился. По-хорошему, родниться ему следовало с каким-нибудь удобным кланом функционеров, способным пережить политическую возню в Пекине. А завести настоящих наследников можно было и от любовницы. Эти мысли неизменно влекли за собой память о том, чем закончился отцовский брак. Ответа на вопрос, как оградить от такого будущих сыновей, у Лань Сичэня по-прежнему не было.

Им стали звонить одновременно, когда Гуанъяо застегивал брюки, а Лань Сичэнь все еще вздрагивал от расходящейся по направляющему меридиану яркой, чистой струи не растраченной на оргазм ци. Секс всегда приводил в чувство. Концентрировал внимание на упущенных деталях. В Гонконге развелось слишком много падали, а значит, кто-то заигрался с гранью, утверждал Вэй Усянь в машине. Еще он вышел с виллы с сумкой и явно не планировал в ближайшее время связываться с Ванцзи.

– Убери оттуда своих идиотов! – орал Мастер Церемоний, похоже позабыв про телефон в руке. – Его нельзя сильнее кормить!
Оказалось, кто-то из появившихся у периметра пионов попытался сунуться в густой туман.
– Боюсь, придется работать без Золотой Клетки, – дождавшись паузы, сказал Лань Сичэнь.
– Шваль, – процедил дядя.
Гуанъяо отвел телефон от уха и обернулся, сперва показалось: услышал. Но он прошептал:
– Племянник Сонного расспросил всех, кто крышевал бизнес в Лайчикоке, как они это проебали…
– Позже, – одними губами отозвался Лань Сичэнь и громче добавил, уже обращаясь к дяде: – Почему бы тогда не собрать всех желающих составить вам компанию для охоты?
– Оно жрет жизненную силу, – отрезал Мастер Церемоний. – Вокруг все в трупах. Несколько десятков птичьих и звериных. Один бездомный. Пока мы подозреваем там разумный центр, нельзя допускать, чтобы дохли люди. Особенно люди, которым есть что терять. Раз Клетки нет, пусть вообще не суются.
– Ванцзи там уже полдня. Дети дольше. Какие у нас, по-твоему, шансы увидеть их живыми?
Бесконечно долгая, сосущая тишина. С трудом различимые чужие сердитые окрики в динамике. Остекленевший взгляд Гуанъяо застыл на его лице. Медленно дернулись густые ресницы.
– Там внутри? – беззвучно переспросил он.
Лань Сичэнь кивнул. Поморщился. Еще предстояло сообщить Гуанъяо, что “там внутри” пропал и его племянник. Дядя по-прежнему молчал.
– Шансы есть, – наконец проскрипел динамик. – Не будь их, я бы уже говорил тебе, что сюда безопаснее звать нашего Дракона.
– Мы уверены, что разлом вообще удастся выжечь? Если то, что внутри, питается жизненной силой?
Стоило вопросу прозвучать, Лань Сичэнь уже знал на него ответ.
Стекающую с Пика Виктории ци стихий пропустят сквозь себя построенные для этого Глубины, люди просто направят ее. Сбросят, как “Малыша” на Хиросиму.
– Спроси лучше, не этого ли от тебя ждут, – хмыкнул Мастер Церемоний.

Он взял время на то, чтобы позвать к разлому кузенов. Посоветоваться.
Между слов кипело невысказанное: в твоей академии такому никто не стал бы учить.
Лань Сичэнь отвел телефон от уха, бездумно постучал пластиковым корпусом по столу. Кивнул Гуанъяо, что можно говорить. Слушал его вполуха. Кто-то утверждал, что ничего странного не видел. Кто-то вроде и замечал что-то, но думал, что это Сонному гадят конкуренты, а поскольку сам был в немилости, то решил не высовываться и подождать, чем закончится. Кто-то говорил, что продажи амулетов пошли в гору, а почему – он и не задумывался. Кто-то переехал на север полгода назад “и поэтому тоже”.
– Я бы съездил сам посмотреть… – проговорил Гуанъяо, он плотно скрестил на груди руки, когда услышал о племяннике, и больше не разжимал их, будто иначе рисковал не удержать в грудной клетке слишком тревожно бьющееся сердце. – Но я не самый чуткий в своем роду, прямо скажем. Ближайшей трассой я часто пользовался и ничего не замечал. Но у Сонного был хороший нюх. И он же все время туда мотался. Показывал землю, обсуждал, как можно выкрутить с соседскими домами. Все под снос, не все…
– Значит, Сонный знал, – кивнул Лань Сичэнь. – Что нам это дает?
Гуанъяо дошел до столика, плеснул вина в бокал. Выпил залпом. Обернулся. Нижняя губа едва заметно дрожала.
– Если они не выйдут оттуда. А-Лин, Лань Ванцзи, остальные. В этом виноват я, старший брат.

Признание выходило из него, как вода из ржавого крана – с неровным напором, судорожными рывками. Гуанъяо же знал обо всем еще сутки назад. Но не стал никому сообщать именно из-за Ванцзи. Тот уже в Чункинских особняках вел себя довольно агрессивно. Чуть не вытолкал Гуанъяо за дверь посреди разговора. Его, разумеется, можно было понять. Встреча со старым другом, странные обстоятельства. Поэтому Гуанъяо предпочел все дважды перепроверить. Просто чтобы не вышло, что он голословно кого-то в чем-то обвиняет. А потом Цинь Су стало хуже, а потом Сонного зарезали прямо на выходе из “Шангри-Ла”, где они встретились уже глубокой ночью, потому что Гуанъяо был вне себя из-за сообщения о северном быдле на Острове, а Сонный еще и сам приехал с Острова… и ведь Гуанъяо мог сообщить об этом, еще когда все собрались допрашивать убийцу. О чем он только думал…
– Это неважно, – прервал его Лань Сичэнь. – К тому времени дети уже вошли в разлом. Что ты узнал?
– С тех пор, как мы с Вэй Усянем поговорили в Чункине, мне не давали покоя его слова, что он ничего не помнит, кроме психушки. Поэтому я разослал пару толковых человек обойти все остальные психиатрические лечебницы Гонконга. Просто чтобы убедиться, что к Се Илуну он не попал из какой-то другой клиники. Так вот... – Гуанъяо все туже и туже закручивал пуговицу на рукаве рубашки. Он с усилием оторвал взгляд от стеллажа за спиной Лань Сичэня. На бледных скулах то ли от вина, то ли от напряжения проступили алые пятна. – В Касл-Пике его узнали по фотографии. Я взял одну из старых у Не Хуайсана, где хорошо видно лицо. Он... Вэй Усянь лежал в Касл-Пике с восемьдесят шестого года.
– День хороших новостей, – проговорил Лань Сичэнь, мерно постукивая пальцами по колену. – Если так пойдет дальше, к вечеру обрушится фондовая биржа.
– Это не все, – тихо добавил Гуанъяо. Пуговица выскочила из дрогнувших пальцев, бесшумно ударилась о ковровое покрытие и затерялась в ворсе, неотличимая от него по цвету. Он, кажется, даже не заметил. – Вэй Усянь лежал там под другим именем. По бумагам пациент с этой внешностью – как сейчас помнят те, кто там остался работать, – поступил в больницу еще в восемьдесят пятом. В блок, который там называют пенитенциарным. Пожизненно, с правом пересмотра через десять лет. Они... два санитара, с которыми говорили мои люди, уверены, что его зовут Сюэ Чэнмэй. Я заставил их туда вернуться после того, как при помощи одного из наших каллиграфов набросал что-то вроде фоторобота Сюэ Яна.
Гуанъяо потянулся к нагрудному карману, достал оттуда тонкую, в четыре раза сложенную бумагу. Изображенного человека с хищной улыбкой и пронзительным, голодным взглядом Лань Сичэнь узнал сразу.
– В больнице уверяют, что никогда его не видели.
– Бред какой-то. Хорошо, когда Вэй Усяня оттуда выписали?
Гуанъяо покачал головой.
– Никогда. Весной девяносто четвертого там был массовый психоз. Не всех пациентов после него досчитались. Понятия не имею, как они это замяли официально, мы еще не успели выяснить.
– Мы проверим, если ты не возражаешь, – сказал Лань Сичэнь.
Гуанъяо закивал, достал еще одну бумагу из кармана. Там его аккуратным мелким почерком были записаны все имена и даты.
– Подождешь меня. – Лань Сичэнь поднялся. – Много времени это не займет.

Он дошел до холла, сел на бортик фонтана. Цзинь Гуаншаня давно не было в живых, а его золотые карпы, подарок к открытию Глубин, по-прежнему плодились и размножались. Пестрели в искрящейся воде, юрко сновали между камнями и водорослями. Отчетливо вспомнился мальчишка, поймавший отсюда рыбу, а потом ломавший перед Лань Сичэнем комедию, чтобы разузнать про Ванцзи побольше. Живой, яркий, искренний. Неспособный фальшивить почти так же, как Ванцзи. Отец уже тогда был против. Тихий Хо повторял: дурная кровь. Лань Сичэнь был уверен, что оба ошибаются. Если бы не Вэй Усянь, ночную охоту Неспящему, возможно, никто бы не объявил. Ванцзи остался бы заложником Вэнь Жоханя, самому Лань Сичэню пришлось бы делать выбор, который он совершенно не обязательно сделал бы тогда в пользу семьи.
Он очень многое спускал Вэй Усяню с рук весь следующий год, никогда не забывая об этом.
Он был готов простить Вэй Усяню убийство Тихого Хо, лишь бы все успокоилось...
Алекс бесшумно опустился рядом.
– О чем Мастер Церемоний предпочел умолчать по телефону? – спросил Лань Сичэнь.
– Он уверен, что Глубинам угрожает физическая опасность, если мы промедлим. Расстояние для грани не играет роли. То, что устроило разлом на Лайчикоке, способно дотянуться до Острова в считанные секунды, если найдет, как себя выплеснуть. Судя по его размерам и силе, выйти из-за грани способно что угодно.
– Что угодно, похожее на что?
Алекс поморщился, подбирая слова.
– Как правило, там нет ничего, кроме сгустков желаний. Посмертных оболочек, которые разлагаются с той же скоростью, что и трупы. Но иногда они цепляются за жизнь, сохраняя чуть больше рассудка. Или кто-то проваливается за грань и начинает ими управлять. Строить из разрозненных малых существ одно большое. Неважно, как оно может выглядеть. Важно, на что оно станет способно, когда сможет пробиться на Остров. А оно сможет… особенно если кто-то здесь окажет помощь. Вольную или невольную.
– Варианты?
– Массовая давка. Паника. Мастер Церемоний собирается бросать в толпу всех свободных людей, чтобы следили и пресекали. Но этого может не хватить. Если массовой смерти не удастся избежать… оно туда прорвется. То, что сейчас в Лайчикоке – окажется под самыми Глубинами. И… мы до сих пор не знаем, где сейчас Вэй Усянь. Там, внутри, с Этаном. Где-то еще. Или здесь неподалеку. Мне он твёрдо говорил, что собирается уезжать из города, но тем же вечером засветился на протестах. Раньше… мы своими глазами видели бойню на Лантау, когда он появился во время войны. Боевиков Вэнь Чао никто не убивал. Они перестреляли себя сами.
Лань Сичэнь прикрыл глаза, прислушался к тому, что происходит снаружи. Покачал головой. Для того, чтобы отслеживать малейшие колебания толпы, ему нужно было прекратить все разговоры. Стать тихим, как отец, который мог часами не произносить ни слова, не менять позы. Только слушать, и слушать, и слушать.
– По-твоему, детей туда заманили? – спросил Лань Сичэнь. – Если бы не они, мы по-прежнему не догадывались бы о том, что там зреет.
– Я не знаю. Мастер Церемоний говорит, это вилка. Либо не трогать и потихоньку убирать толпу – но тогда порвать может в любой момент. Либо зайти туда – но если оно окажется сильнее, смерть отряда наиграет твари, которая там сидит, слишком много очков. Либо…
Удивительно красная вилка, покачал головой Лань Сичэнь. Он по-прежнему был далек от подозрения, что товарищу Кваю известно о Лайчикоке. Но кто-то же координировал все это. Кто-то сейчас улыбался с другой стороны доски, расставив элегантную ловушку. Кто-то, вполне вероятно, сидел внутри разлома и ждал, пока ему подадут к обеду лучших снайперов Гусу Лань.
– Это еще не мертвая крепость, – проговорил Лань Сичэнь. И протянул Алексу исписанный листок, а потом коротко объяснил, что он означает.
У Алекса вытянулось лицо.
– У нас мало времени. Езжай в Касл-Пик, найди этих санитаров, узнай, с какого года они там работают, опроси их еще раз. Льюис позвонит нашим людям из группы Тунва, они поговорят с кем надо, тебя будут ждать. Если никто в больнице действительно не помнит Сюэ Чэнмэя, это означает, что с конца восьмидесятых тот либо мертв, либо на свободе.
– Если подтвердится, что Вэй Усянь лежал в его палате под его именем... – медленно проговорил Алекс, – и при этом Сюэ Чэнмэй жив, значит, они в сговоре.
– Несложно предположить, из-за чего. У Сюэ Чэнмэя была навязчивая идея уничтожить все триады. Это личное. И если он – неважно в каком виде – может быть причастен к разлому, то я не позволю заходить туда больше никому из наших. – Лань Сичэнь смочил пальцы в фонтане, коснулся пульсирующего виска. – Я достаточно говорил с ним в восемьдесят пятом. Этому человеку сохранили жизнь исключительно из признательности за оказанные во время войны услуги. И только потому, что в палате от него не было угрозы. Как нам тогда казалось…
– Вы... собираетесь выжечь разлом? – хрипло спросил Алекс.
Лань Сичэнь поднялся.
– Я собираюсь подождать, что ты привезешь из Касл-Пика.

Что говорил на прощание Гуанъяо, прошло мимо ушей. Кажется, среди прочего он обещал еще раз допросить Вэнь Нина. Чужое истошное желание принести хоть какую-то пользу, чтобы загладить все оплошности, смутно раздражало. Но нельзя было срываться на Гуанъяо, он и так с трудом держался на ногах. Лань Сичэнь проводил его до лифта, приобнял за плечи.
– До понедельника я вряд ли смогу заниматься чем-то кроме Глубин. Поэтому твоя работа – законодательное собрание. Если Сонный слил компромат красным и на депутатов уже надавили – объясни, что бывает угроза страшнее. Похищай их женщин, угрожай их детям. Неважно, кого мы на этом навсегда потеряем. Купим потом других. Но никакого закона об экстрадиции в моем Гонконге не примут.
– Я тебя не подведу, старший брат, – горячо выдохнул Гуанъяо в лицо вместе с кисловатым запахом вина. – Матерью клянусь, я их всех сделаю.
Не смей сломаться, подумал Лань Сичэнь ему в спину. Не смей мне сейчас сломаться.
Двери лифта мягко сомкнулись между ними. С тихим шелестом лифт понес к земле человека, за которым в ближайшие несколько суток жизненно важно было присматривать. Но на это у Лань Сичэня не осталось ни времени, ни возможности.
Раньше нужно было думать, сказал бы сейчас дядя Цижэнь.

На закате возле законодательного собрания чуть не началась потасовка. Туда пробилась группа с красными флагами и попыталась поставить палатки. Подробности Лань Сичэнь узнал намного позже, но почувствовал это из зала для медитаций задолго до того, как люди всерьез решили сцепиться. Позвонил на пост охраны, попросил выйти и разнять их. Или предупредить полицию. Отныне его время измерялось не в часах, а в предотвращенных кризисах. Наверняка отец на его месте ощущал город иначе. Для Лань Сичэня все окрестности Глубин превратились в мелко расчерченную доску, на которой он с точностью до фута улавливал: сейчас начнется. Рядом вскоре оказался шестой кузен – Мастер Церемоний отправил его помочь с координацией. Стало проще: теперь достаточно было назвать место, едва учуяв там напряжение. Остальным шестой кузен руководил по телефону.
Между тем, что колыхнулось у южной стены Синьхуа и тем, что накалилось в квартале к западу от площади Статуй, – Льюис доложил, что нашел подходящего эксперта. Пошли к нему Ванцзи, чуть не сказал Лань Сичэнь.
С экспертом Льюису пришлось разбираться самому: все снайперы уехали в Лайчикок, ни старикам, ни уличному сброду этого не стоило доверять. Он вернулся с наброском отчета о взрыве метана, который незаконно хранили в контейнерах на территории заброшенного парка аттракционов. Лань Сичэнь не успел его просмотреть: на Коннот-роуд сразу за Макдональдсом вспыхнуло новое пульсирующее пятно. Там ничего, телка с пацаном друг на друга орут, вскоре отчитался шестой кузен. Пульсация никак не унималась. Через несколько минут ссора бывших влюбленных накрутила на себя уже десяток активных участников. Парня толкнули. Он оступился и упал, разбил себе голову. Его могли затоптать, не вмешайся наблюдатели. Могли не затоптать. Там около сотни тысяч человек, покачал головой Лань Сичэнь. Контролировать их, даже при помощи Глубин, удастся недолго. К ночи, как бы они сами ни следили за порядком на баррикадах – появятся пьяные или удолбившиеся. Каждое вмешательство посторонних может само по себе спровоцировать драку.

За всю историю этого здания в зале для медитаций никогда не собиралось столько не медитирующих людей одновременно. Кто-то из старших кузенов принес еды, жена сама готовила, как же тут отказаться. С кем-то пришли молчаливые внуки, проворно распаковали переносную горелку, чайник и плошки; неслышно сновали между старшими, разнося бодрящий травяной настой. В углу негромко шуршали бумагами геоманты, рассчитывая лучшее время для удара в соответствии с сезоном, годом и расположением звезд. Самым одиноким здесь чувствовал себя правнук прошлого Мастера Церемоний – Джордж Лань, сорокавосьмилетний кандидат технических наук, квантовый физик. Такой же яркий одиночка, как Се Илун – все понимающий о семье, воспитанный по правилам, отосланный учиться в Европу – когда стало ясно, насколько светлая растет голова. Еще отец мечтал, что такие, как он, когда-нибудь смогут очистить ритуалы от накопившейся веками ритуальной шелухи.
– Такие вещи очень сложно прогнозировать без точных цифр. – С этой фразы начиналось все, что он говорил. – Но полагаясь на все исторические данные и делая поправку на структуру нынешнего небоскреба… я бы с уверенностью сказал, что, во-первых, вероятнее всего, проходящая сквозь него энергия выбьет все пробки.
– Мы можем заранее обесточить здание, – парировал Льюис.
Не открывая глаз, Лань Сичэнь продиктовал шестому кузену новую точку, опять в окрестностях Синьхуа, теперь на квартал восточнее.
– Не в здании. – Джордж прочистил горло. – На всем побережье.
– Тогда мне придется вас ненадолго покинуть. – Льюис зашуршал одеждой, поднимаясь. – Нужно найти кого-то из энергетической службы, кто придумает, как мы это объясним.
– Дослушай, – бросил Лань Сичэнь.
Воспаленный постоянным напряжением мозг улавливал в зале малейшие колебания настроения. Джордж благодарно кивнул и снова прочистил горло.
– Проблема в том, что сам небоскреб, скорее всего, загорится. Не огнем, я имею в виду. Но он будет визуально заметно сверкать. Представляете себе северное сияние? Когда заряженные частицы…
– Никаких частиц, мало времени, – отрезал Лань Сичэнь. – Насколько ярко и как долго?
– Такие вещи очень сложно прогнозировать без точных цифр, – предсказуемо вздохнул Джордж. – Простите, мне нужно время, чтобы хоть примерно набросать уравнение.

Ровный, непрерывный поток Глубин размывал тревогу. Это просто подготовка, сказал себе Лань Сичэнь. Мы просто должны трезво представить последствия, подготовиться к ним и ждать. Возможно, за это время в Лайчикоке что-то изменится в лучшую сторону. Возможно, у пионов все же отыщется кто-то смелый, кто принесет Гуанъяо записи, оставшиеся от родственников. Возможно, эти записи вовремя смогут разобрать. Возможно, дядя Цижэнь изобретет тактику, которая позволит пройти внутрь с уверенностью, что больших жертв удастся избежать.
Возможно, из разлома выйдет Ванцзи.

Льюис поднес к его уху телефон.
– Все подтвердилось, – сказал оттуда Алекс. – Но с восемьдесят пятого, когда в Касл-Пик поместили Сюэ Чэнмэя – в клинике никто не задержался. Персонал полностью сменился в течение нескольких месяцев. Кто-то умер, кого-то уволили, кто-то переехал. В Гонконге – я только что закончил это проверять – не осталось никого.
Неудивительно, кивнул Лань Сичэнь, промочил горло безвкусным чаем. Самому стало странно, насколько легко он смирился с подтверждением, что заговор в городе незаметно зрел больше десяти лет. Все это время они занимались чем угодно. Уничтожали нежелательных китайцев. Дружили с хорошими китайцами. Строили новый аэропорт. Делили районы. Выбирали законодательное собрание. Пионы потеряли Золотую клетку. Лотосы давно не защищали острова от тайфунов и разбавили кровь. От Цинхэ Не что-то наверняка уцелело на севере, но триадой их продолжали называть только из уважения к памяти Мясника. Закон об экстрадиции коррупционеров на материк готовился к рассмотрению во втором чтении.
А Хозяин Горы Гусу Лань собирался показать всему городу, всему Китаю, всему миру – на что способна триада, которая не забыла, как направлять большие стихии.
Это не вилка, как раньше говорил дядя. Это самоубийство.
Но дождидаться прорыва на Острове, сложа руки – еще более гибельное решение.
– Возвращайся в Лайчикок, – сказал Лань Сичэнь. – Пусть Мастер Церемоний даст тебе страховку. Пройдите по самому краю, не углубляйтесь. Выяснять подробности о больнице будем потом.
Он не верил в лисий морок, задуривший голову сотне врачей и санитаров одновременно. Кого-то должны были запугать, кому-то заплатить. А деньги всегда оставляли след, гораздо более удобный для поиска, чем все, что не поддавалось рациональному описанию.

Если ты сможешь прожить до старости и ни разу не использовать своих знаний, говорил отец в ночь, когда Лань Сичэню набили татуировку Хозяина Горы – это будет значить, что ты прожил хорошую, мудрую жизнь, полную умелых решений. Только не удивляйся, если случится иначе.
Сам он, столкнувшись с выбором, предпочел красиво уйти. Их поражение означало бы, что некому будет осудить его решение. Их победа значила, что он все рассчитал правильно.
Годы, проведенные в отцовском кабинете, помогли Лань Сичэню хорошо его понять, но не простить.

О том, что наступает утро, красноречивее всего свидетельствовало отсутствие напряженной пульсации. Многие разошлись по домам передохнуть, оставшиеся – усунули. Это было хорошее окно для решительных переговоров с полицией и городскими властями. Но Лань Сичэнь не видел, кто мог бы этим заняться, кроме него.
А сам он по-прежнему был прикован к Глубинам.
Геоманты утверждали, что бить надо после заката, лучше всего дождаться глубоких сумерек. Услышав это, Лань Сичэнь отправил всех, кроме шестого кузена, передохнуть. Свободных комнат на сорок четвертом хватало, отпускать их дальше он не рискнул. Близкое присутствие уверенных в нем людей наполняло уверенностью его самого. Усталость по-прежнему казалась словом из другого, постороннего мира, в котором остались стихи Превера, утренний чай с джемом, биржевые сводки, квартальное совещание. Небоскреб будет сиять не меньше пары часов, сказал Джордж. Но помните, что это совершенно антинаучные, примерные подсчеты. В реальности может быть намного больше. До суток. Что до яркости… его будет хорошо видно из космоса.
Значит придется запастись фейерверками, констатировал Лань Сичэнь.

С крыши площадь Статуй напоминала разворошенный муравейник. Сложись обстоятельства немного иначе, он бы сейчас ломал голову, стоит ли идти на очевидный демарш и выносить протестующим воду и кофе. Или большому бизнесу все же лучше, как ее величеству, оставаться за пределами политики. Роберт как-то говорил, что Елизавета Вторая – его последнее оружие массового поражения на случай, если Форин-офис в погоне за сиюминутной выгодой упустит ощущение истории.
Мы называем это Драконом, ответил тогда Лань Сичэнь. Стихию, к которой можно воззвать, но последствия которой довольно сложно контролировать.
Они оба были не очень трезвы в тот вечер.
Кузены за спиной чертили имена драконов, зажигали свечи, воскуривали сандал, раскладывали драгоценные камни в правильном порядке. Что-то из этого наверняка было декоративным, как устаревшее приветствие, которым Лань Сичэнь за полчаса до этого встречал каждого на лестнице. Без чего-то по-настоящему было не обойтись. Людей в небоскребе с каждой минутой становилось меньше – Льюис еще утром придумал увести всех посторонних, даже тех, кто засиживался до глубокой ночи, под предлогом санитарной обработки. По углам крыши стояли пусковые установки, фейерверков должно было хватить на несколько часов. К небоскребу, с трудом проталкиваясь сквозь толпу, упрямо съезжались лимузины, которые якобы везли гостей на грядущую семейную вечеринку.

Жертв нет, раненых нет, – сообщили из Лайчикока через полчаса после того, как группа из шести человек ушла в туман. Впрочем, большими успехами разведка похвастаться не могла. Все сошлись на том, что затишьем и мелкими аберрациями их заманивают глубже. И проигнорировали радушное приглашение. Алекса оттуда вывел за шкирку лично дядя Цижэнь. После чего отправил в Глубины под конвоем.
Теперь тот стоял у края крыши рядом с Лань Сичэнем, провожая прищуренным взглядом заходящее солнце.
– Мы подтвердили, что это не стихийный разлом. Его определенно контролирует чье-то сознание. Но мы почти ничего не видели. Я могу пройти глубже. Я уже объяснял как.
– В течение суток, что за ним наблюдают, наши люди не пропустили туда в общей сложности два десятка человек. Спишем пионов и лотосов, которые торчат вокруг периметра с полудня, на круги по воде, которые пошли от нас. Останется четверо. Мастер Церемоний прав. Кто бы ни сидел внутри, он готовится выйти наружу.
– Мы не знаем, с какой скоростью оно заманивало людей раньше, – упрямо напомнил Алекс. – От пионов невозможно добиться ответа.
Лань Сичэнь кивнул вниз.
– Мы не станем рисковать и затягивать это еще на сутки. Во-первых, здесь толпа. Во-вторых, к Лайчикоку с каждым часом стягивается все больше любопытных. Если мы промедлим, они перестреляют друг друга. Или прорвут периметр и накормят тварь.
Они помолчали, глядя на город, каждый думая о своем.
– Как по-твоему, Этан ушел туда спасать детей или брать на себя всю ответственность за ошибку, как одиннадцать лет назад? – спросил Лань Сичэнь.
– Я думаю, Этан спасает не только детей, – нахмурился Алекс.
По открытому лицу бежало очевидное сожаление, что эти слова прозвучали вслух. Потом он сложил руки на груди в жесте почтения и склонил спину.
– Позвольте мне вернуться. Вы все равно решили выжигать, что бы со мной там ни успело случиться, большого вреда не будет. Но если я выеду сейчас, я успею пройти дальше, пока вы не…
Глубоко вздохнув, Лань Сичэнь положил руку ему на плечо.
– Мы ударим в семь пятьдесят. Никто снаружи не станет делать скидок на то, что время там может идти иначе. Имей это в виду. У меня нет другого выбора. Разве что ты для меня его там найдешь.
Алекс опустился на колени, припал лбом к скрещенным рукам. Это было лишнее. Лань Сичэнь бережно поднял его под локти и отправил вон.

– Ничего не даст, – отрезал дядя, услышав, что Алекс возвращается. Он, кажется, снова приготовился объяснять, почему медлить с большой стихией не стоит.
– Мы готовы к удару, – сказал Лань Сичэнь, одинаково ненавидя себя, Мастера Церемоний, небоскреб и кусок пластика в руке. Он собирался похоронить надежду увидеть младшего брата живым, а потом несколько часов запускать в небо салют. Какая разница, кто и как дорого заплатит за это потом... – Ты уверен, что мы не ошибаемся в оценке разлома?
– Зачем мы тогда строили этот дом, если сами его боимся? – хмыкнул Мастер Церемоний. Лань Сичэнь мысленно пожелал ему оказаться наедине с журналистами несколько часов спустя и уже хотел отключиться от связи, когда он неожиданно добавил:
– Ванцзи сделал свой выбор в уверенности, что ты поступишь так, как должен. Сам знаешь, что он сказал бы тебе сейчас.
Неправда, покачал головой Лань Сичэнь. Прошедшее время все еще не наступило. У Алекса полтора часа в запасе. У них всех еще полтора часа. Кузены за спиной монотонно затянули формулу призыва, синхронизируясь с течением Глубин. Готовясь канализировать всю поднятую из горы, усиленную небоскребом стихию в центр круга, куда с последними лучами солнца должен был войти Лань Сичэнь.

Он отвел глаза от людной площади и долго омывал взгляд морем. Обагренное закатом, оно казалось наполненным золотыми карпами. Белоснежная башня Феникса заговорщицки подмигивала с другой стороны залива, как будто Цзинь Гуаншань на мгновение поднялся из могилы спросить: Большого Дракона? Ты что, всерьез?

Chapter Text

– Вам туда, – говорит Сюэ Ян, без видимых усилий поднимая крышку люка, которого не было на сцене еще пару секунд назад. Он тянет вверх толстую заржавленную рукоять двумя пальцами – указательным и мизинцем – и ухмыляется, глядя на Вэй Усяня. – Ты обещал. Найди мне его.
"Его" означает копа, чье тело уложено в лакированный черный гроб, отделанный изнутри белоснежным шелком. Тенцин понятия не имеет, зачем Сюэ Яну этот легавый, но всякий раз, когда Сюэ Ян смотрит в ту сторону, он облизывается.
Крышка люка с грохотом падает, открывая черную квадратную дыру. Сцена сотрясается, вверх поднимаются клубы золотистой искрящейся пыли.
– Не заставляй нас ждать. Если я заскучаю, – Сюэ Ян тычет "козой" в сторону детей, – развлекать меня будут они.
Вэй Усянь делает шаг по направлению к люку.
– Или, может, – задумчиво тянет Сюэ Ян, – мне лучше отправиться с вами?
– Как хочешь, – пожимает плечами Вэй Усянь.
Ничто из этого не давит Тенцину на горло, а значит, он по-прежнему не нарушает клятву, не причиняет вреда Сюэ Яну ни действием, ни бездействием, и это всё, что важно сейчас. Тенцин собирается умереть, однако будет глупо задохнуться в собственной удавке.
Поэтому он делает единственное, что ему доступно: обрезает себя со всех сторон, отсекает и прячет – как делал всегда, охотясь на лис в своих снах, – любые желания, самые слабые отголоски чувств, все то, что способно притянуть яогуаев, все то, что делает его заметным. Он лишен запаха, он не издает звуков. Он тень самого себя.
Прошлое и будущее так же надежно закупорены в темноте, куда Тенцин избегает смотреть. Все, что происходило прежде или будет происходить, для него отныне лишено смысла. Он существует в бездумном сером слепке того, что есть здесь-и-сейчас.
Удавка клятвы не затянется на горле, покуда он не нарушает условий.
– Тони. – Вэй Усянь оборачивается к Тони Суну, лежащему на полу, но не делает ничего больше. – Ты мне нужен.
Черная дыра в полу притягивает взгляд. Оттуда пахнет гранью – настоящей, а не перемешанной с реальностью. Тенцин не хочет туда, потому что он не способен хотеть, но точно знает, что его место – там.
Однако все они почему-то медлят.
– Тони, – повторяет Вэй Усянь. Потом кивает Тенцину. – Ты. Помоги ему.
Он сейчас тоже кажется мертвой тенью.
Тенцин поднимает Тони Суна, тот тяжело обвисает у него на плече. Это не притворство, жизненная сила сочится из него, как вода из сита. Если бы Тенцин ощущал голод, он насытился бы в считанные секунды, но он не собирается пить человека, которого Вэй Усянь хочет увести с собой за грань. Возможно, для того, чтобы сожрать там самому. Или отдать как приманку яогуаям. Не имеет значения. Будущего не существует.
Сюэ Ян, для которого ожидание становится нестерпимым, расплывается в жадной, недоброй ухмылке…
…но что он собирается сказать, чем еще пригрозить или какой новый приказ отдать – они не слышат.
Никто не слышит ничего за внезапно обрушившимся сверху каскадом звуков.
Какофония. Вой. Протяжные стоны на десятки ладов. Так громко, что звуковой волной Тенцина едва не сшибает с ног. Дети зажимают уши ладонями. И только проследив за взглядом Лань Ванцзи, устремленным на дальнюю стену амфитеатра, Тенцин осознает, откуда пришла лавина.
Органные трубы, проступившие из стены, завывают, содрогаются и визжат. В этом нет и намека на музыку, каждая нота бьет по ушам сильнее предыдущей, так что кажется – еще немного, и черепная коробка треснет, мозги вытекут, полопаются сосуды.
Несколько глазных яблок, парящих под потолком, взрываются, орошая сцену брызгами жирной белесой слизи.
Сюэ Ян что-то кричит, обращаясь к органу, но слов не разобрать за звоном осколков – это осыпаются витражи.
Тенцин по-прежнему держит на себе Тони Суна. Вопли органа даже его приводят в чувство, Тенцин ощущает, как он напрягается. Вэй Усянь делает еще шаг к дыре в полу. Лань Ванцзи что-то рявкает детям, и они съеживаются у него за спиной.
Неподвижным остается лишь полицейский в гробу.
– Твою мать, – бормочет Тони Сун едва слышно… И только теперь Тенцин осознает, что наступила тишина.
Он сглатывает. Уши заложило, как после ныряния, ему нестерпимо больно.
Сюэ Ян медленно оборачивается от клубящейся серой тьмы в том месте, где только что был орган. На мгновение задерживает взгляд на растрескавшемся потолке, будто ждет, что его сейчас пробьет гигантский кулак и раздавит здесь всех в лепешку, и скалится на Вэй Усяня:
– Какого сучьего хера ты сделал с нашими бомжами?!
Вэй Усянь смеется.
– С чего ты взял, что они ваши?
Но Сюэ Ян не слышит. Взгляд начинает метаться из стороны в сторону, цепкий, безумный, яростный. Кровь капает со стиснутых кулаков.
Он исчезает.
Красные капли с шипением испаряются с пола.
– Вернется, – невозмутимо усмехаясь, говорит Вэй Усянь. Он смотрит на Лань Ванцзи, как будто здесь никого больше нет. – Когда Сяо начнет приходить в себя, он вернется. И я надеюсь, выполнит то, что мне обещал.
Лань Ванцзи кивает.
– Что за бомжи? – хрипло спрашивает Тони Сун.
Тенцин не знает, что на это ответить, но Лань Ванцзи избавляет его от необходимости подыскивать слова:
– Тела, начиненные яогуаями. Их, вероятно, собирались отправить на Остров.
– Ударной группой? – хмурится Сычжуй. – Но как…
– Неважно, – обрывает его Лань Ванцзи. – Мы с вами остаемся здесь. – Голос обретает властность, непоколебимую уверенность в том, что никто из детей не ослушается его приказа. – Примите позу лотоса и приготовьтесь к медитации. Начнем с глубокого дыхания.
Двое младших Ланей повинуются беспрекословно, рассаживаясь по обе стороны от Лань Ванцзи, А-Лин растерянно смотрит на них, потом на Тенцина. Тот кивает, и пацан неохотно усаживается рядом с Цзинъи.
Тенцин отворачивается. Они с Тони Суном подходят вплотную к дыре в полу и останавливаются на самой кромке. Оттуда тянет холодом, там жадно дышит и чавкает грань.
– Медитация на пустоту, – за спиной у них произносит Лань Ванцзи невозмутимо и равнодушно. – Дышите.
– Ну что, – кивает Вэй Усянь и подхватывает Тони Суна с другой стороны. – На счет "три"?
Они делают шаг.

Первого яогуая, который пытается присосаться к средоточию Тони Суна, убивает Вэй Усянь. Он достаёт из кармана губную гармошку, подносит ее к губам и издает резкий, протяжный звук. Яогуай содрогается, корчится, его сжирает невидимое пламя, не оставляя следов.
То, что делает Вэй Усянь, не похоже ни на что, чему учили Тенцина. Он сам никогда не убивал яогуаев. Он знает, как прятаться от них, как их использовать против тех, на кого идет охота, как вытаскивать из них чужие сны. Яогуаи, мелкие и крупные, – это то, из чего за гранью состоит все… Но сжигать их? Он не представляет как.
В другое время Тенцин не отказался бы посмотреть поближе, однако сейчас он не может позволить Вэй Усяню нарушить свой план, и как только появляется новый яогуай, Тенцин предупреждающе вскидывает руку:
– Не трогай. Они мне нужны.
Он удивлен, насколько стремительно яогуаи начали охоту, но так даже лучше. Чем быстрее Тенцин нацепляет их на себя, тем скорее сможет вернуться.
Он оглядывает комнату, посреди которой сейчас стоят они с Вэй Усянем и Тони Суном. Здесь все в точности как было три года назад, когда они разгадывали шифр из Шекспира: Тенцин хотел воссоздать место, где тот почувствует себя в безопасности. Коп – хорошая приманка для яогуаев, и Тенцину не нужно, чтобы он боялся. Мир за гранью в своем естественном виде не подходит для людей.
– Какого хера мы здесь? – Легавый озирается по сторонам.
– Откуда ты знаешь эту квартиру? – Вэй Усянь делает шаг к Тенцину. Его взгляд не предвещает ничего хорошего.
Вместо ответа Тенцин наматывает на себя еще одного яогуая, пытавшегося замаскироваться под рисунок на обоях, и удовлетворенно щелкает языком. Примитивные твари хотят чужих эмоций, жаждут человеческого тепла. Он скармливает им себя, отцеживая свою жизненную силу не щедро, по крохотной капле, он обещает голодным теням хорошую трапезу, если они останутся с ним.
– Я задал тебе вопрос. – От Вэй Усяня разит холодом.
Тенцин невольно отступает на шаг, кивает в сторону Тони Суна.
– Это его место. Тут безопасно. Всё то, что попытается его сожрать, я возьму на себя.
– Зачем?
Здесь легавому уже не настолько херово, как было на той стороне. Какой бы химией ни пичкал его Сюэ Ян, он стремительно вымывает из себя дерьмо. Каналы светятся, пульсирует средоточие… Вот почему твари полезли так быстро. Для них это завтрак с доставкой на дом.
– Мне нужны яогуаи, которые не подчиняются тому, кто создал разрыв, – говорит Тенцин.
Вэй Усянь хмурится еще сильнее. Кажется, он начинает понимать, что Тенцин задумал.
– Нет. Погоди.
– Где Сяо? – спрашивает Тони Сун. И, не получив ответа, повторяет, срываясь на крик: – Где он?!
– Тони, – начинает Вэй Усянь. И замолкает. Потом снова смотрит на Тенцина. – Ты понял, что я сказал?
Тенцин качает головой. Чужие планы – не его планы. Здесь каждый сам по себе, и Вэй Усянь первым дал это понять, когда стал торговаться с Сюэ Яном.
– Ты заключил с ним сделку, – напоминает Тенцин. – Но я хочу сделать так, чтобы выжил А-Лин.
– По-твоему, я этого не хочу? Но ты не уйдешь отсюда один, без нас.
Тони Сун, успевший за это время подойти к двери, дергает за ручку. Дверь не открывается: Тенцин не воссоздал квартиру целиком, ограничившись только гостиной. Коп с силой бьет кулаком в стену.
– Я не хочу нарушить клятву, – говорит Тенцин. Он, в отличие от Вэй Усяня, который тревожно косится на Тони Суна, больше не смотрит в сторону двери. Новые яогуаи могут пролезть откуда угодно, Тенцин не намерен их упустить. – То, что я собираюсь сделать, не навредит Сюэ Яну. Я просто расчищу дорогу.
Что остальные будут делать после того, как он вернется и пробьет в разломе путь наружу – ему неважно. Он этого все равно не узнает.
Главное, что А-Лин сможет уйти. Но пока что Тенцин собрал слишком мало яогуаев.
Тони Сун бьет в стену кулаком, еще и еще. Молча – и это выглядит страшнее, чем если бы он кричал. Вэй Усянь подходит, что-то говорит, но непохоже чтобы коп его слышал.
– Ты не уйдешь, – обернувшись, шипит Тенцину Вэй Усянь, – пока мы не найдем Сяо.
Тенцин видел тело в гробу и помнит, что говорил о нем Сюэ Ян.
– Его не смог вернуть тот, кто создал разлом грани. – Он вспоминает Вэнь Нина и кривится. – Ты собираешься воскрешать еще одного мертвеца?
Вэй Усяня его слова заставляют на мгновение замереть. Взгляд стекленеет. Но Тони Сун, как подброшенный пружиной, кидается к Тенцину, хватает его за грудки:
– Ты. Знаешь. Где он?
Тенцин растирает горло. Удавка пока никак не напоминает о себе – и хорошо. Он собирался всеми силами удерживаться от того, чтобы думать о лишнем, замечать лишнее, задавать лишние вопросы… но теперь это становится всё сложнее.
– Зачем ты был ему нужен? – спрашивает он Тони Суна. – Он что, правда собирался вырвать тебе глаза, чтобы выманить обратно того, кто ушел?
Способы, какими люди сходят с ума, неисчислимы. Тенцина трудно чем-то удивить, он ходит по снам, сколько себя помнит, и видел за гранью – а иногда делал сам – вещи намного более паскудные. Но Сюэ Ян, при всей его фиглярской истеричности, не выглядел человеком, вконец утратившим здравый смысл.
– Неважно. Нет. – Коп передергивает плечами. – Он хотел, чтобы я кричал. Оратория воскрешения, или как-то так.
Тенцин мотает головой.
– Я не сумею найти того, кого я никогда не видел. – Тело в гробу не было мертвым, в нем теплилась жизнь, но от Сяо ничем не пахло. Совсем. В нем не было искры, по следу которой Тенцин мог бы пройти. – Мне не за что ухватиться.
– Я его знаю, – вмешивается Вэй Усянь, подходя ближе, – он мой сводный брат. Объясни, как ты ищешь, я попробую сам.
Брат? Это многое объясняет.
– По матери или по отцу?
Вэй Усянь коротко усмехается, когда до него доходит смысл вопроса.
– По матери. Сяо – ходящий во снах… который не хочет ходить. Он не пользовался своими способностями, по крайней мере, когда я его знал.
Кровь Баошань? Только этого не хватало. Но нет, Тенцин не настолько рехнулся, чтобы обращаться за помощью к старшей. Она все равно не услышит.
И к Панчен-ламе идти никакого смысла. Тот его уже похоронил.
– Я никогда никого не учил, – говорит он Вэй Усяню. – Это будет долго.
Он пытается объяснить, как поднимать тени чужих снов – так проще всего взять след. В снах люди оставляют самый четкий отпечаток себя. Мир за гранью хранит в себе все человеческие желания, страсти, мечты, все сны, которые люди когда-либо видели, все их надежды и планы. Самые тусклые и преходящие образуют что-то вроде перегноя, серый туман, из которого за гранью можно лепить что угодно. Яркие и насыщенные превращаются со временем в яогуаев, слепляются между собой, иногда вырастая до гигантских размеров…
То, чего он не в силах объяснить, как ни старается, – это про запах.
– Люди, – делает Тенцин последнюю попытку, – пахнут собой. Тем, что они есть внутри. Тем, что они оставляют за гранью. Твой сон не спутать с моим, точно так же, как твои желания не спутать с моими. Зная человека, ты всегда найдешь его след.
Вэй Усянь хмурится, щурит глаза, надолго уходит в себя.
– Не уверен, – наконец произносит он. – Для меня это пустой звук. Может, у каждого свой способ искать, и мне нужно просто выдумать собственный. Но ты прав, быстро это не будет.
– Мы были связаны, – внезапно подает голос Тони Сун. – Я и Сяо. Он… Когда мы с ним увиделись в первый раз, он привязал меня к себе, как лисы это умеют. Потом развязал нас, когда понял, что натворил. Но если след остался – тебе будет достаточно? Я знаю, что я ему снился.
Он сейчас ничем не похож на человека, в слепом отчаянии молотившего кулаками по стене. Средоточие не пульсирует, спрятано глубоко внутри и больше не притягивает яогуаев, а Тенцину по-прежнему мало того, что он успел собрать.
Или нет? Он тратит время с этими двоими. Там, снаружи, остался А-Лин.
Он мог бы рискнуть.
– Ты говорил, что будешь мне должен, – тем же ровным тоном перебивает его размышления коп, который словно почувствовал сомнения Тенцина. – Три года назад, в этой самой гостиной. Помнишь?
Вэй Усянь мрачно косится на них обоих, но ни о чем не спрашивает. И на том спасибо.
– Помню, – вздыхает Тенцин. – Хорошо, давай попробуем. Смотри мне в глаза.

Это похоже на отпечаток ладони в чужом сознании. На чужом сердце. На средоточии. Он никогда и никого еще не искал по таким следам.
Чтобы найти то, что другой человек оставляет за гранью, коснуться оттиска его присутствия и насытить этот отпечаток плотью, воссоздавая сон, для начала нужно забыть себя, превратиться в нечто, что жаждет чужого присутствия, в идеальный инь для чужого ян. Сейчас Тенцин ищет тень, перевертыш. Это было бы невозможно, если бы в своей душе Стивен Сяо не носил точно такую же пустоту, оставленную Тони Суном, когда распалась их связь.
Разорванный узел соединяет так же крепко, как настоящий – своим отсутствием, ощущением того, чего больше нет. И это можно найти.
“Что ты видел? – шепчет Тенцин, втягиваясь в чужой запах, заполняя его собой-спящим, становясь тем, кто смотрит, и пробуждая яогуая, сотканного из чужого сна. – Кто ты есть? Покажи…”
Комната вокруг них плывет, тает в сером мареве, из нее проступают, не до конца оформляясь, какие-то контуры – то ли стены, то ли перегородка. Потолок высоко над головой, почему-то черный, под странным углом, как если бы человек, видевший этот сон, лежал на полу. …ничего не нашел, здесь нужно говорить с экспертами… куда я подевал лупу… не наступи…
Рвется, обрывки слишком размытые.
…ты не представляешь, как тяжело… Где-то рядом льется вода. …прекрати, дурацкая идея, я говорил тебе, что ничего не выйдет… Звон стекла? Нет, скорее лед в бокале. …никогда не понимал, зачем люди это пьют…
Ощущения ускользают обратно в туман. Рассасываются.
Но Тенцин наконец уловил настоящий запах. Не отпечаток, не призрак чужого желания… Запах Стивена Сяо.
Смех, мягкий ворс ковра. …брось, ты не можешь всерьез говорить, что тебе нет дела до правил… Внезапно – свет, слишком яркий, слепит глаза. Окно, в которое жарит летнее солнце. …нет ничего более британского, чем манера отвечать вопросом на вопрос…
– Если он прячется в снах или там заблудился, – говорит Тенцин, выныривая на поверхность, – теперь мы сможем его найти.
– Он принял снотворное. – Тони Сун опускает взгляд, разглядывая пол у себя под ногами. Они вновь все в той же гостиной, Тенцин вернул ее, чтобы не висеть в пустоте. Для него самого серая мгла привычна и не вызывает дискомфорта, но он не уверен насчет остальных. – Достаточную дозу для летального исхода.
Он не говорит "самоубийство", прячась за протокольной сухостью полицейских слов.
– Он не мертв, – пожимает плечами Тенцин. – Значит, он где-то здесь.
Он помнит, как Сюэ Ян говорил Вэй Усяню: "Я его откачал, но не смог вернуть". Возможно, как и Вэй Усянь, он попросту не умеет искать. Возможно, та сущность, что устроила прорыв грани, не захотела помочь. Это не имеет значения, Тенцин точно знает, что делать дальше. Он мог бы справиться в одиночку… но ему все еще нужны яогуаи, а значит, ему нужен Тони Сун.
Средоточие, спрятанное сейчас под непробиваемым чехлом ровного дыхания.
Эту оболочку каким-то образом придется пробить.
– Я буду поднимать его сны, – говорит Тенцин, – и делать их настоящими вокруг нас. Рано или поздно мы найдем, за что ухватиться.
– Хорошо, – говорит Вэй Усянь, и сейчас в его голосе Тенцину слышатся интонации Цзян Ваньиня. – Ищи.

Набережная сереет в предрассветной мгле, в тумане на воде покачиваются сампаны. "Знаешь, – говорит Сяо, обращаясь к человеку, стоящему так близко, что они почти соприкасаются плечами, – был момент, я хотел уехать. Ты знаешь когда… Бросить к чертовой матери все и вернуться в Лондон. Я приходил в свой кабинет, садился за стол, смотрел на стопки отчетов и думал: зачем оно мне? Я не люблю эту работу, я не люблю этот город, я не люблю… – Его голос прерывается. – Никого. Так зачем продолжать?" Он надолго замолкает, туман вокруг сгущается, ползет по асфальту, лижет начищенные до блеска туфли. "Но всегда находилось что-то, что заставляло идти дальше. Нам вновь сливали информацию про Цзиней, и я говорил себе: еще один арест. Еще одно закрытое дело… – Он усмехается бледными узкими губами, лицо остается застывшей маской. – Как глупо. Гонконг поймал меня в свои сети. Не знаю зачем, я совершенно несъедобная рыба. Не смейся, ты знаешь это не хуже меня…"

Второй сон, третий, пятый… Машина едет по бесконечной дороге. Сяо сворачивает на развилках, всякий раз направо, но почему-то не возвращается на ту же трассу, он сердится и говорит, что следствие снова зашло в тупик.
Еще один след. Совсем короткий на этот раз. Обжигающий желанием. Сплетенные тела на полу, мокрые от пота, от спермы, слепившиеся друг с другом. Торопливое и бесконечное соитие… Нет, он увлекся, зашел не туда, это чужой сон, от него шибает чужим запахом, и Тенцин смахивает картинку, как липкую паутину с глаз – и только потом понимает: нет, он все-таки не ошибся, не следовало торопиться. Упавшая бутылка с кораблем, разбившаяся на полу – та же самая, что стояла у Сяо в гостиной.

"Ты знаешь… Порой мне кажется, я живу ради этих снов…"

– Связь, которую Сяо создал между нами. Ты можешь мне объяснить, как она работала? – Видно, что Тони Суну нелегко дается этот вопрос. На лбу залегла упрямая складка, он напряженно думает о чем-то. Возможно, просто не хочет возвращаться мыслями к видениям, которые вытаскивает для них Тенцин. – Баошань говорила, он завязал между нами узел, но…
– Ты не доверяешь ее словам?
– Предпочитаю перепроверить факты.
– Она тебе не лгала, – качает головой Тенцин. – Для просветленных ложь неприемлема. Хотя их правда имеет много оттенков.
– Ебал я ваших просветленных. Я просто хочу получить ответ.
Тенцин задумчиво трет переносицу. Ему до сих пор нелегко свыкнуться с мыслью, что его собственная кровь – наследие Панчен-ламы – дает ему силу, сравнимую с той, которая досталась дочери и внукам Баошань. Он много лет жил в убеждении, что уступает старшей во всем… песчинка на фоне горы, муравей, уцепившийся за шерстинку тигра. То, как он использует свою силу – другой вопрос. Сможет ли он когда-нибудь научиться тому, что так легко получается у Вэй Усяня: убивать яогуаев, творить что-то новое из ничего?..
– Он создал между вами канал, – говорит он, осознав, что слишком долго молчит. – Такая связь позволяет чувствовать другого человека изнутри. Знать… почти так же хорошо, как ты знаешь самого себя.
– Баошань говорила, это принуждение.
– В какой-то мере. – А ведь Тенцин мог бы сделать то же самое со Змеем. Эта мысль притягивает и пугает одновременно, он на пару секунд закрывает глаза. – Сложно не любить того, кого ты знаешь изнутри. Не хотеть. Не стремиться стать еще ближе. Поэтому для Баошань это неприемлемо. Просветленные избегают привязанностей и желаний.
– Ясно, – говорит Тони Сун, и его лицо каменеет.

Воссоздавая чужие сны, Тенцин не забывает про охоту. Пиявки висят на нем гроздьями, жадные, ждущие обещанной еды. Он думает о том, что ему пора возвращаться.
– Все еще хочешь использовать яогуаев? – спрашивает Вэй Усянь. – Думаешь, это поможет вам выйти?
"Ему", – почти готов поправить Тенцин. Он собирается кормить собой яогуаев до последнего. Скорее всего, они высосут его досуха, пробивая путь наружу для А-Лина.
Но какой смысл обсуждать это с Вэй Усянем?
– Да, – просто отвечает он.
– Я помогу, – говорит Вэй Усянь, – если не останется других вариантов. Я по-прежнему ставлю на то, что Сюэ Ян сдержит слово. У них больше нет бомжей и некого забрасывать на Остров, так что они попытаются договориться с кем-то из нас. Вручить подарок на дорожку.
– Чего ты хочешь? – спрашивает Тенцин. Вэй Усянь не заговорил бы с ним, не будь ему что-то нужно.
– Пообещай, что не станешь делать ничего, пока я не скажу тебе: "Действуй".
– Обещаю, – без труда соглашается Тенцин. Это ему ничего не стоит.
Но Вэй Усянь качает головой.
– Нет. Мне нужна твоя клятва.
Черная завеса "здесь-и-сейчас" опускается мгновенно, скрывая и слова Вэй Усяня, и таящийся за ними смысл в темноте безмыслия, которую Тенцин создал у себя в сознании, принося клятву Сюэ Яну.
– Это меня убьет, – говорит он без всякого выражения. – И я не спасу А-Лина.
– Я могу поклясться в ответ, что не допущу твоей смерти.
– Так можно, – соглашается Тенцин и вешает себе на шею вторую удавку. – Тогда клянусь: я не стану делать ничего, пока ты не скажешь.
За гранью ни одному из них не нужно пускать себе кровь. На шее Вэй Усяня в свою очередь проступает тонкий багровый рубец, из него вылупляется тощий, длинный слизень, впитывающий жизненную силу. Мириадами язычков-отростков он впивается в каналы ци, сосет из них энергию, замыкает на себя.
Это позволяет клятве убивать.
Вэй Усянь морщится, рука тянется к горлу. В последний момент он удерживается, чтобы не коснуться пульсирующей петли.
– Даю слово, что сделаю все, чтобы ты оставался в живых, пока действует твоя клятва.
Тенцин улыбается.
– Хорошо.

– Мы говорили со Стивеном про его сны, еще в восемьдесят пятом, – задумчиво цедит Вэй Усянь. Взгляд устремлен в пустоту, куда-то между окном и диваном: Тенцин каждый раз возвращает их в гостиную Сяо, ему так удобнее, не нужно тратить лишние силы. И без того создание каждого нового слепка дается все сложнее, он никогда до сих пор так быстро не ходил по чужим снам. – Он утверждал, ему не снятся люди. Никогда. Такое возможно?
Тенцин кивает.
– Если мать его учила в детстве, тут нечему удивляться. Это защита: на тебя не могут повлиять через сны, если ты никого в них не пускаешь.
– Тогда что изменилось? В каждом из снов, который ты поднимаешь сейчас, с Сяо кто-то есть.
– Он сам мог измениться, – Тенцин пожимает плечами, вспоминая все окольные пути, которыми обходил эту хитрость, – или кто-то его взломал. На любой сейф найдется своя отмычка.
Отлепившись от окна, у которого он стоял, Тони Сун подходит к ним. Смотрит мрачно. На прокушенной нижней губе запеклась кровь.
– Тогда я хочу увидеть тот сон, в котором Сяо впервые приснился кто-то другой.
– Логично, – задумчиво щурится Вэй Усянь. – Если кто-то нарушил защиту Стивена, имеет смысл выяснить, как это произошло. – Он кивает Тенцину. – Сможешь?
Тенцин думает о том, что кажется ему самым странным в сновидениях Сяо. Тони Сун прав, инстинкт полицейской ищейки, вероятно, в чем-то сродни охотничьему: им надо искать, с чего все началось. Сны Сяо слишком линейны, так не бывает, если только декорации не создаются осознанно, и в них у копа всегда один собеседник. Тот же самый из сна в сон? Возможно. Тенцин до сих пор ни разу не видел его лица.
– Ты считаешь, он не строил сны сам?
Тони Сун мотает головой.
– Нет. Он забыл все, чему мать его учила, и не хотел вспоминать. Вопрос принципа. – Он неожиданно улыбается, и улыбка выглядит неестественно нежной на запекшихся губах. – Это же Сяо.
Тенцин отводит взгляд, чтобы не смотреть. Чужая обнаженная боль – слишком лишняя, она ему не нужна.
– Тогда эти сны делал тот, от кого твой Сяо не смог защититься. Я попробую найти самый ранний, чтобы понять, как ему это удалось.
Отправные точки – разрыв чужой защиты. И наслоение двух сновидцев.
Запах снега и…
…запах крови…
Гарь, копоть, затхлый воздух, пропитанный остывшим едким дымом.

…Сяо стоит на коленях и шарит по полу руками в тонких кожаных перчатках. Здесь все горело совсем недавно, в крохотной комнате торчат обугленные обломки мебели. С окна свисает почерневший обрывок ткани. Повсюду толстый слой пепла. Сяо погружает в него ладони, поднимает их к лицу, долго смотрит. Пепел серыми струйками утекает сквозь пальцы.
"Нет, – шепчет Сяо почти неслышно. – Здесь ничего нет. Никаких следов. Но я должен найти…"
Полусгоревшая дверь отворяется у него за спиной. Он этого не слышит. Это не его сон, он здесь не хозяин и видит лишь то, что ему хотят показать.
Сюэ Ян, застывший на пороге, смотрит Сяо в спину… потом внезапно отступает, скрываясь во тьме.
Когда он появляется вновь – заходит в комнату уверенным шагом, насвистывая и засунув руки в карманы кожаной куртки, – у него больше нет лица.
Точнее… у него лицо Тони Суна.
Оно проступает из сгустившегося марева постепенно, на это неприятно смотреть: то губы делаются ярче, то глаза, то начинают топорщиться волосы, стриженные ежиком, – но Сяо этого не замечает. Иллюзия совершенна в его глазах. Он поднимается навстречу.
"Что ты здесь делаешь?"
"Расследую, – смеется Сюэ Ян губами Тони Суна. – Тут убили моего осведомителя. Я им когда-то дорожил, между прочим. Ты что-нибудь нашел?"
Сяо качает головой. Лоб хмурится, но в голосе, подобно воде в трещинах талого льда, проступает улыбка. "Здесь нет ничего, кроме пепла".
"Все потому, что ты не умеешь искать. Так что, возьмешь меня в команду? Или мне лучше свалить и не мешать полиции работать?"
Сяо молчит так долго, что кажется: сон завершится в полной тишине. Лишь обгоревшая занавеска мерно хлопает по окну, отсчитывая секунды.
"Нет, – говорит он наконец. – Не уходи. Ты мне нужен".
"Не справишься без меня?" – Маска Тони Суна по-прежнему криво сидит на лице Сюэ Яна, Тенцин невольно морщится: он сам делал такие вещи десятки раз, притворяясь кем-то другим в чужих снах, и топорность чужой работы его раздражает. Когда Сюэ Ян ухмыляется, его невозможно принять за кого-то другого. Но Сяо отводит взгляд в сторону, как человек, сказавший то, чего он говорить не собирался. Он ничего не видит.
"Не уходи", – повторяет он.

– Покажи мне что-то, чего я не знал, – зло цедит Вэй Усянь, когда Тенцин развеивает сон и возвращает их в гостиную Сяо. Но когда Тенцин уже готов огрызнуться, предупредительно вскидывает руку. – Извини. К тебе – никаких претензий.
Тенцин пожимает плечами. Они здесь для того, чтобы отыскать заблудившегося Сяо. Переругиваться между собой можно будет потом… тем, кто уцелеет.
– Как он это сделал? – спрашивает Тони Сун. У него на губах опять кровь. – Как, сука, он это сделал?!
Задумавшись, Тенцин отвечает не сразу. Но он находился рядом с Сюэ Яном достаточно долго, чтобы не сомневаться в своих словах:
– Не он сам. Сюэ Ян не лиса, кто-то другой помог ему выстроить декорацию для приманки. Пройти внутрь сна Сяо, создать маску… Не самая простая задача. Но и не неподъемная – для тех, кто умеет такие вещи.
– Кто-то… – криво усмехается Вэй Усянь. – Как давно это было, ты можешь сказать?
Тенцин задумчиво трет подбородок. На снах не ставятся даты, никто не подписывает их, как памятные фотографии, на обратной стороне, но он видел эту комнату и ощущал воссозданное глухое копошение жизни снаружи. Он уверен, что не ошибется, если скажет то, о чем сразу подумал при виде почерневших стен.
– Три года назад в Чункинских особняках случился пожар. Я думаю, это бывшее жилье Вэнь Цин.
– Твою ж мать. – Коп стискивает кулаки. – Выходит, он все это время…
Вэй Усянь, который думает о своем, перебивает, не слушая:
– Та самая квартира. Блядь, почему?
Ни одному из них Тенцин не знает, что ответить, и молчит.
Три с лишним года назад Сюэ Ян сумел договориться с созданием из-за грани. Или это произошло еще раньше? Но почему разожравшийся яогуай согласился ему помогать? Как это удалось тому, кто сам не умеет ходить во снах, Тенцин не имеет ни малейшего представления, он никогда не слышал ни о чем подобном.
– Чтобы завлечь человека в сон-ловушку, нужно хорошо его знать. Найти место, которое его притянет, куда ему захочется прийти – неважно зачем. Любовь, страх, любопытство… любая эмоция может стать крючком, если она достаточно сильная.
Сюэ Ян сумел заманить Сяо в свой лабиринт, в сон, который создал яогуай. Что было дальше, Тенцину смотреть не обязательно. Он строил достаточно ловушек для других людей и точно знает, что случается в конце.
Три с половиной года Стивен Сяо видел чужие сны, а потом принял снотворное – по собственной воле, если верить тому, что говорил Сюэ Ян.
Последняя попытка вырваться на свободу, сбежать от того, кто переполнил его ночи собой? И это тоже Тенцину знакомо. Он ощущает странную неловкость, впервые оказавшись на одной стороне с жертвой. Преследователем быть привычнее. Проще.
Но он никогда и никого не гонял по своим лабиринтам так долго.
– Я думаю, дальше Сюэ Ян играл с ним, как кошка с мышью. Проникал в доверие. Заставлял расслабиться, опустить защиты. Ему что-то было нужно все это время, он что-то хотел получить, иначе игра не затянулась бы на три года.
– Игра, – повторяет Тони Сун таким тоном, будто сейчас кого-то ударит. – Ты называешь это игрой.
– Нет смысла пересматривать все подряд, – говорит Вэй Усянь, прежде чем кто-то из них скажет или сделает то, о чем потом пожалеет. – Нам надо сразу нырнуть в конец. В тот сон, после которого Сяо решил уйти. Тони… – Он на секунду запинается. – Ты готов?
Во взгляде, который Тони Сун бросает на Тенцина перед тем, как отвернуться, – холодная ненависть.
– Да, – отвечает он Вэй Усяню ровным голосом, в котором больше не читается никаких эмоций. – Я хочу это увидеть.

Выстраивать сны Сяо в верной последовательности оказывается не так уж сложно, если смотреть на его одежду. В самых ранних – он в костюме и темном плаще. Потом ослабляется галстук. Потом пропадает пиджак.
В последнем сне, к которому Тенцин возвращается, описывая полный круг и достраивая картинку из уже виденного обрывка, Сяо полностью обнажен.
Человек, которого он целовал с исступлением обреченного и которому теперь кричит: "Стой! Прекрати!" – вновь выглядит как Тони Сун.
Человек прижимает к горлу острый зеркальный осколок. С порезанных пальцев медленно капает кровь, течет по груди, по голому животу, теряется в паху.
"Не подходи ко мне, Стивен. Не вздумай. Ты ко мне больше не прикоснешься. Ты больше никогда не затащишь меня сюда".
"Нет. Нет, подожди, послушай меня… – У Сяо белые губы, серое пепельное лицо. – Тони, я не хотел…"
"Чего ты не хотел, мать твою? Тянуть меня в свои сны против воли, ебать мне мозги? Или, может, ты не хотел, чтобы я тебе отсосал? Ну хоть теперь-то ты мне не лги!"
"Я же звонил тебе, когда всё началось. Хотел убедиться, что не призываю тебя насильно – живого, настоящего, что мне это просто снится. Да, я хотел тебя видеть – хотя бы так. Но никогда… – Голос Сяо срывается. – Тони, клянусь, я был уверен, что это мои и только мои сны. Ты сам сказал…"
"Я сказал тебе – иди на хер, Стивен. Я говорю тебе теперь то же самое. Иди. На хер. Ты наигрался? Ты получил от меня все, чего хотел? Ты выебал свою резиновую куклу? Хватит!"
"Тони…"
"Нет больше никакого Тони! Забудь. И отпусти меня наконец".
"Да, – шепчет Стивен Сяо человеку, лицо которого идет туманной рябью. Но он не замечает этого, потому что смотрит на свои вздрагивающие руки и не видит, кажется, ничего, кроме них. – Да, Тони, я тебя отпущу".
Где бы ни был Сяо сейчас, – думает Тенцин, – после того, как он очнулся, осмыслил все, что с ним произошло, и наглотался снотворного так, чтобы уже точно больше никогда не просыпаться… Нет, он точно не стал бы блуждать среди сновидений.
Они ищут не там.
Вот почему его не сумел вернуть Сюэ Ян. Вот зачем понадобился Вэй Усянь.
Стивен Сяо ушел так, чтобы не возвращаться.

Тенцин размышляет об этом какое-то время, медленно и осторожно, отслеживая каждое колебание в мыслях, каждый всплеск эмоций, и отправляя все лишнее в темноту. Если он позволит себе что-то чувствовать, клятва тут же о себе напомнит. Он точно знает, что не должен хотеть убить Сюэ Яна.
Он думает о дороге без света, ведущей вниз. Он вспоминает вопрос Панчен-ламы: знаешь ли ты, как правильно умирать?
Тенцин развеивает остатки чужого сна так тщательно, чтобы никто и никогда не сумел воссоздать эту память заново, скармливает своим яогуаям крохотные, растертые в пальцах частицы. Ему кажется, они слизывают кровь с его рук.

– Хватит, – говорит Вэй Усянь, отодвигаясь от Тони Суна. До этого он что-то говорил ему, настолько тихо, что до Тенцина не доносились даже обрывки слов. Еще он, кажется, что-то отдал копу или взял у него, но об этом Тенцин не хочет ничего знать.– Пошли отсюда.
Его голос не звучит ни зло, ни встревоженно, лицо кажется холодным и застывшим. Вэй Усянь подходит к двери, в которую коп пытался, но так и не смог пройти в самом начале их путешествия по снам, и открывает ее без видимых усилий. За ней клубится серая мгла.
Туман поглощает его, едва он делает шаг за порог.
Коп молча идет следом. Он выглядит совершенно спокойным. Тенцин, прежде чем пойти за ними, отправляет в небытие гостиную Стивена Сяо с ее фотографиями и безделушками, книгами на полках, старомодными обоями и тяжеловесной мебелью – и лишь тогда возвращается в "церковь" Сюэ Яна…
…как раз вовремя, чтобы увидеть, как Цзинъи вскакивает с места и бежит к гробу.
– Он шевельнулся! Смотрите, он шевельнулся!
Глазные яблоки, парящие под потолком, как по команде, вздрагивают и поворачивают зрачки в ту сторону. Мальчишка замирает над Стивеном Сяо, кладет одну руку на солнечное сплетение, другой тормошит за плечо.
– Что теперь? Что мы делаем?
С места, где стоит Тенцин, ничего не видно, пацан заслоняет ему обзор. Тони Сун делает шаг в ту сторону, Вэй Усянь, наоборот, отступает и смотрит вверх. Сычжуй с А-Лином вскакивают, позабыв про медитацию, и только Лань Ванцзи по-прежнему сидит с прикрытыми глазами в позе лотоса. Ему это идет.
– Ну наконец-то, – восклицает появившийся из пустоты Сюэ Ян. – Я уже думал, – смеется он, – что вы заблудились. И кое-кому придется идти вас искать.
Смех обрывается, как будто кто-то нажал кнопку "стоп", но ухмылка никуда не девается, она становится еще шире, и зубы кажутся такими острыми, как будто в деснах проклюнулись белые костяные осколки.
– Вставай! – Мальчишка у гроба, кажется, ничего не успел заметить. Он продолжает тормошить Сяо. – Вставай, отсюда надо уходить…
– Отойди от него! – Голос Сюэ Яна взвизгивает, как пила. И одновременно с этим раздается хлесткий оклик Лань Ванзци:
– Цзинъи!
Пацан вскакивает, испуганно отбегает на пару шагов, к А-Лину. Что-то шепчет ему на ухо. Сюэ Ян, ни на кого больше не обращая внимания, опускается на колени перед гробом.
– Наконец-то, – повторяет он, уже совсем с другими интонациями. – Открой глаза. Ты же так долго хотел меня увидеть.
"Невозможно", – успевает подумать Тенцин, глядя, как Лань Ванцзи отрывает руку от средоточия. Он не может туда не смотреть: если в ладони окажется пистолет, клятва заставит Тенцина броситься вперед, на линию выстрела, чтобы защитить Сюэ Яна. "Мы видели только сны, там не было никого настоящего, он не мог вернуться…"
– Его здесь нет! – орет Сюэ Ян и начинает подниматься.
Лань Ванцзи упирается рукой в доски сцены, под ладонью что-то вспыхивает.
Стена огня разбегается в две стороны от гроба. Там зажигаются еще два амулета… Откуда они там взялись?.. Четвертый – замыкая квадрат – срабатывает последним, за спиной у Сюэ Яна, когда пламя доходит туда.
На самом деле, запоздало осознает Тенцин, нет никакого огня: дерево не трещит, от него не идет дым, не пахнет горелым. Огненный барьер сжигает лишь проявления грани внутри, он отрезает Сюэ Яна и гроб – который обретает свой истинный вид и выглядит теперь как ящик фокусника – от всего, что их окружает.
Это сделали амулеты.
Глазные яблоки, лишенные контроля, валятся на пол за пределами контура с сочным, влажным хлюпаньем. Дети спрыгивают со сцены, бросаются их давить. Слаженно топчут, не обращая внимания на слизь, которая забрызгивает их с головы до ног. Они больше не выглядят ни испуганными, ни растерянными.
Взгляд Сюэ Яна, бешеный, ищущий, на секунду цепляется за Тенцина – и его тут же выворачивает наизнанку, удавка перехватывает горло, скручивает так, что темнеет в глазах.
Он должен что-то сделать, требует клятва. Сюэ Ян в опасности.
– Спокойно, – над самым ухом Тенцина произносит Вэй Усянь. – Ты обещал.
Единственное, что могло бы пробить защитный контур снаружи, – это яогуаи. Но Тенцин не может отправить их Сюэ Яну на помощь, пока Вэй Усянь ему не разрешит. Он рвется вперед изо всех своих сил, повторяя немеющими губами:
– Ни действием, ни бездействием…
Однако Вэй Усянь железной хваткой держит его за плечи, и Тенцин – как и поклялся – не делает ничего.
Как ни странно, обеим его клятвам этого пока что хватает. Они душат… и все же не убивают – пока. Если бы Тенцин мог, он бы, наверное, засмеялся, но воздуха в легких едва хватает, чтобы удерживать себя в сознании.
– Не вздумай сдохнуть, – говорит ему Вэй Усянь. – Тебе еще выводить А-Лина.
Тенцин хрипит и тянется вперед. Покуда для первой клятвы его беспомощные рывки выглядят как попытка прервать бездействие, у него и правда есть шанс продержаться…

– Даже не думай, – скалится Сюэ Ян. – Ты не успеешь. Ты опять опоздал.

Тенцин смаргивает пот, заливающий глаза, и только теперь замечает, что внутри защитного контура остался еще один человек: Тони Сун. Револьвер в его руке нацелен на Сюэ Яна. Тот самый револьвер, который Вэй Усянь отдал копу перед тем, как они вернулись сюда.
Между ними – десять футов сцены. И безжизненное тело Стивена Сяо, которым Сюэ Ян прикрывается, как щитом, прижимая к горлу узкое лезвие скальпеля.

Удавка становится слабее. Значит, никто больше не собирается убивать Сюэ Яна прямо сейчас.
– Я опоздал, – глухо повторяет Тони. Медленно поднимает обе руки на уровень груди. – Отпусти его. Ты же видишь. Он ничего не чувствует.
– Вы все испортили. – Сюэ Ян смотрит ему за плечо, поверх головы Тенцина. – А ведь мы могли договориться по-хорошему.
– Проверим, как долго он тебя не хватится, твой Вседержитель, – отзывается Вэй Усянь.
– Замолчи, – цедит Тони.
Из надреза по шее Стивена Сяо течет кровь.
– Может, убьешь его? – Сюэ Ян с прищуром смотрит на Тони Суна и кивком указывает на Вэй Усяня. – Раз уж он не придумал своему револьверу лучшего применения. А впрочем, зачем останавливаться на нем одном. Убей их всех. И тогда Стивен еще немного поживет. Давай проверим, как далеко ты готов зайти, чтобы сохранить в живых человека, которому поломал жизнь?
Тони бросает револьвер на землю раньше, чем до Тенцина доходит: Вэй Усянь и это мог просчитать заранее. Удерживая Тенцина сейчас, он одновременно прячется за ним.
Железо глухо ударяется о дерево, таким же безжизненным кажется голос Тони.
– Зачем? Что Сяо тебе сделал? Мы тебя от силы полтора раза допросили.
Горло снова сжимается. Тенцин слышит легкое покашливание за спиной. Лань Ванцзи, по-прежнему неподвижно сидящий по другую сторону контура, раскрывает почти успевшую сжаться в кулак ладонь и опускает ее на колено.
Он мог достать из-за грани свой рюгер и выстрелить, осознает Тенцин. Но чтобы пуля Лань Ванцзи поразила Сюэ Яна, не причинив Сяо вреда, ее пришлось бы наполнить огнем. Включить средоточие, на которое тут же устремятся яогуаи….
– Не существует никакого “мы”, Сун Цзычэнь, – с презрением выплевывает Сюэ Ян. – Ты рыбная кость в горле. Сальмонелла в курином помете. Кровь чумной коровы на лезвии. Где ты был, когда он обещал себя мне? Когда он называл себя моим последним шансом? Давал ли он такие обещания тебе? Можешь ли ты сказать, чем он дышал все эти годы? Кто кормил его надеждой, кто был его тенью? Собирал ли ты крупицы земли из его следов, пробовал ли ты их на вкус? Знаешь ли, чем пахнут его сны? Отличаешь ли сталь в его глазах на закате от стылой воды на рассвете? Слышал ли ты, как покрывается льдом его голос, отогревал ли ты его в своих ладонях? Ты украл его, Сун Цзычэнь, ты пользовался тем, что было обещано мне.
– Ебанутый мудак, – говорит Тони Сун. Он не сводит взгляда с руки Сюэ Яна, сжимающей скальпель. – Он ничего тебе не обещал.
– Ты ничего о нем не знаешь, Сун Цзычэнь. Но ты немало помог мне, когда сбежал, поджав хвост, от того, что ты о нем выдумал. Мы говорили о тебе ночи напролет. Знал бы ты, как меня заебало говорить с ним о тебе. И о твоих драгоценных родителях. Сначала я пристрелил их, это было совсем несложно. Потом я заставил его тебя арестовать. Это было еще проще. – Голос Сюэ Яна неуловимо меняется, в него добавляются скулящие нотки. Он переходит на английский с жутким акцентом. – Он сказал звонить только вам, мистер Сяо. Он сказал, вам можно доверять. Никому, кроме вас, нельзя. Меня зовут Клэй. Клэй Жэнь. Я… сливал ему иногда. Но теперь хотят слить его. Они подставили его. Они хотят его убить. А я не могу до него дозвониться. – Темные глаза торжествующе светятся. В защитном контуре, один против троих – Сюэ Ян по-прежнему выглядит человеком, контролирующим все, что здесь происходит. Он снова переходит на китайский, легко смывая из голоса заискивающее подрагивание. – Так ты оказался на положенном месте. За решеткой. А я год за годом продавал ему лишних пионов. Он стал служить триадам, сам того не зная. Точно как я в свое время. Он же твердил там, на фабрике, что понимает меня. Я помог ему понять меня еще лучше. Во всех смыслах изнутри.
Тенцин видит, как напрягаются скулы Тони Суна, когда речь заходит о его родных. На миг кажется, что он вот-вот не выдержит, сорвется, как камень, подвешенный на слишком тонкой нитке. Тенцин, который все это время играет со своими клятвами в поддавки, одновременно хочет этого и боится. Хочет, чтобы все закончилось. Боится, что Вэй Усянь его не удержит. Но коп берет себя в руки. И даже делает полшага назад.
– Зачем? – спрашивает он Сюэ Яна. – Чего ты от него хочешь?
Тот заливисто хохочет. У него твердая рука, скальпель совсем не дрожит.
– Я ничего от него не хочу. Я хочу его. Он мне себя пообещал.
– Ты довел его до самоубийства. Ты…
Слова даются ему с трудом.
– Нет! – обрывает Сюэ Ян. Он владеет голосом не хуже, чем скальпелем. Лезвие бережно гладит горло, пронзительный вопль сменяется вкрадчивым шепотом. – Стивен никуда не уйдет, мы же только начали. Сперва он посадил тебя, потом он стал инструментом в руках триад, затем помог триадам уничтожить своего дорогого друга-губернатора. Он восхитительно много рассказывал о Роберте. И даже о том, как Роберт боится птиц. Когда губернатора понадобилось убрать, я взялся помочь, ведь я уже знал как. Яогуаям надо совсем немного, когда человек боится по-настоящему. Они склевали бедного Роберта раньше, чем он долетел до земли. Вынули из него все живое и не поперхнулись. Осталось только избавиться от тебя в наших снах. Он, видишь ли, немного на тебя подсел. Поэтому пришлось рубить по живому. И знаешь, что происходит, пока ты здесь переминаешься с ноги на ногу вместо того, чтобы выпустить меня из дурацкой ловушки? Стивен бежит. Проклятый, смятенный и несчастливый делом рук своих. Или не только рук?.. И ведь он по-прежнему думает, что Роберт упал сам. Это несправедливо. Он бы ни за что не решился уйти, узнай он о том, как все было на самом деле. Я очистил его. От эпидермиса, дермы и жировой клетчатки. Я оголил нерв, а он сломался так рано. Заблудился там. Возможно, он и сам хочет вернуться, но убежал слишком далеко. Никакое это не самоубийство, Сун Цзычэнь. Это ты его сейчас добиваешь.
Он тянет время, с внезапной ясностью осознает Тенцин. Ждет, чтобы тот, кого он называет Всевышним, заметил, что где-то в сердце созданного им разлома образовался пузырь. Крохотное пространство, где больше нет его власти, нет яогуаев, – и в этом пузыре потерялся, утонул Сюэ Ян.
И рано или поздно он дождется. Чем дольше тянется их с Тони разговор, тем больше шансов у хозяина разлома заметить неладное.
Тенцин почти готов попытаться вывернуться из хватки Вэй Усяня и сказать ему об этом, но в последний момент понимает: нет смысла, Вэй Усянь отлично все знает и без него.
На что он рассчитывает? Насколько может судить Тенцин, у Тони Суна нет ни единого шанса…
– Хватит, – негромко говорит Лань Ванцзи.
– У человека в костюме прорезался голос, – по-прежнему не сводя глаз с Тони, ухмыляется Сюэ Ян. – Но что же он может? Тряхнуть своим могучим средоточием, пустить мне пулю в затылок хваленым семейным рикошетом – и тем самым призвать сюда кое-кого покрупнее? Вряд ли он на такое пойдет. Он ведь догадывается, даже если не признается в этом себе самому, что Вэй Усяню не зря дают здесь столько свободы. Ему даже простили загубленное стадо. Кому нужно вшивое стадо, когда выжигать триады теперь отправится помазанник. Держатель наставлений и заповедей.
– Для чего вам нужны беспорядки на Острове? Это заказ красных?
– Какой же ты плоский. Двухмерный, как пацан из детской книжки, которого одевают в разные шмотки. Могут навесить военные берцы. Могут нацепить смокинг. В твоей реальности не способна поместиться мысль о том, что вы омерзительны сами по себе. Знаешь, как я убедил нашего с Вэй Усянем Вседержителя подсобить мне с птицами для губернатора? Роберт дружит с Ланями, сказал я. Четыре слова. Роберт дружит с Ланями. И это все решило. Могли ли вы подумать, когда снисходительно оставляли меня гнить в своей богадельне, что я уничтожу вашу марионетку четырьмя словами? Конечно, нет. Мог ли ты представить, когда носился по миру в поисках своего Вэй Усяня, что все это время его держат на моем месте? Если бы хоть один из вас вспомнил обо мне. Если бы хоть один из вас заглянул в мою палату. Вы бы удивились.
– Но как?.. – ошеломленно спрашивает из-за спины Тенцина Вэй Усянь.
Сюэ Ян торжествующе ухмыляется, переводя взгляд в его сторону. Но не успевает ответить.
Доля секунды – ровно столько требуется Тони Суну, чтобы нырнуть на пол за брошенным револьвером, подхватить его и выстрелить. Не поднимаясь, прямо с пола, уходя в перекат.
И выстрелить с новой позиции еще раз.
Тенцин, для которого время растягивается бесконечной душащей черной резиной, отстраненно думает про себя, что это выглядит красиво, как в полицейском боевике. Возможно, копов такому специально учат. Тенцин знает, как стреляют лотосы, но здесь – совсем другое…
…Он осознает, что думает эту мысль слишком долго – и ничто больше не мешает ему дышать, – когда Тони Сун кидается вперед. Труп Сюэ Яна оседает на сцену, пятная доски кровью. Первая пуля раздробила ему локоть, помешав перерезать горло заложнику, вторая вошла в висок.
Вокруг тут же становится шумно.

– Ты вообще не представляешь, что у нас тут было, когда вы ушли! Мы заранее всё придумали – когда сели медитировать! Лань Ванцзи кодом передал!
А-Лин подбегает к нему, раскрасневшийся, взбудораженный, весь измазанный в липкой жиже, кричит: “Арестант! Арестант!” – и Тенцин не сразу понимает, что тот обращается к нему. Он улыбается А-Лину, промедлив всего мгновение. Растирает горло, которое по-прежнему саднит, как будто его засыпали изнутри раскаленным песком.
– Вы молодцы. Цзинъи, значит, нарочно кинулся к гробу?
– Ну да! А до того мы амулеты расставили незаметно – Цзинъи истерику закатил: типа, он не хочет больше медитировать, вскочил, побежал и упал, а Сычжуй – за ним… А потом Сюэ Ян появился, и Лань Ванцзи поднял барьер, а я следил…
Вторая улыбка дается Тенцину чуть проще.
– Ты отлично справился. Скоро не я буду тебя охранять, а наоборот.
Это их старая шутка с А-Лином. Пацан раздувается от гордости, счищает с волос засохшую грязь.
– Я свободен от твоей клятвы? – Тенцин подходит к Вэй Усяню, который застыл на корточках перед трупом Сюэ Яна.
Остальных куда больше интересует Сяо. Они выволокли его из ящика, собрались вокруг. Судя по безнадежным глазам Тони Суна, никаких изменений к лучшему там не произошло.
Вэй Усянь оборачивается с таким видом, словно очнулся от долгого сна и не вполне понимает, где он и что вокруг происходит. Что-то крепко его зацепило в том, о чем говорил – и не успел досказать Сюэ Ян… Но Тенцину нет до этого никакого дела.
– Ты закончил с ним торговаться, – напоминает он Вэй Усяню, кивая на мертвеца. – Я попробую всех вас вывести, но ты должен сказать остальным. Объясни им, как будет.
Всех – потому что А-Лин не согласится уйти в одиночку, он потянет за собой Цзинъи. Цзиньи не тронется с места без Сычжуя и Лань Ванцзи… карусель белоснежных единорогов, которые кусают друг дружку за хвост.
Однако говорить с Лань Ванцзи напрямую нет смысла: Тенцина он слушать не станет.
– Да, – хмурится Вэй Усянь, по-прежнему не сводя напряженного взгляда с лица Сюэ Яна. В смерти тот выглядит таким же безумным, как и при жизни. Ненависть и злорадство, завязанные морским узлом. – Нам нужно…
Он не успевает договорить.
Без грохота и треска, без всякого предупреждения, без молний, бьющих в землю, или иных проявлений силы стены театра обваливаются. В воздухе кружат осколки витражей, опадают медленно, как осенние листья. Трубы оголившегося органа выгибаются под всеми мыслимыми углами. Потолок повисает в воздухе без всяких опор, по нему расходится густая сеть трещин, через которые сочится непроглядная тьма.
Господь Сюэ Яна наконец обнаружил пропажу.
– А-Лин! – орет Тенцин во весь голос. Он прикроет ребенка собой, а там – будь что будет. – А-Лин, ко мне!
Вся надежда на Вэй Усяня… Но тот, вместо того чтобы звать к себе остальных и давать Тенцину команду на выход, вскидывает руки. Потолок коробится, сминается по трещинам, загибается вверх. Потом вновь тяжелеет, начиная проседать, точно кто-то навалился сверху и пытается его продавить.
Какого черта? Он не может не понимать, что сейчас хозяин этого места затягивает их еще глубже в прорыв. Бесполезно бороться с изменчивой гранью, надо выждать, пока закончится трансформация, и рвануть наружу, улучив удобный момент. Тварь неимоверно сильна, но неповоротлива и медлительна. Они могут просочиться, если действовать осторожно… На что надеется Вэй Усянь, бросая вызов ей напрямую?
На миг Тенцину кажется, будто время обернулось вспять и вокруг них – вновь Неспящий, клубятся тучи, воздух густеет так, что невозможно дышать, и рушится дом на Лицюань-стрит. Все это уже было. Все это один раз уже закончилось, чтобы теперь повториться вновь. За гранью ничто не исчезает бесследно, смерть, натянув глумливую ухмылку Сюэ Яна, идет за теми, кого не успела забрать в прошлый раз.
Тенцина возвращает в реальность испуганный крик А-Лина. Он хватает и его, и оказавшегося рядом Цзинъи, прижимает к себе.
– Тихо. Это грань, здесь нужно быть незаметным. Замрите.
Как ни странно, они его слушаются. Тенцин опускается на колени и держит детей.
Он их держит, покуда хватает сил.

Chapter Text

В пустом монохроме палаты трещины разбегаются по потолку, обволакивают взгляд, как паутина. Чтобы туда дотянуться, нужно просто поднять чугунную руку, но ее не оторвешь от сырой простыни. Он – дышащий нарыв постели, ее смертельная болезнь. Он глубоко пустил в нее метастазы. Не замечающие этого люди иногда переворачивают его; иногда забывают об этом. Иногда лечат по-настоящему, иногда прямо над ним говорят о чем-то важном, но размякшая от постоянных уколов память потеряла навык впитывать слова, даже задержавшееся ненадолго иногда рассыпается на пустые звуки, стоит к нему прикоснуться... Вэй Усянь готов броситься наперерез Тони, оттолкнуть его, подставиться под пулю, которую тот отправляет Сюэ Яну в висок, лишь бы узнать хоть что-то еще. Он должен был расспросить про Вэнь Нина. Теперь нет сомнений, кто набивал новые татуировки. Он должен был узнать про эту первую больницу. Как он там оказался, зачем его достали оттуда и подложили Се Илуну?
В памяти серый зияющий провал.
Возможно, Сюэ Ян просто нес первое, что пришло в голову, чтобы одновременно задеть и его, и Лань Ванцзи. Возможно, ответ лежит где-то за гранью. Если она действительно сохраняет отпечаток всего, что случилось, – стоило бы погулять там подольше. Поучиться цеплять яогуаев так ловко, как это делает Арестант. Вдоволь накормить их кровью и пустить по собственному следу…
“Такая связь – это канал, – недавно объяснял тот. – То, что позволяет знать другого человека почти так же хорошо, как ты знаешь самого себя”.
“Моя дочь посадила тебя в лодку, – чуть раньше сказала Баошань. – Но никто не успел рассказать, что ждет в глубине, когда лодка переворачивается”.
А мама, сделала ли она то же самое с Осьминогом в начале пятидесятых?
А… он сам?

Резкий хлопок по щеке приводит в себя.

– Не спи, – шепчет Лань Ванцзи. – Здесь нельзя спать.
– Я надолго… – начинает было Вэй Усянь, безуспешно пытаясь разглядеть его в кромешной тьме. Под лопатками шуршит тряпье. Что-то твердое упирается в левое плечо.
– Нет. Остальные только выбрались наружу.
Совсем рядом действительно звучат детские голоса. Пальцы нащупывают слева холодную, как лезвие, кожу полого человека. Вэй Усянь чуть было не спрашивает, откуда здесь взялся Вэнь Нин, но вовремя вспоминает, что Вэнь Нин уже не настолько полый. Он же сумел поднять Вэнь Нина. С тех пор прошло много лет, но немногое изменилось. Снова чернота и пробирающая сырость подземелья. Снова полое тело рядом. Теперь это Стивен, которого они тащат за собой в надежде вынести и похоронить по-человечески. Плохо, если кто-то считает иначе.
– Ты слушал Сюэ Яна. Он врал?
– Он верил в то, что говорит, – негромко отзывается Лань Ванцзи.
Сразу над плечом Стивена начинается картон. Жесткий, перекосившийся. Вот почему здесь так темно. Вэй Усянь медленно втягивает носом воздух и невольно улыбается, почувствовав привкус дерьма. Значит, у него получилось вернуть их в то самое место, где они встретились с “Титом Андроником” впервые. Вот почему все тело было таким тяжелым. Он ввязался в драку, и хозяин поля уступил. Но, кажется, отвесил подзатыльник, чтобы он не зарывался. Вэй Усянь прислушивается к себе, щупает шею. Ему страшно хочется – и одновременно мучительно страшно – снова касаться Лань Ванцзи.
– Все постороннее он с тебя снял перед тем, как выйти. Назвал тебя чокнутым.
– Он? – переспрашивает Вэй Усянь.
С губ Лань Ванцзи слетает бесстрастное:
– Мо Тенцин.
– Я в порядке, – торопится заверить Вэй Усянь. Он все еще слишком разболтан изнутри. Как попавшая в лютый шторм лодка, но если бы шторм происходил не на море, а прямо под обшивкой. Это состояние хорошо знакомо, он провел так всю весну. Весну одиннадцать весен назад. Значит, хозяин поля подарил ему нескольких яогуаев, которые успели плотно поужинать и продолжают разрывать его чувства в поисках десерта. Это подло, как и временное затишье. Это заход на торговлю с плохим концом. Но не то чтобы кто-то оставлял Вэй Усяню богатый выбор. – Все идет по плану, черепаха скоро всплывет.
– Это… – прежде, чем Лань Ванцзи продолжит, Вэй Усянь закрывает ему губы ладонью.
– Сюэ Ян был гораздо менее безумен, чем тебе кажется. Здесь не произносят имен, когда не хотят позвать.
А ведь еще в середине весны в Неспящем Вэнь Нин что-то говорил о “большом, с когтями”, который прикрывал Сюэ Яна из-за грани. Но было уже совсем не до того.
Глаза привыкают к темноте, в ней наконец проступают контуры чужого лица. Лань Ванцзи и не думает отстраняться от его пальцев. Согревает их ровным дыханием.
– Я же знал об этом с самого начала. Даже когда не мог толком назвать словами, – шепчет Вэй Усянь, еще раз покосившись в сторону Стивена. – С того самого дня, когда ты отвел меня к Сюэ Яну в палату. С раннего детства такое умел. Чуять, когда рыба глотает наживку, за несколько мгновений до того, как дернется леска. В одном он точно был прав. Мы все о нем подозрительно легко забыли.
– Лисы оставляют пустоту, – слышит Вэй Усянь больше кожей ладони, чем ушами. И не может сдержать смешка.
– Где ты только этого набрался, Лань Чжань…
Он все-таки заставляет себя сесть, прижимается к чужому лбу. Горячему, влажному от пота. Шторм внутри затихает, тишина еле заметно пахнет сандалом. Он наломал очень много дров, но самое глупое – теперь еще и сломать об эти дрова ноги.
Вэй Усянь в жизни не делал того, чего от него ждут.

Стоит им выбраться из-под огромного листа картона, его едва не сбивает смерч. Крепко обнимает, прижимается, прячет лицо на груди. Ну, хоть за штанину А-Юань больше не цепляется. И не орет дурниной, как в детстве. Только сдавленно шепчет что-то, из чего разобрать удается только повторяющееся: “помню”. Вэй Усянь осторожно гладит его по голове, не уверенный, что не делает этим хуже. Но у них осталось слишком мало времени.
– Давай-ка все это потом. Мне сейчас очень нужна твоя помощь.
По правой стороне просторного тоннеля течет узкая речка, каменный берег укреплен уродливыми проплешинами цемента. В округлый пещерный свод вонзаются потемневшие от многолетней сырости сваи. Все в точности как в том месте, через которое они с Лань Ванцзи бежали из Неспящего. Он кивает себе за спину:
– Этот картон надо подтащить к речке.
– Мы все проверили, – подбежав к Лань Ванцзи, бубнит одуренно серьезным голосом его второй подопечный, помельче. – Это ненастоящая речка и ненастоящий запах. Тенцин совал туда ногу и говорит, если постараться, он по-прежнему чувствует сквозь нее дощатый пол зала. Но штанина у него мокрая. Он сказал, это потому, что мы сейчас еще глубже, чем были раньше.
А-Лин хмуро стоит поодаль. Жмется к Арестанту. Тот осматривается по сторонам – подобравшийся, готовый при малейшей угрозе спустить с цепи своих яогуаев. Теперь они гораздо заметнее, густой смоляной пленкой обволакивают его руки, но ни один не пытается перепрыгнуть на ребенка.
– У нас… точно картон в руках? – негромко спрашивает А-Юань.
Фыркнув, Вэй Усянь улыбается пошире.
– Не смей сомневаться в этом, пока его несешь.
– Но он же был потолком… когда вокруг еще была церковь.
– Тебе что, слишком легко?
А-Юань притормаживает. Прислушивается к себе. Его стоило бы одернуть, но с другой стороны, для парня это будет хорошим уроком. А самому Вэй Усяню надо кое-что проверить. Лист картона падает на бетонный берег, истончившийся в труху в том месте, где за него держался А-Юань.
– Ты точно стоишь на ногах? – склонив голову к плечу, интересуется Вэй Усянь.
Ему все меньше нравится, сколько свободы им здесь оставили.
На свои ноги А-Юань теперь старательно не смотрит.
– У тебя точно есть средоточие?
В ответ незамедлительно раздается тихое:
– Да.
– Вот и подумай, почему ты не сказал мне то же самое про ноги. А про картон тебе думать теперь запрещено. Ясно? Поднимай.
– Ты научишь меня этому? – спрашивает А-Юань два шага спустя.
Вряд ли, улыбается Вэй Усянь. И кивает.
– Ты научишься.
Они сгружают лист у самого берега, под ноги Арестанту. Тот смотрит на Вэй Усяня с явным недоумением. Наверное, Баошань смотрела бы так же.
– Из чего-то лепить всегда проще, чем из пустоты, – поясняет Вэй Усянь. – Мне, по крайней мере.
Арестант дергает плечом.
– Я не умею лепить.
– Да ладно. Ты же водил нас по снам.
– Это сны. Это другое.
Это все одно и то же, качает головой Вэй Усянь. Здесь, там снаружи. Все дело только в том, есть ли силы размочить застывшую глину. Буравящий спину взгляд Лань Ванцзи напоминает о том, что силы – дело наживное. Смог же он ночью расплавить замок в двери на вилле “Безмолвие” – так, что ее пришлось выбивать. Что-то чешется одновременно под лопаткой и в ботинке. Вэй Усянь улыбается. Блохи, вот чем являются здесь крохотные, незаметные яогуаи от хозяина поля. Ну конечно. Наверняка в картонном ящике, где они с Лань Ванцзи в свое время нашли потрепанный томик Шекспира, тоже водились блохи. Это красиво.
Арестант еле заметно перебирает пальцами в воздухе. Хмурится.
– Он на тебе играет.
– Как на губной гармошке, – легко соглашается Вэй Усянь. – Забей. Садись лучше, покажу, как лепят. Только поделись со мной немного тем, что у тебя там намоталось – так будет надежнее. А вы, – оборачивается он на А-Юаня, – живо отойдите к старшему брату.
Все это время Лань Ванцзи, присев на одно колено, задумчиво рассматривает кучу жухлого тряпья, на котором лежит Стивен. Но если он и замечает там лишних блох – ни убивать их, ни тянуть к ним руку пока явно не собирается.
Он по-прежнему бережет силы, улыбается Вэй Усянь, опускаясь на колени перед листом картона. Он точно знает, что бой еще впереди. Перед глазами тут же возникают грязные ботинки. Вместо того, чтобы убраться подальше следом за приятелем, А-Лин упирает руки в пояс. Буравит сверху вниз злым, прищуренным взглядом. С непередаваемо знакомой интонацией цедит:
– Не думай, что я забыл, кто ты.
– Он твой дядя, – тихим голосом Сычжуя можно резать металл. – И он не убивал твоих родителей. Он… не мог.
– Кыш отсюда оба, – шипит Арестант, его слова промочены влагой старой Пристани и действуют безотказно. Хорошо, что он предан Цзян Чэну. Плохо, что круги от этой мысли в голове расходятся гораздо дальше, чем хотелось бы. Обнажают застарелую плесень, память о ссоре на Чаукун-тоу, выгруженные туда тайники Осьминога – порошок, бабло, оружие и контакты, которые потом помогли Цзян Чэну поднять лотосов. Все, от чего Вэй Усянь легко отрекся, о чем больше никогда, кроме как по большой пьяни, не вспоминал.
– Не заметил сразу. – Арестант показывает на себе: постукивает по ключице, потом по лопатке. Как будто есть какая-то особая разница в том, куда конкретно присосались крошечные яогуаи. – Давай сниму.
Вэй Усяь качает головой.
– Не мешай ему. Пока он настраивает свой новый инструмент, вы в безопасности. Лучше смотри…
У них обоих редкая возможность поучиться у другого тому, чего не умеют сами. Они оба уверены, что это немного запоздало, но готовность умереть не отменяет человеческого любопытства. Вэй Усянь начинает рвать картон, размачивать его, придавать форму. Он сотни раз помогал чинить лодки, пальцы помнят каждую деталь. Арестант бережно стравливает яогуаев, подкормленных кровью, – заполнять форму плотью. Так бесформенная куча картона превращается в сампан с вместительным трюмом, обвешанный шинами вдоль бортов. На правом алеет надпись “Неукротимый”. Маленький гордый “Неукротимый”, почему нет?
Только когда они заканчивают, сидевший поодаль Тони отрывается от мутной глади, в которую неподвижно смотрел. Лань Ванцзи помогает ему перетащить в лодку Сяо. Арестант за это время загоняет детей в трюм. Оттуда доносится только восторженный голос мелкого Ланя. Своим восторгом он вряд ли наигрывает очков у приятеля, но Вэй Усянь сбрасывает с плеч несостоявшуюся возможность по-человечески извиниться перед А-Лином так же, как и многое другое. Бетон уже какое-то время глухо, ритмично подрагивает под ногами. Словно что-то гигантское надвигается из темноты.
Для того, что нужно делать дальше, чужие яогуаи ему больше не нужны. Кровь за гранью – универсальная валюта. Своя, чужая. Кровь – это смысл. Ее не обманешь. Запрыгнув на корму и дождавшись, пока все остальные окажутся в лодке, он просит у Арестанта нож и, вытащив руку из рукава куртки, полосует ее от локтя до запястья. Щедро плещет на доски. На мгновение прикрывает глаза, зажимая порез.
– Она дойдет до моря за меня. До новой Пристани. До нового храма предков. До таблички Яньли.
– Ты…
– Не проеби их, Мо Тенцин. – Он оборачивается, отдает нож. – Иначе мне придется спросить с тебя за это.
Это не клятва, но у Арестанта такое же лицо, как той ночью в лодке, когда Вэй Усянь поклялся, ни хрена не соображая, какую петлю вокруг себя заворачивает.
Яогуаи расползаются, пропитывают собой сампан. К рукам Арестанта от каждого тянутся утончившиеся, с трудом различимые в полумраке нити. Каждая будет жрать из него до тех пор, пока ему будет, что отдавать.
– Оттолкните, – просит Арестант и становится к рулю.
Пока ни Тони, ни Лань Ванцзи не сообразили этого сделать, Вэй Усянь легко соскакивает на берег и толкает лодку сам.
– А вы куда? – кричит он А-Юаню и Лань Ванцзи, примерившимся последовать за ним. – Хоть капля совести осталась? Вы отвечаете за мелких и временно недееспособных! Если хотите вывести их отсюда – садитесь на весла. Меняйтесь, кормите своего рулевого всем, что у вас осталось. Вам не надо, чтобы он и сампан заглохли раньше времени.
Единственным, на кого это действует, оказывается Тони. Он двигается к скамье с веслом с механической отрешенностью человека, счастливого от того, что кто-то другой ненадолго лишает его необходимости решать, что делать дальше. Вот кому Вэй Усянь по-настоящему не завидует.
Уже с берега, легко перемахнув через узкую полоску воды, Лань Ванцзи резко вскидывает руку, останавливая А-Юаня.
– Ты доложишь Мастеру Церемоний. Когда закончишь со всем, что видел и слышал, скажешь, мы остались здесь убрать.
Кажется, еще мгновение – и А-Юань его ослушается. Но каким бы неопытным гребцом ни был Тони, начиненному яогуаями сампану этого достаточно. Лодку уносит в фиолетово-сизую тьму тоннеля. Остается отвлечь того, кто приближается с другой стороны, достаточно надолго.
– У нас не очень много шансов это пережить, если честно, – улыбается Вэй Усянь, сплетая пальцы с чужими. – И мы точно не хотим оказаться тачкой для чужих яогуаев, иначе у вас на Острове начнется пиздец. Поэтому план простой. Я тяну время, а ты делаешь так, чтобы мы больше не встали – когда до этого дойдет. Ни на что другое больше не траться. Разве что нам повезет его пробить… но это будет посложнее, чем с Сюэ Яном.
– Кто из вас двоих это создал? – бесстрастно спрашивает Лань Ванцзи, кивая на подземную дерьморечку.
– Я. И это меня самую малость напрягает.
– Слишком просто?
Ты слишком просто согласился меня застрелить, чтобы я в это поверил, прикусывает губу Вэй Усянь.
– Он по-прежнему видит, слышит и контролирует здесь абсолютно все. Начиная от звука шагов, заканчивая светом. Света я точно здесь не воображал.
Как будто в ответ на его слова, тусклое рассеянное свечение всасывается в подземный свод. Окутавшая их темнота ощущается липкой. Тысячеглазой. Из каменных стен вместо росы сочатся призрачные существа, притихшие только до поры до времени. Как бы оно ни выглядело – все, на чем они стоят, все, что их окружает – огромный слипшийся из яогуаев мыслящий ком. У которого было больше десяти лет, чтобы жрать себе подобных, жрать кровавые подношения Сюэ Яна, жрать и расти.
– Ты неправ, – спокойно отзывается Лань Ванцзи. – Он не контролирует здесь нас.
Смелое заявление, но Вэй Усянь не собирается спорить. Из темноты приближается огонек, покачиваясь в том самом ритме, в котором под ногами колышется слишком мягкая для бетона почва. Что-то среднее между мокрым песком и мясом по упругости. Ноги потихоньку в ней увязают.
Лань Ванцзи не беспокоят такие мелочи.
Ему плевать на размер противника, которому он только что бросил вызов, снова притянув в руку “рюгер”.
– Знаешь, Лань Чжань… это лучшая ночная охота в моей жизни, – улыбается Вэй Усянь.
– Тварь будет уничтожена, – произносит Лань Ванцзи. Это звучит веско и одновременно равнодушно, как кусок древнего заклинания на мертвом языке, которое он бездумно зазубрил в детстве, не рассчитывая когда бы то ни было в жизни использовать.
“Стремись к невозможному”, вспоминает Вэй Усянь медную табличку в сожженном Вэнями старом семейном храме лотосов, всегда начищенную до блеска. Вернувшись на освобожденный от чужаков Лантау, они долго ее искали. А вместо этого нашлась чудом уцелевшая книжка с кодовыми записями на полях, “Печальнейшая римская трагедия о Тите Андронике”. Исповедь чокнутого британца. К чему еще могло быть так же сильно привязано все, что от него осталось после смерти? Стоило взять книжку в руки, Вэй Усянь точно понял: он знает, как ее расшифровать. Код сложился в слова сам.
Тогда он не придал этому значения. Тогда все казалось таким простым. Ненавидишь кого-то? Убивай. Мало сил? Убивай. Страшно? Убивай. Зуд из-под лопатки распространяется по всей руке. Почесывая плечо, он впервые охотно признается себе, что скучает по тем временам.
– Скажи, О’Малли, – окликает Вэй Усянь, – ты же до сих пор уверен, что жив, а?
Свод, стены и пол под ними вздрагивают одновременно, теплый смрадный воздух колышется перед лицом, словно гигантская невидимая псина раскрыла пасть и внимательно осматривает свой будущий ужин. Лань Ванцзи предостерегающе касается пальцами ладони. Огонек превращается в большой фонарь в руке седого мужчины в поношенной тельняшке, жилетке с грязным меховым воротником и когда-то светлых, перепачканных краской джинсах. Его босые, загрубевшие ступни такие же темные, как пол, по которому он приближается – бесшумно и звучно одновременно. Измочаленный леопардовый халат на плечах похож на мантию. Из-под него под немыслимыми углами на пол, на стены, на свод тоннеля – ложатся длинные живые тени.
– Как ты это для себя называешь, – продолжает Вэй Усянь, – все еще глубоким внедрением, как раньше, когда ты освоил канализацию под Неспящим?
Не доходя до них десятка футов, мужчина останавливается. Садится, покряхтывая. Ставит фонарь на пол. Неторопливо растирает узловатые пальцы – длинные, паучьи. Вэй Усянь никогда его не видел, но сразу узнает: Белка не раз описывала, как могла, большой лоб, густые, почти сросшиеся рыжеватые брови. Яркие веснушки на нездорово-бледной коже – будто тьмой небрежно плеснуло на нос и щеки.
От таких приглашений не отказываются. Вэй Усянь подходит и опускается напротив, с другой стороны от фонаря. Помедлив несколько мгновений, Лань Ванцзи тоже приближается, садится на колени.
– Тварь, значит, – повернув к нему голову, почти без акцента тянет по-кантонски О’Малли. Мясистые бесцветные губы расходятся в кривой усмешке, обнажая темные дыры между зубами. – Так твоя семья называет все, что ей противостоит? Его, меня.
– Моя семья допустила вред, – отвечает Лань Ванцзи раньше, чем Вэй Усянь успевает его остановить. – Я здесь, чтобы его исправить.
Голодная тьма жадно поблескивает за спиной О’Малли. Каменный пол трескается в нескольких местах, лопается, покрывается пузырями, из которых бьет смрадный сизый туман.
– Так стреляй, чего ждешь.
– Он не хочет в тебя стрелять, – качает головой Вэй Усянь. – Это бессмысленно.
Тоннель заполняется хриплым лающим смехом, который обрывается так же внезапно, как начался.
– Конечно, хочет. Он же хорошо тебя знает. Он знает, стоит нам еще немного поговорить – и на Остров ты поспешишь сам. Совершенно добровольно.
На застывшем лице Лань Ванцзи не дергается ни мускул.
– Там дети на Острове. – Вэй Усянь запускает пятерню в волосы, сжимает кулак. Адски хочется курить. Он старательно держится за это желание, оно безопаснее многих других. – Их там десятки, сотни. Я никогда не убивал детей.
– Какая разница, кто убивает детей, – спрашивает тусклый, безжизненный голос Сюэ Яна из-за спины. Вэй Усянь резко оборачивается. Тот двигается, как поломанная кукла. Половина головы обрита, на обескровленной коже отчетливо видны темные стежки, стягивающие висок, они тянутся до самой макушки и если не присматриваться, почти не шевелятся. – Ты, триады, китайцы. Дети – просто слово для неопытных людей. Они рождаются для того, чтобы умирать. Прах ты и в прах возвратишься.
– Сам ты прах, – хмыкает Вэй Усянь. Сюэ Ян опускается на бетон по левую руку от О’Малли, замыкая их круг.
– У тебя остались вопросы.
В темных глазах плещется ярость, губа подрагивает, обнажая клыки. Но это выглядит как-то дохера декоративно, в голосе по-прежнему – ни капли жизни. Ни капли настоящего, полного ненависти к себе и всему, что его окружает, Сюэ Яна.
– Мы еще даже не начали, – обернувшись к О’Малли, вздыхает Вэй Усянь. – А ты уже пытаешься меня купить. Это грубо, не находишь? Со старыми друзьями так себя не ведут.
– Он тебе не друг, – отрезает Лань Ванцзи.
О’Малли молчит. Его лицо каждые несколько мгновений меняет выражение из-за нервного тика, но от жилистого тела жизнью веет не больше, чем от его дохлой марионетки. Они сотканы из одной и той же пустоты. Мало чем отличаются от картона, превратившегося в сампан.
О котором сейчас лучше не думать.
– Ладно, – кивает Вэй Усянь, осматривая Сюэ Яна с выразительным недоверием. – Как вы убедили Генерала повесить на меня все трупы?
– Это было просто, – без всякого выражения отвечает тот. – Генерал по-прежнему дорожит сестрой. Он ее единственный заступник. Достаточно было связать его, лишить способности выходить за грань и пообещать, что она сдохнет, если он не скажет все, чего от него ждут.
– Это был план с самого начала? – неожиданно встревает Лань Ванцзи. – Выпустить Вэй Усяня, подставить Вэнь Нина под убийство, свалить всю вину…
Он замолкает слишком резко. Оборачиваясь, Вэй Усянь уже точно знает, что не увидит ничего хорошего. Чернильная тень, сгустившись в подобие лезвия, зависла у самого глаза Лань Ванцзи. Сучий ублюдок О’Малли отвлек его Сюэ Яном специально, чтобы спровоцировать того выстрелить. Обнажить средоточие, растратить силу впустую. Но “рюгер” по-прежнему покоится в ладони, ладонь лежит на колене. У живых людей не бывает такого самообладания.
– Не знаешь, чего от таких ждать, – понимающе кивает О’Малли. Под лопаткой снова начинает неприятно чесаться, зуд расползается вниз по хребту. Его не обманешь сейчас, с ним приходится соглашаться, пусть даже не вслух, а внутри себя. – Люди, которые настолько себя пережали, на что угодно пойдут ради цели. Стоит Ланю решить, что ты враг – ты сдохнешь гораздо раньше, чем что-то заметишь.
– Если Лань Ванцзи решит, что мне пора, значит он будет прав, – улыбается Вэй Усянь.
О’Малли склоняет голову к плечу. Под пергаментно-прозрачной кожей шевелятся набухшие вены.
– Кому из нас ты сейчас врешь?
На месте Сюэ Яна осталась бесплотная полупрозрачная тень. Погоняв слюну от щеки к щеке, Вэй Усянь сплевывает туда клейкий комок. Правила игры не нужно озвучивать вслух. Отвлекся на то, чтобы удерживать Лань Ванцзи от выстрела, – потерял возможность задавать вопросы. Так будет и в следующий раз. С каждым разом О’Малли будет бить больнее. Вэй Усянь отлично знает: когда станет слишком больно, он не удержится и даст мертвой части себя взять верх. Тогда они точно договорятся.
– Где я тебя подцепил? Когда выходил на Лантау, еще раньше? Ты же вряд ли себя помнил. Без средоточия, без понимания того, что происходит после смерти. Ты и сейчас не понимаешь половину того, что я говорю. Ты был крошечным сгустком, не крупнее твоей блохи. Просто очень целеустремленным. А теперь смотри, как вымахал.
Антрацитовое лезвие перечеркивает лоб Лань Ванцзи, кровь из разреза течет по прикрытым глазам.
Лань Ванцзи не издает ни звука. От этого становится страшно по-настоящему.
Что, если все это время Вэй Усянь обманывался.
Что, если Лань Ванцзи ничем, кроме искусности плетения, не отличается от Сюэ Яна. Что, если О’Малли подменил его еще там, в церкви, пока их не было? Возможно, прямо на глазах у детей… Вэй Усянь с усилием обрывает себя, но не способен убить сомнение, поселившееся внутри. Он отчетливо готов уничтожить хоть площадь, хоть десять площадей – лишь бы с Лань Ванцзи ничего не случилось. Для того, чтобы найти и защитить, чтобы потягаться с О’Малли за его яогуаев по-настоящему, – ему нужна настоящая, прежняя сила. Ему просто нужна настоящая, прежняя сила, сколько бы ему ни осталось жить. Для этого – кто-то должен сдохнуть. Какая разница кто. Пристань не пострадает, а остальное – не его беда. Он с трудом вспоминает, почему это неправильно. Улыбается через силу. Выдыхает еле слышно:
– Вот и поохотились.
Тишина пульсирует в висках. Если Лань Ванцзи настоящий – он должен понять, что пришло время. Сампан уже далеко. Оттягивать дальше – бессмысленно и опасно.
– Ты предатель, – спокойно говорит Лань Ванцзи.
Его лицо – жуткая, застывшая кровавая маска – обращено на О’Малли.
– Ты давал клятву служить британской короне, а сам работаешь на красных. Ты помог Сюэ Чэнмэю ликвидировать последнего британского губернатора по заказу коммунистов. Это государственная измена.
– Ты бредишь, Лань, – скалится О’Малли. Черты его лица меняются на глазах. Лицо заостряется, волосы темнеют и съеживаются, укорачиваются в прилизанную прическу. Нос вытягивается, веснушки впитываются в бледную кожу. Глаза сужаются. Вэй Усянь вспоминает, где видел этого человека, похожего одновременно на Лань Ванцзи и Лань Цижэня, в последний раз. В начале весны восемьдесят пятого, по телевизору, когда во всех новостях обсуждали его самоубийство. Голос тоже звучит совсем иначе, наполненный холодным властным напором. – Губернаторы в Гонконге отродясь не подчинялись короне. Вы отравляли их, обращая в оружие против короны, гораздо раньше, чем они успевали выучить десяток китайских слов. Вы отпускали их назад – распространять отраву по всей Британии. Зарабатывать вам голоса в Вестминстере. Принимать для вас нужные решения. По-твоему, я не знаю, зачем вам был нужен Дуглас-Хьюм?
– Разумеется, не знаешь. – Левой ладонью Лань Ванцзи упирается в колышущееся черное месиво, по лицу пробегает брезгливая тень. Правая, сжимающая “рюгер”, по-прежнему не шевелится на колене. – Кто тебя информировал все эти годы? Сюэ Чэнмэй, который ненавидел триады, потому что они покалечили его в детстве? Опустившиеся наркоманы, которые делали вид, что шпионят за нами?
С породистого лица напротив него медленно и довольно неестественно оплывает язвительная улыбка.
– Я читал твои записи. Кроме случайных удачных догадок, там нет ничего против Гусу Лань. Чаукун-тоу, на который твои бездомные агенты якобы регулярно выбирались следить за нашей торговлей людьми, никогда нам не принадлежал. Цзян Фэнмянь уничтожил этот остров в восьмидесятом, смывая все следы. А они еще пять лет продолжали тебе лгать.
– Они заплатили за свою ложь. – Бесстрастный человек в темном костюме задумчиво заправляет под пиджак пропитанный кровью рукав белоснежной рубашки. – А вы заплатите за свою. Скоро Цирк увидит, что вы такое, и примет меры. Вас зальют напалмом. Даже вы бессильны против спецназа.
– Ты забыл о Передаче… – качает головой Лань Ванцзи. – Там, снаружи – девяносто седьмой.
– Он не виноват. – Вэй Усянь подается в сторону, накрывая руку с пистолетом своей. У них появился призрачный шанс, который главное теперь не проебать. – Лань Чжань, послушай меня. Он не виноват и не сосет красным, он просто не смог это контролировать. Я пытался объяснить тебе раньше то же самое про Вэнь Цин. Они же оба жили здесь все это время. Одна в Покоях, другой в подземелье, считай под ними. Как ты называл эту херню, которую слышал от батареек? – Он демонстративно морщится, щелкает пальцами, но вовремя вспоминает, что общего кода у них с Лань Ванцзи нет, поэтому обрывается, едва успев отстучать “посто…” – Реверберация, да? Они же накачивали своим дерьмом не только Вэнь Жоханя, но и всех, кто находился поблизости. По большому счету, Мэн Яо, который там жил, тоже не виноват… в этом, по крайней мере.
Лань Ванцзи внимательно смотрит ему в глаза, как будто никакого О’Малли рядом не существует. А потом резко стряхивает его руку с колена, одновременно поднимаясь.
– Ночную охоту не ведут на тех, кто виноват. Ночную охоту ведут на тех, кто опасен для людей.
Вэй Усянь вскакивает следом, прикусив губу. У него внезапно зудит все, что способно зудеть. О’Малли явно взбешен, натянутые им яогуаи мешают друг другу, распаляя одновременно страх и желание убивать, любовь и отторжение, неуверенность и любопытство. Еще немного, и Вэй Усянь тронется по-настоящему. Он хватает Лань Ванцзи за отворот пиджака.
– А я человек? Скажи мне правду. Ты меня знаешь. Ты знаешь, что я такое. Ты же понимаешь, я его создал в какой-то мере. Создал, даже не заметив этого. Пробил дыру из-за грани, устроил для него идеальный бассейн из крови в единственном на всей земле месте, где он мог заново обрести память о прошлой жизни. Разожраться до размера, когда память уже способна поместиться рядом со злостью и голодом. Потому что именно там, на Лантау, я же хранил его книжку. Главное дело его жизни. Точно так же, как он не заметил, что с ним еще при жизни сотворили китайские батарейки, и продолжает этого не замечать по сей день. Так что в итоге, Лань Чжань? По вашим семейным меркам я все еще человек или уже давно и непоправимо опасен?
Весь тоннель сужается до окровавленного, болезненно пустого лица Лань Ванцзи. До выкручивающей внутренности, оглушительно звонкой тишины.
– Вот ты мне и ответил, – сглотнув кивает Вэй Усянь.
Лань Ванцзи резко выставляет руку в сторону, от чего-то пытаясь его прикрыть, но отлетает на землю, придавленный за горло огромным щупальцем.
– Что еще за батарейки? – доносится со стороны, где раньше сидел О’Малли. Над фонарем светлеет его прежнее лицо, но туловище уже с трудом можно назвать человеческим. Из-под леопардового халата в разные стороны струится непроницаемая тьма, многочисленные тени шуршат и хлопают, причмокивают, скрежещут, из разломов ползут новые.
– Я не стану отвечать, пока ты его не отпустишь.
– Он умрет, если ты не ответишь, – доносится одновременно от О’Малли, откуда-то из-под потолка, и из щупальца, отростки которого угрожающе покачиваются над Лань Ванцзи. Они усеяны крохотными головами, каждая повторяет это на свой лад, кто басом, кто фальцетом. В правой ладони Лань Ванцзи по-прежнему сжимает рюгер.
Кем надо быть, чтобы до сих пор не выстрелить, стиснув зубы, качает головой Вэй Усянь. Ему не нравится ни один из ответов, кроме того, который дает мертвец.
Значит, хер с ним, улыбается Вэй Усянь и выпускает на свободу свое самое смертельное оружие. Существо, которому по-настоящему похуй.
Баошань бы им сейчас гордилась.
– Батарейки – это люди, О’Малли. Такие же люди, как ты. Просто способные. Бывшие монахи. Китайцы поймали их в Тибете и загнали в лагерь. Ставили на них опыты. Выясняли, на что они способны. Подчинили самых слабых и научились с их помощью промывать остальным мозги. Потом что-то случилось, лагерь вроде как закрыли. Но нашелся ушлый гондон, который не расстрелял их, как было приказано, а спрятал. Какой дурак уничтожает оружие, способное незаметно разъебать кому угодно мозги. Потом этот мудак решил, что сядет верхом на все триады Гонконга. Выбрал себе триаду посговорчивее и продал Вэнь Жоханю этих несчастных. Но забыл сообщить, что кроме заявленных способностей есть еще довесочек… долго объяснять. Дай ему подышать немного, а я тебе покажу.
На конце щупальца, придавившего Лань Ванцзи, нехотя закрывается усыпанная мелкими зубами пасть. О’Малли постепенно втягивает отросток в себя. В нескольких футах от Лань Ванцзи щупальце застывает. Покачивается, как будто лишний палец О’Малли нетерпеливо постукивает: ну же?
Так ему гораздо привычнее общаться, чем словами.
Освобожденное от лишних эмоций внимание отмечает, насколько много здесь лоскутов, обладающих пусть крохотной, но собственной волей. Это удобно. Каждая блоха лучше знает, когда и как вонзаться побольнее. Но теперь они потеряли к нему всякий интерес и, стекая по ногам, возвращаются в землю. Прах к праху, недавно говорила пустота, притворявшаяся Сюэ Яном. Сейчас Вэй Усянь для яогуаев настолько же безвкусен, как она.
Лань Ванцзи садится. Поморщившись, касается явно выбитого плеча. Перекладывает пистолет в левую руку. Отпускать Бичэнь он здесь больше не рискует и правильно делает. Кто знает, до какого предела способен сгуститься О’Малли. От кристалла на рукоятке расходится неяркое голубоватое свечение. Это самое интересное. Что такого Лани делают со своими кристаллами перед тем, как всаживать их в пистолеты для избранных?
Вэй Усянь отворачивается за мгновение до того, как Лань Ванцзи встретится с ним взглядом. Подходит к каменной стене тоннеля, упирает в нее обе ладони. О’Малли не мешает ей истончаться, становиться прозрачной, как стекло. Теперь самое время подумать о перспективе. Их должно быть видно из глубины: круг пещер, стены которых тоже делаются прозрачными. Тесные каменные каверны. Одинаково изможденные, обдолбанные люди, растягивающие одну и ту же мантру о том, насколько желанно и совершенно творить на благо компартии, до чего она хороша, до чего идеально будет устроен мир, когда он весь станет одна сплошная компартия, и ты сделаешь все для того, чтобы ускорить этот момент. Вперед! Каждый – национальный герой! Миллионы с единым сердцем идут в коммунистическое будущее – развивать и защищать, бороться храбро… Сквозь Вэй Усяня эту мантру прогоняли достаточно раз, чтобы воспроизводить ее в точности, со всеми тонами. Хватило ли ему самому месяца в круге для того, чтобы заразиться общей сверхидеей, – слишком скучный для мертвеца вопрос.
Но он все равно произносит эти слова вслух.
По колебаниям под ногами заметно, что О’Малли пробрало увиденное. Значит, оно чем-то отозвалось в прежней памяти. Значит, нужно еще немного добавить громкости нескончаемому речитативу. Сделать вид, что он вот-вот пробьет хрупкую стену. Щупальце скользит прочь от Лань Ванцзи, присоединяется к еще трем, которые бьют по стене с размаха. Инстинкт победил, и забыв о том, что это иллюзия, О’Малли рвется уничтожать дрянь, которая способна свести его с ума.

А значит, бьет по собственному телу.

– Сейчас, Лань Чжань! – орет Вэй Усянь и уходит в перекат, подальше от стены.
Огненная вспышка на мгновение ослепляет, но никому здесь на самом деле не нужны глаза. Пещера меняется, своды и пол изгибаются под немыслимыми углами, склоняются все ближе, идут трещинами, напоминающими огромные рты, впиваются друг в друга. Все еще оглушенный выстрелом, Вэй Усянь хватает Лань Ванцзи за плечо и прыгает с ним в густую вонючую жижу. Запах не имеет значения. Его не существует, но сквозь жидкость, по которой уже ушли беглецы, гораздо удобнее пробираться из-под раненого громадного существа, которое сейчас слишком занято пожиранием себя изнутри.
Под этой водой Вэй Усянь способен не дышать столько, сколько понадобится, но Лань Ванцзи в какой-то момент бешено рвется всплыть. Кажется, у человека, пробившего непобедимую тварь, на ровном месте случился приступ клаустрофобии. Вэй Усянь впивается в чужие губы, вдыхает в них все, что у него осталось в легких, с силой давит на выбитое правое плечо, вынуждая опускаться на дно, которого они никак не могут коснуться, потому что на самом деле прямо сейчас выпутываются из-за грани, и чем непреодолимее давит толща воды, чем гуще вонь разлагающихся водорослей и плесени, тем быстрее случится

хлопок

Время невыносимо замедлилось. Вэй Усянь вскочил на ноги, переждал приступ головокружения, уперся рукой в стену и захотел, чтобы в коридоре стало светлее. Ничего не произошло. Где-то сзади пошевелился Лань Ванцзи. Странно, что яогуаи не бросились доедать его сразу. Хотя возможно, именно этим ему раньше не понравилась вода.
– Где мы? – разрезал тишину спокойный голос.
– Мы почти снаружи, – отозвался Вэй Усянь таким же подчеркнуто безличным тоном. – И лучше бы нам съебаться отсюда побыстрее. Мозг ты этой твари явно отстрелил, но она успела нарастить дохера жира. Рано или поздно кто-то самый толковый перестанет грызть остальных, отступит в поисках подкрепления.
Лань Ванцзи молча поднялся. Ощупал свое правое плечо, потом со всей силы ударил им о стену. Она не поддалась, но сустав хрустнул, становясь на место. Бичэня в его руке больше не было. Кажется, он выскользнул еще в воде, когда они чуть не начали драться.
Вопросительный взгляд уже какое-то время буравил переносицу. Вэй Усянь вымученно улыбнулся.
– С красными – это было круто, Лань Чжань. – Он развернулся в сторону, откуда веяло сквозняком. Что-то впереди преграждало проход. Похоже, состав они сумели снести с “русских горок” по-настоящему, а не в каком-то сраном промежуточном слепке реальности. – Серьезно. Я бы никогда не додумался.
– Я не уверен, что я его убил, – несколько шагов спустя произнес Лань Ванцзи.
На его лице не было ни крови, ни порезов. Из-под измазанного грязью воротника по-прежнему торчал край пленки, которой была заклеена свежая подживающая татуировка. – Я знаю, что попал. Но не знаю куда.
С трудом сдерживая нервный смех, Вэй Усянь хлопнул его по здоровому плечу.
– Куда надо. Пойдем отсюда, если не хочешь встретиться с последствиями.

Последствия догнали их, когда – решив не искать незнакомые пути – они приноравливались прыгать с высоты второго этажа, куда врезался покореженный вагон-паровоз. Он вдруг распух и взорвался, окатив их зеленой слизью. Вэй Усянь отряхнулся и в последний момент, зажав дуло возникшего “рюгера” ладонью, не позволил Лань Ванцзи выстрелить назад, за спину. Там, цепляясь когтистыми перепончатыми лапами за ворот его пиджака, висел пучеглазый сгусток жира размером с кролика.
– Иди сюда, – ласково сказал Вэй Усянь. Когда тот не послушался, пришлось лезть в карман за гармошкой. От первых же нот сгусток, учуяв неладное, ловко соскочил на потолок и исчез в темноте.
– Ты не настолько сильно фальшивил, – обернувшись ему вслед, сказал Лань Ванцзи. Человек, способный скрывать правду без единой капли вранья, теперь учился задавать вопросы без вопросительных интонаций.
Его остро хотелось то ли ударить, то ли обнять.
– Суть не в том, что я делаю, – мотнул головой Вэй Усянь. И спрыгнул раньше, чем продолжил. От удара о землю, даже смягченного перекатом, какое-то время звенело в ушах. Лань Ванцзи мягко опустился на ноги, присел, уперся ладонью в землю. Он не использовал средоточие, за это Вэй Усянь мог ручаться. Разве что самую незаметную малость. – Суть в том, чего я хочу, – продолжил он раньше, чем додумал очевидную мысль до конца. – Я знаю, что они такое. Я знаю, где я. Я хочу, чтобы их не стало… или чтобы с ними что-то стало. Словами это проще всего объяснить так. Когда Вэнь Нин сказал, что мне нужно оружие против них, я не сразу понял, о чем он. Но у каждого желания должен быть выход наружу. Голос, который озвучивает волю. Если честно, больше всего мне хочется взять с тебя слово, что ты выйдешь отсюда, вернуться и как следует помеситься.
– Нет, – сказал Лань Ванцзи.
– О’Малли собирал их больше десяти лет. Делал их частью себя, но не до конца. Теперь, когда его не стало, они жрут друг друга. Возможно, через пару дней или недель здесь появится новый О’Малли. Возможно, они низведут друг друга до клопов и разбегутся в поисках еды себе по меркам. Но сейчас там еще хватает больших, чтобы было интересно. Будет весело взять и подчинить их. Посмотреть, на что мы станем способны. Я думаю, что справлюсь.
– Нет, – повторил Лань Ванцзи.
Все еще слишком неживой, чтобы по-настоящему испытывать что-то кроме искреннего интереса, Вэй Усянь остановился. Окинул своего спутника задумчивым взглядом. Откуда бралась такая непререкаемая уверенность в том, что его слова будут услышаны и исполнены?
– Откуда ты знал, что при жизни он попал под влияние батареек? – спросил Лань Ванцзи. – По расстоянию то место, где его при нас убили, было заметно дальше.
Стало ясно: он отлично чует мертвеца. Захотелось улыбнуться и сказать: эй, я не О’Малли, я знаю тебя чуть дольше. Прекрати заговаривать мне зубы. И подраться с ним наконец. От души. От всего накипевшего. С остатками сил в средоточии Лань Ванцзи и оплывающими по сторонам сгустками загранья – это был, возможно, их последний шанс подраться по-настоящему на равных.
Вэй Усянь мотнул головой.
– Это ты выбил его из равновесия. Я просто поставил подножку.
– То есть его не обработали батарейки.
– В душе не ебу, – пожал плечами Вэй Усянь.
Во влажном воздухе между ними серебрилась дорожная пыль, как стая всполошенной моли.
– Ты сам сказал, что мне опасно здесь задерживаться, – не сводя с него пронзительно-светлых глаз, напомнил Лань Ванцзи.
Из-под ржавой ограды автодрома, из каждого окна накренившегося замка, из глаз гигантской ящерицы, из-под жухлой травы, из рваных клочьев густой серой хмари сквозило силой и смертью. Тем, что могло бы заполнить зияющую пустоту внутри.
Вэй Усянь улыбнулся.
– Вали.
– Я зашел сюда с тобой. Я выйду отсюда с тобой.
Если бы не чертова еле слышно шуршавшая под воротником пленка, к которой постоянно тянуло взгляд… Сможем ли мы когда-нибудь простить это друг другу, покачал головой Вэй Усянь, вынимая из кармана губную гармошку. От резких аккордов “Дыма над водой”, в которые он вложил всю распиравшую изнутри злость, потянувшиеся было из глубоких теней обрывки полумертвой твари отпрянули подальше. Тело окостенело, двигалось как чужое. Каждый шаг уводил его от шанса попробовать стать чем-то большим. Приноровившись к его скорости, Лань Ванцзи скользил рядом, нога в ногу. Заботливый безжалостный конвоир.

Сперва из тумана прорезались жалобно скрипящие над помостом ржавые сампаны. Потом силуэты под ними. Ну разумеется, куда еще их могло выбросить из загранья.
– Я говорил, успеют! – весело крикнул мелкий Лань и ткнул А-Юаня в бок. – Ты проиграл!
Вэй Усянь опустил гармошку и остановился. Лань Ванцзи замер рядом. Ну что ты сделаешь, мелькнула усталая мысль, если я сейчас побегу назад? Выстрелишь мне в колено?
Ее снесло вместе с остатками злости, когда А-Юань врезался в них, обнимая обоих сразу. Пришлось закинуть одну руку ему на плечо, другую – на плечо Лань Ванцзи. В глазах повлажнело и затуманилось. Воздух заполнился криками мелкого Ланя, которому обязательно надо было донести до них, как жутко шатало лодку в бесконечной темной кишке, как их чуть не выкинуло за борт, как Тони что-то взялся рисовать на стенах лодки... Ладонь Лань Ванцзи все крепче сжимала плечо. Вэй Усянь украдкой потерся о нее щекой.
– Мы разобрались с черепахой, Лань Чжань, – пробормотал он, только теперь окончательно в это поверив. К херам все остальное. Они как-нибудь справятся со всем остальным.
– Немедленно выходим, – сказал из-за спины А-Юаня невесть откуда взявшийся здесь Алекс. Точно, кивнул себе Вэй Усянь, вот что сразу показалось ему странным. Четыре высоких силуэта, а не три.
Арестант с А-Лином тоже подошли, без особой радости на лицах. Только Тони не сдвинулся с места, охраняя бездыханное тело на помосте под сампанами.
– Скоро ты за все заплатишь, – процедил А-Лин.
– Ебанулся? – мелкий Лань чуть не набросился на него с кулаками, но Алекс проворно схватил пацана за шиворот и повторил:
– Выходим отсюда. – Его одновременно счастливые и напряженные глаза немигающе смотрели на Лань Ванцзи. – Твой брат готов выжигать разлом Драконом. Остальные согласятся, что это самозащита. Удар в семь пятьдесят, через пятнадцать минут по моим часам. Но они могут здесь сбоить.
– Остальные… – Лань Ванцзи нахмурился. – Сколько здесь чужих?
Алекс покачал головой.
– Слишком много. Раза в четыре больше наших, если считать фланги.
– Нихера себе встреча. – Вэй Усянь поцокал языком. – А ведь я же говорил, Лань Чжань, надо было задержаться, собрать букет покрасивее.
Прищурившись, Алекс окинул его колючим взглядом.
– Мы знаем, где ты прятался все это время.
– Расскажешь? – еще шире улыбнулся Вэй Усянь. Пересохшая кожа на губах не выдержала и больно треснула, но это было даже приятно.
– Я знаю, как лучше выйти, – негромко начал Арестант. Пошатнулся, явно с трудом преодолевая головокружение. Машинально придержался за плечо А-Лина. – Послушайте…
– Мало времени, – огрызнулся Алекс. Обернулся к сампанам. – Тони, давай, поднимай его!
– Но ты же говорил, там… – начал было А-Юань.
– Иди, помоги ему, – кивнул за плечо Алекс.
– Нет, не он, – сказал Арестант. На него по-прежнему никто не обращал внимания. А-Юань отступил на пару шагов, обернулся на Тони, потом снова шагнул вперед. Его страшно хотелось потрепать по волосам.
– Хватит! – А-Лин топнул ногой, одновременно дергая своего телохранителя за рукав. – Говорят же, дракон! Все выходим!
– Да заткнись ты, там толпа! – возмутился мелкий Лань.
– Вот и отлично!
Все заговорили одновременно. Вэй Усянь вздохнул, набрал побольше воздуха в легкие и со всей дури свистнул в гармошку, разгоняя подлетевшие на шум голодные рты. Она треснула в пальцах и тут же распалась в мелкую пыль. Пустота к пустоте. Прах к праху. В мертвенной тишине Лань Ванцзи развернулся к Арестанту и потребовал:
– Говори.
Незаметно подкравшийся к его ботинку безобидный кусок серого пуха припал к земле и на всякий случай в нее впитался.

Chapter Text

Первое правило сценариста: никогда не пиши протагониста с себя. Главный герой должен вызывать восхищение у зрителя, даже когда он проявляет слабость или творит откровенную фигню, в этом должна быть скрытая эротика, от него должны исходить флюиды. Химия важна не только на экране, она должна литься в зрительный зал. И если рука сценариста не дрочит клавиатуру, у него не получится ни черта.
Самого себя так любить невозможно. На свое “я” ты смотришь изнутри, вечно пытаешься оправдать, облегчить себе жизнь, отмазать. Дерьмовый сценарист будет делать протагонисту поблажки, чтобы он выглядел красиво там, где ничего красивого и в помине нет, и зритель это уловит. Он, как голодный хищник, слабость чует мгновенно. Он порвет твое альтер эго в клочья. Никто не любит, когда его пытаются обмануть.
Поэтому пиши своих главных героев с тех, от кого тебя по-настоящему штырит. А если уж нарциссизм не дает покоя… Ну, выйди где-нибудь на третьем плане. Сиди на капоте. Тихонько кури.

– Я даже не знаю. – Не Хуайсан затянулся и, сложив губы трубочкой, выдохнул струйку сладкого дыма. – Возможно, ты и прав, не стоит злоупотреблять каннабиноидами, когда всех нас того и гляди накроет то ли грозным драконом с Острова, то ли вонючей горой фекалий из парка аттракционов. Но если меня все равно уже кроет, – а меня кроет, можешь не сомневаться, это отличная трава, ты точно не хочешь попробовать? – возможно, минус на минус в итоге произведут на свет некий плюс. В математической логике, кстати, есть нечто коитальное, не находишь?
Куань Тин, забивший его слушать еще на первой фразе, не глядя протянул руку и отобрал у Не Хуайсана недокуренный косяк. Бросил себе под ноги и тщательно раздавил.
– Бесчеловечно, – прокомментировал глава Цинхэ Не. – И к твоему сведению, с боссом триады так себя не ведут. Ты сам только что говорил: тут слишком много лишних глаз. Вдруг кто-то увидит.
На самом деле в их сторону давно никто не смотрел. На парковке было не протолкнуться от черных джипов пионов, еще более черных джипов лотосов и непроницаемых, угольно-черных минивэнов, из которых выгрузились снайперы Гусу Лань. Эти последние точно знали, что делать, и давно рассосались по периметру парка, заняв позиции, которые назначил им Лань Цижэнь. К нему временами подбегали – то ли с донесениями, то ли за новыми приказами, и торопливо возвращались на свои места, чтобы продолжать делать что-то необычайно важное. Вероятнее всего, спасать мир.
Впрочем, эту картинку Не Хуайсан достраивал исключительно у себя в голове: с того места, где он сидел, никакого Лань Цижэня было не разглядеть.
Остальные – лотосы и пионы – по-прежнему торчали на стоянке. Человек сто в общей сложности, не меньше. Заняться им тут было нечем, в спасители мира их брать никто не спешил, подходы к воротам парка аттракционов преграждали ланьские боевики, которые уже несколько раз недвусмысленно дали понять, что готовы прострелить пару самых горячих голов, если кто-то еще раз попытается ломануться вперед без команды.
Это могло закончиться чем угодно, и Не Хуайсан с интересом наблюдал, как пионы напирали – а потом откатывались назад, с каждым разом все неохотнее… но вмешался подъехавший Цзинь Гуанъяо, и до вселенского побоища так и не дошло.
Цзинь Гуанъяо был неописуемо хорош собой. Все эти годы – по крайней мере, насколько представлял себе Не Хуйасан, – бедняга был вынужден лавировать между естественным желанием тихонько воровать лекала, по которым кроились безупречные костюмы Лань Сичэня, и золоченой роскошью Ланьлин Цзинь. Но траур по безвременно почившему тестю позволил ему облачиться в черное, рубашка под пиджаком наверняка была шелковой, в этом Не Хуайсан не сомневался, из кармашка торчал черный уголок платка. Он был прекрасен, как надраенный бок лимузина, рядом с которым стоял.
Лотосы в своих неизменных косухах, разумеется, тоже были великолепны. Не Хуайсану всегда было любопытно, сколько ци они тратят на то, чтобы не потеть, как проклятые, в плотных куртках в разгар жаркого мая.
– Главы трех триад в наличии. Категорически не хватает четвертого всадника Апокалипсиса, – протянул он задумчиво, чтобы Куань Тин не решил, будто на него обиделись за безжалостно уничтоженный косяк. – Глад, Мор и Война уже бьют копытом, а Смерть почему-то опаздывает. В смысле, задерживается, – поправился он. – Было бы невежливо подозревать нашу дорогую Смерть в том, что у нее закончился бензин.
– Это ты про Лань Сичэня? – недоуменно поднял бровь Куань Тин. Значит, он все-таки слушал. – А чего вдруг смерть-то? Эти и так, – он мотнул головой в сторону пионов, которые толпились у переднего ряда машин и собачились с лотосами, занявшими лучшие места, – скоро друг дружку перестреляют, никаких Ланей не надо.
Не Хуйасан присмотрелся. Цзян Ваньинь с видом полной отстраненности от происходящего курил, опираясь о дверцу джипа, и не спешил отзывать своих. У его ног лежал здоровенный ротвейлер. Цзинь Гуанъяо был занят разговором по телефону.
– Смотри на вещи шире. Нас позвали сюда быть свидетелями на случай, если с Острова полетит Большой дракон. Но он не летит. – Не Хуайсан задумчиво посмотрел на часы. – Хотя уже двадцать минут, как стемнело. Я бы сказал, что публику пора кормить зрелищем, тайминг – это важно. Своевременно накормленная публика аплодирует громче.
– Думаешь, они реально станут парк Драконом разъебывать? – Куань Тин оценивающе покосился на железный забор, за которым шевелились густые клубы тумана. Влажные щупальца выползали наружу, просачивались между прутьев, шевелились, словно принюхиваясь, потом втягивались обратно, оставляя на асфальте жеваные обертки, клочки газет, полусгнившие листья. – Надо наших предупредить, чтобы близко не совались.
Он пронзительно свистнул. На него заоборачивались лотосы и пионы со стоянки, но убедившись, что ничего интересного у Цинхэ Не по-прежнему не происходит, вернулись к своей грызне.
Куань Тин что-то негромко скомандовал пацану, подбежавшему на свист. Тот с независимым видом пожал плечами.
– Так вдоль ограды Лани своих расставили. Не будут первыми нас трогать – мы их тоже не тронем. Хотя…
Куань Тин рыкнул. Пацан испарился.
– Кто бы поверил, – вздохнул Не Хуайсан, – что конец света может быть таким скучным.
– Рассеивается вроде. – Куань Тин, не сводивший прищуренного взгляда с тумана, сплюнул себе под ноги. – Это плохо или хорошо?
Туман действительно стал жиже, даже в сгустившейся темноте было заметно, что он больше не пытается лизать асфальт за забором. Из серого марева проступили контуры колеса обозрения и громадная туша Горго. Чудище радостно скалилось, выглядывая из мглистого облака, тянуло когтистые лапы к людям, собравшимся снаружи, словно радуясь, что вот-вот сможет их всех обнять.
– Я мог бы сказать, что добро и зло в нашем случае – понятия довольно амбивалентные, – Не Хуайсан задумался, поправляя пиджак, – но это вряд ли тот ответ, которого ты от меня ждешь, поэтому я скажу…
…Разумеется, Лань Ванцзи не мог выбрать другого момента, чтобы появиться в воротах парка.

Если говорить про второе правило сценариста, оно могло бы звучать так: "Обманывай ожидания публики… бережно". В самой формулировке заключена суть принципа, она иллюстрирует самое себя, тут, в общем, нечего объяснять. Ожидание как резинка, ее нужно уметь натягивать, удерживать в напряжении. Если отпустить неаккуратно и она щелкнет зрителя по носу, он вряд ли останется благодарен.
Люди предпочитают иметь дело с понятными вещами, для них нет ничего милее протоптанных дорог и наезженной колеи. И нарушение канона тоже должно быть предсказуемым, никто не обрадуется, если для воссоединения двух любящих сердец в классической мелодраме внезапно прилетят пришельцы с Альфы Центавра. Или вот Горго – кроме как в фильмах-катастрофах, ему лучше бы нигде не появляться. Хотя на месте Горго Не Хуайсан, наверное, страдал бы от такой вселенской несправедливости.
Они могли бы прихватить бедолагу с собой…
Они – это Лань Ванцзи, непревзойденный и непобедимый, волочивший на себе Вэй Усяня. С другого бока того поддерживал долговязый, тощий парень лет пятнадцати. Судя по виду, Вэй Усяню досталось крепче всех: он с трудом переставлял ноги, голова упала на грудь. Если бы не приметная куртка с капюшоном – и не Лань Ванцзи, бережно обнимавший Вэй Усяня за пояс, – Не Хуайсан вообще не понял бы, кого они волокут.
Двое совсем мелких пацанов топали рядом с гордым видом. К одному из них черной молнией устремилась собака. Вэй Усянь дернулся, что-то зашипел, повиснув на Лань Ванцзи, и тот немедленно закрыл его собой.
Разом, как по команде, зажглись фары автомобилей на стоянке, вспарывая темноту. А дальше… началось полнейшее черт-те что.
– Штрафовать организаторов массовки, – пробормотал Не Хуайсан, наблюдая за тем, как пионы ломятся к воротам в надежде смять ланьских боевиков, как им в бок заходят лотосы, пытаясь оттеснить и тех, и других и первыми прорваться к Лань Ванцзи с Вэй Усянем. – Кто же так устраивает встречу героев?
Пока еще никто ни в кого не стрелял, но это был вопрос считанных секунд.
– Давай я наших позову? А то всё веселье пропустят. – Куань Тин похрустел костяшками, с надеждой глядя на Не Хуайсана.
Ответить Не Хуайсан не успел: один из пионов выскочил вперед с пистолетом в руке. Еще человек пять протиснулись следом и встали прямо за ним.
– Эй, ты меня узнаёшь, Вэй Усянь?! Я Ло Чжэнхоу, и я бросаю тебе вызов, убийца!
Голова в капюшоне вяло мотнулась, то ли отрицая сомнительное знакомство, то ли отворачиваясь…
Лань Ванцзи вскинул Бичэнь.
– Любой, кто его тронет – умрет.
Это подействовало, ближние пионы – все, кроме Ло Чжэнхоу, – сделали шаг назад, но те, что подпирали их сзади, распаленные слишком долгим ожиданием, радостно толкнулись вперед. Толпа забурлила, зашаталась, кто-то начал материть уже своих: Смотри, урод, куда прешь! Сам глаза разуй, твою мать! Да я тебе сейчас! Да это я тебе!.. Но еще громче звучали крики: "Стреляй!"
Раздался выстрел.
Два выстрела.
Нет, вообще-то три.
Именно это в свое время помешало Не Хуайсану успешно закончить учебу в Гусу Лань: как только вокруг начиналась стрельба, он переставал считать. Вот и сейчас его интересовало лишь одно: кто останется на ногах.
Он прищурился.
Лань Ванцзи стоял где стоял, правой рукой он по-прежнему поддерживал Вэй Усяня. Теперь все, кого это волновало, могли убедиться, что и левой он отбивает чужие пули и бьет без промаха. Ло Чжэнхоу с простреленной башкой повалился на землю.
– Красиво, – не скрывая восхищения, присвистнул Не Хуайсан.
Других желающих потягаться в меткости стрельбы с Лань Ванцзи пока что не находилось. Пионы отволокли труп в сторону, однако основная масса по-прежнему преграждала Лань Ванцзи с Вэй Усянем путь наружу. Конечно, Лань Ванцзи мог бы продолжить стрельбу в попытке прорваться к минивэнам… Но это означало бы развязать полномасштабную войну между Островом и Ланьлин Цзинь.
– Хотел бы я знать, – пробормотал себе под нос Не Хуайсан, – чего дожидается Лань Цижэнь?
Мастера Церемоний по-прежнему было не разглядеть за машинами, в поле зрения Не Хуайсана он мелькнул всего пару раз – с портативной рацией в одной руке и с мобильником у уха. Меньше всего он был увлечен тем, что творилось сейчас у ворот парка: разговаривал нервно и напряженно, в ту сторону вообще не смотрел.
Интересно.

…Лотосы с пионами орали друг на друга, переругиваясь над головами Лань Ванцзи и Вэй Усяня, как на рынке в жаркий торговый день. Лотосов было меньше, зато они выглядели сплоченнее. Пионы, делившиеся на дюжину семей и семеек, никогда не стояли горой друг за дружку, как Юньмэн Цзян. Временами, когда кто-то из особо борзых шестерок высовывался из толпы с криком: "Нам его отдайте, мы его на куски порвем!" – его гасили свои же: "А чего вдруг вам?! С этим выродком за Сонного мы разбираться будем!"
Когда лотосам все осточертело и они в свою очередь сделали шаг вперед – между ними и пионами внезапно возникли боевики Ланей, те самые, которые раньше стояли у ворот парка. Теперь они выстроились на линии огня, всем своим видом показывая, что побоища не допустят. А ругаться можете сколько угодно, чего еще от быдла ждать.
Тем временем Лань Ванцзи свою роль держателя самого ценного в Гонконге товара исполнял стоически: немигающий взгляд был устремлен в пустоту поверх чужих голов, рот плотно сжат, лицо исполнено вселенского презрения.
Вэй Усянь просто висел.
Мальчишек рядом уже не было. Парень, подпиравший Вэй Усяня с другой стороны, изо всех сил пытался брать пример непоколебимости с Лань Ванцзи, но ему явно было не по себе. Когда ланьские стрелки отгородили их от толпы, он выдохнул с облегчением.
В воздухе стоял насыщенный, одуряющий, как кумар, запах пота, разгоряченных тел, перегара. За ним почти перестала ощущаться вонь разложения, которой все сильнее несло из парка.
Туман окончательно отступил, заметил Не Хуайсан, покосившись в ту сторону. Теперь за оградой чернели, шевеля ветками, уродливые остовы деревьев, топорщились покосившиеся столбы каруселей. Ничего живого оттуда больше не появилось.
Не Хуайсан нахмурился.
– Дракона не дождемся, похоже, – по-своему истолковал его недовольство Куань Тин и хмыкнул, глядя на бурлящую толпу. Пистолеты в руках теперь были почти у всех. Цзинь Гуанъяо не спешил отзывать своих шестерок или просто не хотел рисковать авторитетом, отдавая приказы, которые все равно никто не исполнит. – Жаль, я бы посмотрел.
У него тренькнул мобильник, Куань Тин поднес его к уху, послушал пару секунд.
– Босс, там пацаны говорят – Тони вышел. Сбоку парка, где ограда повалена, кварталах в двух отсюда… И кто-то еще там с ним. Через Ланей они прошли, потом в наших быков уперлись. Схожу?
Не Хуайсан медленно втянул в себя воздух. Рот расплылся в счастливой улыбке.
– Тони выбрался? – Он три раза повторил себе, что целовать Куань Тина прилюдно не следует, хотя очень хотелось. – Скажи парням, пусть тачку ему дадут.
– Да отвезем мы их сами, чего!
– Нет. – Это было ужасно обидно – лишить себя возможности услышать всю историю из первых уст. Но если Тони вывел с собой кого-то еще… – Нет, – повторил Не Хуайсан. – Пусть берут тачку и валят. Только на север им сейчас не надо. Передай.
Куань Тин начал вполголоса отдавать распоряжения. Чуть дальше полукругом расположилась дюжина его парней из тех, кто не ушел смотреть – что там вокруг парка. Эти уже какое-то время с вялым любопытством наблюдали за общей сумятицей. Не Хуайсан махнул им рукой, подзывая к себе.
– Пошли, посмотрим ближе. Вдруг они решат разыграть Вэй Усяня в лотерею – не хочу упустить свой шанс.
Парни сомкнулись вокруг него и лениво поигрывая мышцами, двинулись вперед, раздвигая зазевавшихся пионов.

Смерть в лице Лань Сичэня по-прежнему задерживалась. Хотя и понятно: если верить тому, что показывали в новостях, выехать с Острова сейчас стало проблематично. Улицы перекрыты, в тоннеле заторы… Не Хуайсан какое-то время пытался представить себе главу Гусу Лань садящимся в метро, но сдался: воображения на это не хватало.
Хотя… если реквизировать отдельный поезд…
Нет, все равно не получалось. Как ни крути.

– Отдайте нам эту гниду! Мы разберемся!
– Только двинься с места, уебок, пулю получишь!
– Беспредельщик! Убийца!
– Ни с места, блядь, я сказал!
Крики били по ушам. От сгустившейся, готовой выплеснуться ци воздух в толпе шел горячими плотными волнами, продвигаться вперед было почти как плыть. Куань Тин сманеврировал и ловко вывел маленький отряд Мясного в тыл, почти к самым воротам. Пришлось пройти в неприятной близости от ограды парка, но от пакостного тумана давно не осталось и следа. Наступив случайно на скользкие останки раздавленной крысы, Не Хуайсан едва не подпрыгнул, но в остальном тут стало безопасно.
И главное, было на что посмотреть.
– …И что вы нам сделаете, а? Ну вот что?! – Яо Фэнсянь, самый крикливый из пионов, никак не успокаивался, разогревал своих.
Под его вопли толпа опять колыхнулась, готовая идти на приступ. Лани ощетинились пушками. Лотосы слитно сделали шаг вперед.
– Попробуй – узнаешь! – Тунец, один из десятников Цзян Ваньиня, был выше Яо Фэнсяня на добрых полголовы и вдвое шире в плечах. Тугие мускулы так распирали куртку, что казалось, она вот-вот треснет по швам.
– Вы одиннадцать лет назад нам всем как говорили? "Он сдох!" И чего?! – Яо Фэнсянь широким жестом указал на Вэй Усяня. – Это "сдох" называется? – Он перевел руку на парк. – Или это?!
Не дождавшись ответа, он торжествующе продолжил:
– Нет уж, теперь мы его уложим как следует! Не встанет, гад!
Лань Ванцзи по-прежнему стоял с мрачным, сосредоточенным видом человека, который искренне сожалеет, что вышел из парка наружу. Тело, которое он на себе держал, больше не шевелилось. Младший Лань героически претерпевал. Ланьские боевики переминались с ноги на ногу, играли желваками и ждали приказа. Война, не война… видно было, что на большую политику им положить: они просто хотели перестрелять тут всех к чертовой матери.
Побагровевший Тунец устал сдерживаться, Яо Фэнсянь все же вывел его из себя. Набычившись, он стряхнул двоих лотосов, пытавшихся удержать его за руки. Проще было затормозить цунами…
Шаг – и он оказался напротив одного из Ланей.
– А ну, пропусти.
Тот выставил пистолет.
– Они первые начали! Нет, сука, ты смотри, что творит! – донеслось с цзиньской стороны. – Ну, всё…
Лани с небрежной синхронностью повели плечами под пиджаками и взяли пушки наизготовку. Теперь оскорбления полетели и в них, пионы любили копить обиды, и у котла, кажется, сорвало клапан. В ход пошло всё: лотосам поминали сорвавшиеся поставки, какие-то партии телевизоров, не доплывшие до Шэньчжэня, Ланям – давние личные терки.
В этом многоголосье Не Хуайсан едва не пропустил приятные слова в свой адрес. В ответ на вопрос "А вы чего тут забыли, сраные пидорасы?" вперед выдвинулся Куань Тин и радостно осклабился: "О, свежее мясо!" – но продолжения не получилось…

…– Тихо! – Громовой голос Лань Цижэня невозможно было ни с кем перепутать.
Не Хуайсану не было видно, на что тот встал, чтобы возвыситься над толпой, но хотелось надеяться, что это не просто ящик, а особая церемониальная ланьская подставка двухсотлетней давности, для Особых Случаев и Нестандартных Ситуаций.
Перепалка не то чтобы совсем прекратилась, но слегка затихла – достаточно, чтобы стал слышен звук одинокого мотора. Толпа раздвинулась, когда Лани подались вперед, и в образовавшийся коридор выехал мотоцикл.
Действительно, на чем еще в такое время можно было домчаться с Острова?
Лань Сичэнь неторопливо слез с "харлея" и, ни на кого больше не глядя, направился к брату. К нему размашистой походкой шел Лань Цижэнь, с другой стороны через пионов протискивался Цзинь Гуанъяо.
– Что там? – негромко спросил Хозяин Горы, кивая в сторону парка.
– Основная угроза ликвидирована, – таким же невозмутимым тоном ответил ему Лань Ванцзи, – зачистить то, что осталось, лучше поскорее.
Лани, надо отдать им должное, умели стрелять красиво – и пулями, и словами, и просто самими собой.
– Все желающие, – без особого восторга проговорил Лань Цижэнь, вставая рядом и окидывая взглядом пионов, – могут к нам присоединиться. При условии, что будут соблюдать дисциплину.
– Конечно, – сказал шань-чу Ланьлин Цзинь. Теперь он стоял бок о бок с Лань Сичэнем, с таким видом, будто был тут всегда. – Но у нас есть вопросы… – Он помедлил и указал подбородком туда, где стоял Лань Ванзци со своей безжизненной ношей. – К этому человеку.
– К моему брату? – Бровь Лань Сичэня вздернулась.
– Нет. Конечно, нет. Я говорю про Вэй Усяня. Он устроил все это на нашей земле. Мы хотим понять…
Договорить ему не дал черный джип, перед которым раздвинулись лотосы, и Цзян Ваньинь, который из этого джипа вышел.
– Вэй Усянь уедет отсюда с нами.
Змей недобро усмехался, глядя прямо перед собой, и всем своим видом показывал, что с радостью ответит любому, кто посмеет бросить ему вызов. Воздух вокруг него ощутимо потрескивал, Не Хуайсан ощущал это даже с того места, где стоял со своими быками. Парни враз подобрались и напряглись. Цзинь Гуанъяо взирал на Цзян Ваньиня без любви: появление на сцене джипа явно не пришлось ему по вкусу.
– Так не будет, – сказал он, – это наша земля.
Не хватало разве что аукциониста с молоточком. Ставки на самый горячий лот повышались со всех сторон.
– Господа, – проговорил Лань Сичэнь. Он сделал паузу, чтобы все взгляды точно обратились на него.
Не Хуайсан подавил вздох. Торговля прервалась на самом интересном месте.
– Я предлагаю продолжить этот разговор в чуть более спокойной обстановке. Мы здесь и без того привлекли достаточно внимания. Все вопросы могут быть заданы там, где нам не нужно будет перекрикивать друг друга. Лично мне хотелось бы узнать чуть больше о том, что произошло.
– Конечно, – кивнул Цзинь Гуанъяо, – однако…
Не дослушав его, Лань Сичэнь повернулся к Цзян Ваньиню:
– К сожалению, на Остров я вас по понятным причинам пригласить сейчас не могу, но у меня есть ранчо на Новых Территориях. – Он секунду помедлил, прежде чем продолжить, очевидно пытаясь решить, какой довод может стать для Змея достаточно убедительным, чтобы тот согласился. – Если лотосы довезут туда Вэй Усяня, мы будем признательны.
– Я поеду с лотосами, – сказал Лань Ванцзи.
Резкий кивок – и Цзян Ваньинь повернулся к своей машине.
– Отлично. – Лань Сичэнь уже собрался отдавать какие-то распоряжения своему Мастеру Церемоний, когда взгляд его зацепился за Не Хуайсана. В глазах на долю секунды плеснуло искреннее недоумение, но тут же погасло. – Я надеюсь, глава Цинхэ Не также примет мое приглашение?
– Я? – Не Хуайсан с растерянным видом отступил на полшага, уперся спиной в Куань Тина и затормозил. – Да, конечно. Ранчо на Территориях… Большое спасибо.
Лань Ванцзи со своим юным падаваном уже грузил Вэй Усяня в джип Змея. Пионы скрежетали среди себя, решая, кто будет сопровождать машину, чтобы лотосы не свернули с дороги или еще каким-то образом не лишили их законной добычи. От "сраных контрабандистов" можно было всего ожидать.
– Если кто-то из наших захочет покататься на каруселях, – Не Хуайсан повернулся к Куань Тину, – предупреди, чтобы билеты покупали только у Лань Цижэня. Втридорога выйдет, конечно, зато точно не паленые.
– Иди ты, – хмыкнул Куань Тин.
– Я и пойду, – уныло согласился Не Хуайсан, глядя, как лотосы и пионы оттягиваются от места, где благодаря Лань Сичэню так и не состоялась Большая Драка за Вэй Усяня. Харизма все-таки великая вещь. Хотя картинный выезд на мотоцикле выглядел, по мнению Не Хуайсана, несколько… заёмным. Но у каждого могут быть свои представления об эстетике допустимого. И не только о ней. – Решать судьбы мира, Гонконга, больших семей. Надеюсь, нас там хотя бы покормят.
– Катись, – великодушно разрешил Куань Тин.

Третье правило сценариста очень простое: все правила можно нарушать, если точно знаешь зачем. Так Горго становится героем-любовником, историческая драма превращается в ужастик, концовка ничего не проясняет, а ружье, весь фильм провисевшее на стене, оказывается нарисованным и ни в кого не стреляет.
Пиши протагониста с кого захочешь, расставляй рояли под каждым кустом, лепи банальности гроздьями, вызывай бога из машины, а потом заставляй его уезжать в закат, ничего божественного не совершив.
Фильм всегда больше, чем твой сценарий. А твой сценарий больше, чем ты сам.
Как говорил один великий человек, напившись до зеленых чертей в "Юдоли", мы не подписывались воплощать мечты человечества на кинопленке. Наше дело – чтобы зритель платил за билет.
И он будет платить.

Chapter Text

– Дядя Ваньинь! – звонкий голос А-Лина нарушил тишину в машине.
Змей обернулся на племянника с переднего сиденья. Лю Фэн завел мотор и начал медленно выезжать со стоянки. Джипы пионов тоже лавировали поодаль, готовые взять внедорожник лотосов в кольцо. Никто не сомневался, что их будут конвоировать вплотную до самого ранчо.
Тенцин со вздохом распрямился и стянул с головы капюшон.
– А-Лин, – проговорил он негромко.
Смотреть на мальчишку было проще, чем на босса. Лицо Цзян Ваньиня закаменело с момента, когда все садились в машину и он понял, что из парка под видом Вэй Усяня Лань Ванцзи вывел Тенцина. Он ни взглядом, ни словом не спросил ни о чем, только посмотрел в упор – как выстрелил – и отвернулся.
Вот и сейчас молчал.
– Нет, а что?! – А-Лин возмущенно уставился на Тенцина. – Все закончилось, я теперь могу говорить! Дядя Ваньинь, это был код "Тайфун", я только поэтому молчал! Они в парке договорились, что Вэй Усянь в другую сторону пойдет, а Арестант будет притворяться, чтобы время выиграть, и он куртку ему отдал, а мы…
– Код "Тайфун", – ничего не выражающим голосом повторил Змей.
Лань Ванцзи, сидевший рядом с Тенцином, смотрел в одну точку и был похож на мраморное изваяние. Не отводил взгляда от бокового окна, в котором сквозь отражение салона просвечивали уличные фонари.
– Я даже Фею не смог позвать, – сердито фыркнул А-Лин. – Он велел мне не говорить ничего, пока рядом чужие.
Код "Тайфун" босс придумал сам, давно, еще когда только приставил Тенцина к племяннику. "Если услышишь от Арестанта слова «код “Тайфун”», – сказал он, – ты сделаешь то, что он прикажет. Без колебаний, без вопросов, не раздумывая. Замрешь. Побежишь. Прыгнешь с крыши. Это может спасти тебе жизнь, А-Лин. Запомни".
А-Лин запомнил. И когда время пришло, сделал все, как надо.
– Хорошо, – донеслось от Змея. Взгляд скользнул по сидящим на заднем сиденье, от А-Лина до Лань Ванцзи, не задержавшись на Тенцине лишнего мгновения. – Он отменил “Тайфун”?
А-Лин приоткрыл рот, уже готовый ответить. Потом посмотрел на Змея, на Лань Ванцзи – и закрыл. На щеках вспыхнули красные пятна. Он помотал головой. Молча.
Кивнув, Цзян Ваньинь отвернулся. И больше не смотрел на заднее сиденье, даже в зеркало заднего вида, всю дорогу до ранчо Лань Сичэня, долгих сорок минут.

Лю Фэн вел машину уверенно, но не быстро. Их сопровождали три тачки пионов, две сзади и одна впереди. Они не слишком наглели, не пытались прижиматься сбоку, заглядывая в салон, но и не позволяли остальным джипам лотосов встроиться боссу в хвост. Тенцин не знал, ожидал ли Змей худшего сценария: вдруг кому-то придет в голову по ним пострелять, – и что он собирался делать в этом случае. Сам Тенцин был готов к чему угодно, зная, что сможет только одно: закрыть своим телом А-Лина.
Когда Лю Фэн притормозил у въезда на ранчо, в темноте Тенцин даже сперва не понял, что они доехали благополучно. Первая мысль была: "Ну вот, началось".
Впереди раздались нервные взвизги клаксонов, ругань. Хлопали дверцы чужих машин.
– Их не пускают, – пробормотал Лю Фэн. В зеркало Тенцину видно было, как он щурится, пытаясь разобраться, что происходит у ворот.
К их джипу двинулся охранник в темном пиджаке. Лю Фэн опустил стекло.
– Проезжайте, вам сейчас освободят проезд. – Охранник отвесил вежливый полупоклон, указал рукой на дорогу, уходившую за ворота к освещенному дому в глубине. – У нас приказ запускать внутрь по одной машине от каждой триады, господин Цзян. Пожалуйста, распорядитесь, чтобы все, кто следует за вами, оставались здесь.
Вот, значит, почему тормознули пионов.
– Они останутся снаружи, – сказал Цзян Ваньинь. – Лю Фэн…
Тот, правой рукой подкручивая руль, чтобы объехать сползающий на обочину чужой внедорожник, левой потянулся за телефоном.
Ворота затворились за ними бесшумно. Значит, они прибыли последними.
И точно, на посыпанной гравием площадке перед входом в дом их уже ждали: Сычжуй с Цзинъи, сам Лань Сичэнь, добравшийся сюда на минивэне, в котором, видимо, прибыла и охрана, распоряжавшаяся теперь на воротах, Не Хуайсан, в мешковатой зеленой ветровке поверх пиджака, на ярко-желтом скутере, похожий на доставщика пиццы, и пионы.
Помимо Цзинь Гуанъяо, их было тут еще четверо. Не охранники, не привычная свита шань-чу – только главы семей, Тенцин их всех знал в лицо. "А водителя куда подевали?" – чуть не спросил он вслух. Впятером они могли вместиться в свой джип, только если за руль сел кто-то из них.
Впрочем, долго размышлять об этом ему не пришлось.
Его увидели наконец.
– А это, блядь, кто еще?
– Да это ж охранник А-Лина!
– А Беспредельщик тогда где?
– Куда вы подевали Вэй Усяня?!
Цзинь Гуанъяо сделал шаг по направлению к лотосам и застыл. Остальные четверо окружили их, наперебой стреляя вопросами, обозленные, ошарашенные. Чья-то рука уже потянулась к Тенцину, чтобы схватить его за шиворот – но Змей повернулся в ту сторону, посмотрел. Рука опустилась.
– Мне бы тоже хотелось понять, как нам всем удалось потерять Вэй Усяня.
Это был уже другой голос. И обращался Лань Сичэнь не к Цзян Ваньиню, а к своему брату.
– Не знаю. – Тот смотрел прямо перед собой, как будто происходящее его не касалось, всей своей позой выражая лишь легкое нетерпение от того, что пионы мешают ему пройти. – Мы разделились на выходе из парка.
– Твой брат, – сказал Цзян Ваньинь, глядя поверх плеча Лань Сичэня на Сычжуя с Цзинъи, которые застыли, как два оловянных солдатика, на ступенях, – помог моему человеку. Они спасли А-Лина. Я благодарен.
– Они вывели всех детей, которые случайно там оказались, – кивнул Лань Сичэнь. – Я благодарен твоему человеку.
Это заставило пионов на время замолкнуть, но до Тенцина еще успел донестись разъяренный шепот Яо Фэнсяня:
– Да у них там лисье гнездо на Лантау, я вам говорю! Вэй Усянь, этот Арестант… сколько их там еще?! А я ведь предупреждал: нельзя его допускать к А-Лину!
Цзинь Гуанъяо что-то вполголоса бросил в ту сторону, и шепот смолк, но взгляды буравили спину Тенцина все время, пока он поднимался по лестнице, пока шел по коридору в столовую, где за длинным полированным столом должны были рассесться переговорщики.
А-Лин пыхтел рядом, возмущенный, ненавидящий сейчас, кажется, всех и вся. Тенцину хотелось положить ладонь ему на макушку, взъерошить волосы, сказать, что все будет в порядке, надо просто перетерпеть… но было нельзя.
Цзян Ваньинь шагал, впечатывая каблуки в пол. Казалось, еще немного, и из-под них по мраморным плиткам поползут трещины. На входе в столовую с ним рядом пристроился Не Хуайсан и попытался заговорить, но Змей даже не повернулся.
Они заняли места. Лань Сичэнь – во главе стола, от себя по левую руку он усадил брата, на место справа указал Цзинъи. Тот явно хотел остаться рядом с Лань Ванцзи и на повелительный жест Хозяина Горы дернулся, застыл на миг, хлопая глазами, потом отодвинул тяжелый стул и сел – с прямой как доска спиной. Дальше за ним сел Сычжуй.
Цзинь Гуанъяо занял место на другом конце, напротив Лань Сичэня, его свита расположилась вокруг, и поскольку лотосы уселись сразу за Лань Ванцзи, за столом осталось всего два свободных места: одно – рядом с Тенцином, другое – напротив. Не Хуайсан, замешкавшийся, пока все рассаживались, пару секунд неловко переминался с ноги на ногу, потом наконец с неловкой улыбкой примостился на краешек стула между Сычжуем и Яо Фэнсянем.
Последнее место незанятым оставалось недолго: в столовую вошел Алекс. Свой стул он занял еще более неуверенно, чем Не Хуайсан. Наверное, если бы Лань Сичэнь ему не кивнул, он так и остался бы стоять, прилепившись к стене.
На Тенцина Алекс бросил короткий взгляд, равнодушный, без всякой приязни. Ему еще в парке не понравилась идея разделять группу… Тенцин улыбнулся одними губами и тоже отвел глаза.
Хозяин дома дал знак, и внесли выпивку. Судя по тому, как его улыбка холодела, когда взгляд проходился по четверым пионам, которые явились вместе с Цзинь Гуанъяо, их присутствие не вызывало у него восторга. Отказать им в гостеприимстве он не мог: одна машина от триады, все честно, не оставлять же глав семей на улице.
По крайней мере, так объяснил себе это Тенцин. Что на самом деле было на уме у Лань Сичэня… откуда ему знать?
– Теперь, когда все в сборе, мы можем наконец обсудить случившееся, – голос Лань Сичэня звучал деловито, но с мягкими, успокаивающими нотками. Тенцин так говорил со своими псами, когда снимал их с охраны. – Задать вопросы тем, кто побывал внутри. Решить, как мы будем действовать дальше.
Пионы заговорили все разом: крикливый Яо Фэнсянь, напряженный, смотрящий на всех вокруг с подозрительным прищуром Лэй Вайси, которого все знали под кличкой Ворон, Хань Юэшуан, на удивление трезвый по такому случаю, и Цинь Шансюй, племянник покойного Сонного, прыщавый пацан, изо всех сил пытающийся показать, что станет достойным наследником своего дяди. За их неслаженным хором Цзинь Гуанъяо не было слышно. Впрочем, и непохоже было, что он старается кого-то перекричать.
– Так где Вэй Усянь, пусть они ответят! Что он устроил у нас в Лайчикоке?!
– Как он детей туда заманил?
– Что мы сидим тут вообще?! Надо ехать, его ловить!
Лань Сичэнь, когда вновь подал голос, сделал это совсем негромко. Но услышали его все.
– Любой желающий отправиться на поиски Вэй Усяня может это сделать. Тем, кто останется, я предложил бы перевести наш разговор в более конструктивное русло.
Цзинь Гуанъяо кашлянул.
– Мы действительно хотели бы понять, что произошло. И я надеюсь, – он скользнул взглядом по Лань Ванцзи и сидящему рядом Сычжую, – мы сможем получить об этом самое полное представление.
Стол замолчал. Впрочем, ненадолго. Яо Фэнсяня, когда он всерьез распалялся, было трудно остановить. Он приподнялся, упираясь руками в стол.
– А-Лин, дорогой наш мальчик, ты наконец в безопасности, мое сердце разрывается от счастья... Тебя взяли в заложники? Расскажи, чего от тебя хотел Беспредельщик?
А-Лин сверкнул глазами. Сидевший рядом с племянником Цзян Ваньинь положил руку ему на плечо. А-Лин вцепился в его пальцы.
– Оставьте его в покое. – Голосом Змея можно было резать стекло. – Тут есть кому говорить.
– Я скажу! Никого не брали в заложники, это неправда! – взорвался Цзинъи. – Вэй Усянь всех нас спас, сложил нам лодку из картона, а они с Лань Ванцзи остались прикрывать, когда мы уходили. Потом все посыпалось, им там явно несладко пришлось, но лодка стала качелями, и Тенцин сказал, что у них получилось…
– Давай начнем с того, как вы оказались в Лайчикоке, – мягко перебил Лань Сичэнь. – На чужой земле.
Цзинъи покраснел до кончиков ушей. Опустил голову.
– Мы… хотели найти Беспредельщика. Поэтому искали лисье логово.
– Логово, – одобрительно хмыкнул Хань Юэшуан. – Верно сказал малец. Даже дети, и те понимают.
– И как вы узнали, где его искать?
Лань Сичэнь говорил по-прежнему очень ласково, но короткий взгляд, брошенный в сторону пионов, был холодным и предупреждающим: здесь никто не будет задавать вопросов младшим Ланям, кроме него.
– Мы встретили бездомного старика на Тайвон-роуд, расспросили его. Он сказал, в заброшенном парке аттракционов творится странное. Мы пошли проверить.
– Бомж? – скрежетнул Лэй Ванси. – В паре кварталов от дома шань-чу?! Так он заманил детей в ловушку… лисье отродье.
– Тихо, – одернул его Цзинь Гуанъяо. – Не нужно перебивать. Мы ничего еще не выяснили толком.
Ворон с недовольным видом грохнул стаканом, так что виски едва не выплеснулся на стол.
– Да что тут неясного?!
Остальные согласно закивали, перешептываясь. Им действительно все было понятно.
Тенцин, не удержавшись, бросил короткий взгляд на Змея поверх головы А-Лина. Босс как будто почувствовал это, едва заметно – то ли недовольно, то ли предупреждающе – дернул щекой, но головы не повернул. Злился ли он до сих пор на обман? На самовольство Тенцина, который ушел в Лайчикок так, как ушел? Об этом лучше было не думать, иначе мысли скатывались, как по водяной горке, к тому, что их ждет по возвращении на Лантау.
Проще всего будет, если Змей его пристрелит по дороге… Но что-то подсказывало Тенцину, что надеяться на это не стоит.
– Спасибо, Цзинъи. – Лань Сичэнь приподнял руку и дождался тишины. Обернулся к своему брату. – Что было внутри?
– По своему опыту и по тому, что я видел в парке, это началось по меньшей мере несколько месяцев назад. – Лань Ванцзи обвел глазами стол, задержался на Цзинь Гуанъяо, но тот на него не смотрел: был слишком занят, недовольно втолковывал что-то Ворону, сидевшему от него справа. – Не знаю, как этого можно было не замечать.
Племянник Сонного приподнялся на стуле:
– По опыту, да? А скажи, это правда, что лисы способны наводить морок? Лодка из картона… – Он фыркнул. – Качель… Как по мне, дурь чистой воды. – Он прищурился, выговаривая медленно и веско: – Галлюцинация.
Лань Ванцзи дернул бровью:
– Ходящие во снах действительно способны создавать иллюзии. Но в парке мы имели дело с другим явлением. Это был стабильный разрыв реальности размером в несколько кварталов. Вокруг парка должны были концентрическими кругами расходиться неврозы, страхи, кошмары, самоубийства. Там должны были пропадать люди…
– А ведь твой дядя с этой землей давно мутил, Шансюй. – Хань Юэшуан всем корпусом обернулся к младшему Циню. – И зачем он скрывал такое от всех нас, от шань-чу?
Тот начал сбивчиво и торопливо объяснять, что вообще был у дяди не при делах. Яо Фэнсянь и Ворон с интересом прислушивались… Чего не отнять у пионов, интриговать они не прекращали никогда, торговля, силовые игры – это было у них в крови.
Тенцин понятия не имел: эти четверо каким-то образом уговорили Цзинь Гуанъяо привезти их на ранчо или их потащил за собой сам шань-чу, чтобы обеспечить себе четыре лишних голоса. Пока что глава Ланьлин Цзинь все больше отмалчивался, подпевка отлично справлялась и без него. Но чего он на самом деле хотел?
Тенцин поднес руку к занывшему виску. В чем-то за гранью было намного проще.
Он додумал эту мысль до конца. Потом вернулся к ней. Повертел так и сяк, рассмотрел. Стало ясно наконец, что казалось неправильным все это время.
Он не должен был…
Арестант не принимал решений. Не ловил переглядки, невидимые течения чужих разговоров, не соизмерял между собой глав других семей.
Почему он ведет себя так, как будто все это сон, в котором он с ними на равных? Почему не замер, не закрылся от всего вокруг в ожидании, пока босс щелкнет пальцами и скажет, что делать?
Кажется, Панчен-лама был прав: Арестант действительно не вышел из Лайчикока.

Тем временем на стороне стола, где сидели пионы, по-прежнему оживленно обсуждали Сонного: когда тот приобрел землю, на которой стоял парк аттракционов, почему не снес его сразу – ведь вроде планировал под застройку…
– Все одно к одному! – Цинь Шансюй умоляюще уставился на Цзинь Гуанъяо. Нападки на покойника явно его нервировали. – Вэй Усянь неспроста прикончил моего дядю.
– Вэй Усянь не убивал Сонного, – резко, как выстрел, прозвучал голос Лань Ванцзи.
Ему уже готов был ответить Лань Сичэнь, но Цзинь Гуанъяо успел первым:
– Разумеется, нет. Это сделал Вэнь Нин. Однако мы его допросили.
Если бы взгляды могли убивать, Цзинь Гуанъяо рухнул бы на стол с дырой во лбу.
– Мы там были, – мягко осадил брата Лань Сичэнь и кивнул на Змея.
– Цзян Ваньинь слышал это точно так же, как и мы. – Цзинь Гуанъяо всем своим видом показывал, как неприятно ему напоминать об этом собравшимся. – Вэнь Нин сознался, что убил Сонного по приказу Вэй Усяня. И это не единственная кровь, которую он пролил.
– Ты знаешь, что он не убивал по приказу Вэй Усяня.
…Нет, не с дырой. И взгляд, и голос Лань Ванцзи были как закаленная, отточенная сталь. Тенцин на секунду прикрыл глаза.
Должен ли он вмешаться сейчас? Ему было что сказать о Вэнь Нине, о том, чем был на самом деле этот "допрос" в подвале дома шань-чу… Но хочет ли этого Змей? Чего вообще он ждет от всего, что здесь происходит?
Арестант не задавал себе таких вопросов. Он точно знал, где заканчивается его мир.
"Они не станут меня слушать", – осознал Тенцин, слушая возмущенных пионов. Для них все было очевидно: убийца сознался, слил своего хозяина. Кстати, он же убил и Цзинь Гуаншаня!
– Три года назад вы обвинили в этом других людей, – не сдавался Лань Ванцзи.
"Он, кажется, до сих пор не понял…"
– Ошибка, – согласился Цзинь Гуанъяо миролюбиво.
Яо Фэнсянь – то ли сам, то ли по незаметному знаку шань-чу – вернул разговор к Лайчикоку:
– Так что было в парке? Давайте к делу наконец, что мы воду в ступе толчем?!
Теперь это выглядело еще и так, будто Лань Ванцзи отвлекает их от того, что по-настоящему важно.
– Мы с Вэй Усянем вошли туда по следам детей.
То, как хорошо Лань Ванцзи владеет собой, Тенцин знал еще с Бирмы. Если сейчас он и закипал от гнева, это было почти незаметно, лишь скулы слегка напряглись.
– Это Сычжуй тебя позвал на помощь? – уточнил Лань Сичэнь.
– Нет. – Пауза затянулась чуть дольше, чем следовало бы, дилемма была отчетливо понятна Тенцину: стоит Лань Ванцзи признать, что про парк рассказал Вэй Усянь – его порвут на мелкие части. – Сычжуй не смог до меня дозвониться. Мы с Вэй Усянем приехали на место, где осталась его машина.
Тенцин выдохнул с облегчением. Ну, хоть этот подводный камень удалось обойти. Впервые за все эти годы он ощутил сочувствие к Лань Ванцзи: говорить только правду, оказывается, не всегда легко и приятно. Даже человеку, который себя на этом выстроил.
– Позвольте мне сказать, – вдруг подал голос Сычжуй. Кажется, ему захотелось спасти Лань Ванцзи от расспросов, которые чем дальше, тем больше напоминали допрос. – Вокруг этого места и внутри были кучи падали. С трудом шевелящиеся птицы, собаки… Люди не могут совсем не замечать такого. И когда у людей появляются вопросы – они идут к тем, кто должен на них отвечать. К тем, кто устанавливает закон на земле.
Пионов это действительно отвлекло, они опять принялись обсуждать Сонного – что тот мог знать и насколько был в сговоре с Вэй Усянем. Цзинь Гуанъяо пытался не позволить бурлящему праведным гневом Яо Фэнсяню окончательно заклевать Цинь Шансюя. Племянник Сонного багровел, бросал по сторонам возмущенно-искательные взгляды в надежде, что Ворон или Хань Юэшуан его поддержат…
– Я приношу извинения, – Сычжуй, дождавшись паузы, приподнялся с места и поклонился Цзинь Гуанъяо, – что говорю об этом только сейчас. Но когда мы в прошлый раз подвозили А-Лина к вашему дому, оттуда вышел человек, которого потом мы видели в парке. Это был Сюэ Ян.
– Какой еще Сюэ Ян? О ком вообще речь?! – Цзиням это имя явно ничего не говорило.
– Шпион Вэй Усяня! – Яо Фэнсянь вскочил. Судя по лицу, он тоже понятия не имел, кто такой Сюэ Ян, но версия была у него наготове. – Этот тип что, следил за шань-чу?!
– Сядь! – через стол зашипел Хань Юэшуан, взглядом указывая на Цзинь Гуанъяо.
Тот внезапно побледнел до синевы. Сидел, сжимая стакан обеими руками.
– Когда это было? – едва слышно, дрогнувшим голосом спросил он.
Сычжуй неуверенно покосился на Лань Сичэня. Он сделал что-то не так?
– Это важно, Сычжуй, – кивнул Хозяин Горы. Вид у него был мрачный, но мальчишке он ободряюще улыбнулся. – Вспомни, пожалуйста.
Дрогнувшим голосом Сычжуй назвал дату. Ночь с пятнадцатого на шестнадцатое.
– Ясно, – в гробовом молчании проговорил Цзинь Гуанъяо и опустил взгляд.
– Это тогда же Цинь Су поплохело, бедняжке… – Возможно, Яо Фэнсянь рассчитывал, что его шепот перекроют чужие голоса. Тот редкий случай, когда даже он смутился, осознав, что его слышали за столом абсолютно все.
– Так мы не закончим до Передачи, – подавив вздох, проговорил Лань Сичэнь. – Что было внутри разлома, Ванцзи?
– Мы локализовали его центр. Сюэ Ян был в сговоре с сущностью, которая создала разлом. Эта же сущность помогла ему убить губернатора. Мне жаль, что Тони Суна здесь нет, он бы подтвердил мои слова. Сюэ Ян признался перед тем, как его ликвидировали. Он сказал, что у убийства был заказчик.
– Заказчик, – повторил Лань Сичэнь. – Он назвал имя?
Секунда, другая. Тугая, плотная тишина, полная крохотных звуков, как жуков-короедов…
– Нет, – глухо произнес Лань Ванцзи.
– Лань Ванцзи с Вэй Усянем придумали, как отвлечь Сюэ Яна, – с гордостью вставил Цзинъи. Благословенный возраст – одиннадцать лет. Он, кажется, так и не понял, что здесь сейчас происходит. – Вэй Усянь ушел в подвал с Тенцином и Тони, чтобы оживить труп на сцене, а Лань Ванцзи все объяснил нам с Сычжуем во время медитации… И еще ты забыл сказать, – кивнул он Сычжую, – что вокруг этого Сюэ Яна тоже были полудохлые птицы. Прямо у дома А-Лина. На них лаяла Фея. И он сам еще говорил, что ищет Вэй Усяня.
Стол взорвался вопросами, пионы хотели знать, что еще за подвал, о каких птицах речь, и пусть кто-нибудь наконец объяснит, что это за Сюэ Ян…
Тенцин заметил, как переглянулись Лань Сичэнь и Цзинь Гуанъяо, когда это имя прозвучало вновь.
– Что за "сущность"? – внезапно подал голос Цзян Ваньинь. – Если это она угрожала городу настолько, что Гусу Лань были готовы призвать Большого дракона, я хотел бы понять, с чем вы там столкнулись.
– Сущность, – пояснил Лань Ванцзи, бросив на Змея короткий взгляд, – прежде являлась человеком, до своей смерти в восемьдесят пятом. За гранью он обрел новые способности, но не утратил цели: уничтожить триады Гонконга. Этим человеком – и тем, во что он превратился потом, – двигала месть.
Старая книга. Шифр, который разгадывал Тони Сун… Кому на самом деле мстил яогуай, которого при жизни звали Питер О’Малли, Тенцину было прекрасно известно. Прикусив губу, он постарался удержать лицо: меньше всего ему хотелось привлекать к себе внимание, не стоило говорить лишнего за этим столом.
О чем-то похожем сейчас, кажется, думал и Лань Сичэнь, судя по тому, как выразительно он покосился на брата.
– Значит, мы не ошибались с самого начала. Люди в центре Острова собрались не случайно.
– Он их не собирал, – возразил Лань Ванцзи. – Но ты прав, он хотел использовать толпу в своих целях. Мы этому помешали.
– То есть как это "не собирал"? – Цинь Шансюй ухватился за шанс заставить всех забыть про обвинения в адрес Сонного. Глаза торжествующе вспыхнули, он сжал кулак, собираясь стукнуть по столу, и лишь в последний момент удержался. – Все знают, кто позвал на Остров толпу! А то вы не видели Вэй Усяня – его по телеку с утра до ночи крутят!
– Не будем преувеличивать, – поморщился Цзинь Гуанъяо. – Я все-таки полагаю, это была случайность.
– Лисьи фокусы, вот это что! – не унимался Цинь Шансюй.
Какое-то время они обсуждали протесты и виновного в них Беспредельщика.

Тенцин по-прежнему старался не смотреть на Цзян Ваньиня слишком часто, но и удержаться было нелегко. Змей сидел с каменным лицом, спокойный, отстраненный, однако Тенцин знал его слишком хорошо, чтобы этому доверять. Смотреть надо было на руки: если что-то напрягало босса, они выдавали его раньше всего. Пальцы, постукивающие по столешнице. Едва заметное напряжение, когда он брался за стакан... Парк аттракционов был последним, о чем он думал сейчас. Выкрики пионов, тихие реплики Цзинь Гуанъяо, реакция Лань Сичэня – вот что он ловил на самом деле. Кто поддержит шань-чу на выборах, кто может отколоться, какой будет реакция Острова и что это будет значить для Лантау…
Он всегда что-то просчитывал, всегда строил схемы. Это же Змей.
Что для него означали обвинения в адрес Вэй Усяня – этого Тенцин по-прежнему не понимал. Зато теперь ему стало ясно, почему босс поблагодарил Лань Сичэня на входе в дом – так, чтобы это слышали все. "Твой брат спас моего человека". Только поэтому до сих пор никто не задал Тенцину ни одного вопроса. Одной этой фразой Змей признал долг благодарности перед Хозяином Горы – и одновременно передал Тенцина под его покровительство на время сегодняшней сходки.
Ему тоже объявили код "Тайфун". Почему он не понял этого сразу?
Арестант привычно пропустил бы всё мимо ушей. Но Тенцин… Тенцин должен был осознать это куда раньше, и тогда его не мучал бы вопрос: стоит ли открывать рот. Сейчас он был благодарен Лань Ванцзи за то, что тот не умел молчать, когда надо было говорить правду. Это помешало Тенцину сделать самую большую глупость в своей жизни. Змей бы этого ему не простил.
Простит ли все остальное?
Нет, на Тенцина босс по-прежнему не смотрел. Так что черт его знает, что будет потом.
Но внутри стало легче. Хоть и ненамного, но легче.

…– Когда мы отправили остальных наружу, – продолжал свой рассказ Лань Ванцзи, – Вэй Усянь пробил существо, а я его дострелил. Мы лишили сгусток собравшейся там силы сознательного волевого центра. Потом мы тоже отступили.
Яо Фэнсянь выразительно всплеснул руками:
– Вот честное слово! Чем больше я обо всем этом слышу, тем меньше понимаю. Сгустки какие-то, существа… Верно Ворон сказал, это галлюцинации, ничего больше. Лисы и не такое умеют!
– Чего тут не понимать? – злорадно хохотнул Хань Юэшуан. – Вэй Усянь собирался устроить на Острове беспорядки, связался не пойми с кем, взял детей в заложники, а когда вмешался Лань Ванцзи... что ему оставалось? Конечно, тут же сделал вид, будто ему помогает – и слил своих бывших подельников. Прикончил их, чтобы не наболтали лишнего, делов-то!
– Я отвечаю за свои слова. – Лань Ванцзи смотрел на него в упор, как сквозь прицел пистолета. – Вэй Усянь не брал заложников и ни с кем не был в сговоре.
– Конечно, он в этом тебя убедил. А то мы не знаем, как умеет убеждать Вэй Усянь! Но давайте вспомним, что было в Неспящем одиннадцать лет назад.
– То, в чем вы его обвиняете…
– Погоди. – Змей повернулся к Лань Ванцзи. – Давай проще. Я знаю – и всем остальным, кто собрался здесь, это тоже известно: ты никогда не лжешь. Поэтому я хочу задать простой вопрос и получить на него такой же простой ответ. Ты говоришь об этой твари из прошлого так, будто понимаешь, что она такое. Ты был там с Вэй Усянем. Скажи, он имеет отношение к тому, что тварь появилась?
– К тому, что сущность возникла, привел целый ряд обстоятельств.
Цзян Ваньинь раздраженно нахмурился. Он, кажется, был уверен, что получит совсем другой ответ. но теперь отступать было некуда. Стол затих в напряженном ожидании.
– К черту обстоятельства. Вэй Усянь причастен – да или нет?
– Да, – после длинной паузы произнес Лань Ванцзи.
И что бы он ни говорил дальше, становилось только хуже.
Алекс долго сидел молча, стискивая зубы так, что кожа на скулах вот-вот грозила прорваться, но в какой-то момент не выдержал, подал голос, попытался перевести разговор на то, что видел сам, когда зашел в парк… Однако ничего весомого добавить не сумел, его никто не стал слушать.
…Бомжами управлял не Вэй Усянь, а существо из-за грани? Так все же знают, что Вэй Усянь ходил за грань, там он и договорился с этой тварью! Вэй Усянь уничтожил бомжей, чтобы поскорее прорваться к центру парка? Значит, затирал следы. И показывал Лань Ванцзи только то, что ему было выгодно, чтобы себя обелить! Детей в парк он заманил, чтобы никто не осмелился применить силу, пока Вэй Усянь разбирается с Островом. Он же еще когда поклялся уничтожить Гонконг… вот и вернулся, чтобы довести до конца то, что ему не удалось одиннадцать лет назад!
– Он не давал такой клятвы, – взорвался Лань Ванцзи. – Вы искажаете все, что слышите. Дети не раз повторили вам, что Вэй Усянь помог всем выйти наружу и ликвидировать угрозу в Лайчикоке. Они говорят правду.
– Правду? – осклабился Цинь Шансюй, донельзя довольный тем, что наконец удалось вывести Лань Ванцзи из себя. – Странная правда выходит – противоречит всем фактам. Удобная… для кое-кого.
– Он хочет сказать, – торопливо перебил Ворон, покосившись на шань-чу, потом на Лань Сичэня, – что лисы кому хочешь заморочат голову. Мы не сомневаемся: то, что Вэй Усянь показал Лань Ванцзи, выглядело убедительно. Но давайте смотреть на вещи реально. Только одному человеку в городе выгодно, чтобы в Гонконге начались беспорядки.
Остальные пионы закивали. Лисий морок и прочие финты здесь уже обсудили достаточно, чтобы не сомневаться: Лань Ванцзи искренне верит в то, что Вэй Усянь невиновен, однако все факты против него.
Если бы Тенцин не видел своими глазами, что произошло в Лайчикоке, он и сам усомнился бы сейчас, настолько ли Вэй Усянь ни при чем. Можно было как угодно относиться к тявкающей своре, которую привел с собой Цзинь Гуанъяо, но они рассуждали с позиций здравого смысла. И этот здравый смысл говорил одно: Вэй Усянь вернулся не просто так. Вэй Усянь вернулся – и в городе началось черт-те что. Вэй Усянь вернулся – и снова начали гибнуть люди.
Рука Цзян Ваньиня, сжимавшая стакан, побелела от напряжения. Он больше ни сказал ни слова с момента, как услышал "да" от Лань Ванцзи.
На него косились. Он не смотрел ни на кого.

– Точно ли не нужна помощь группе, которая осталась зачищать Лайчикок? – спросил Цзинь Гуанъяо у Лань Сичэня, когда обвинения в адрес Вэй Усяня пошли по третьему кругу. – Мы можем быть не согласны друг с другом в мелочах. – Он обвел глазами стол. – Но еще со времен Вэнь Жоханя каждый понимает, что крупная угроза любому из нас – это угроза для всех.
Лань Сичэнь покачал головой. Он был благодарен за участие, разумеется, но единственная помощь, которую остальные семьи могли бы оказать Острову – это на какое-то время отказаться от его посещения. Длинным кортежам там сейчас неудобно.
– Послушайте, но Вэй Усянь ведь сбежал, – внезапно вскинулся Яо Фэнсянь, – а толпа осталась! Что если он сам ее как-то использует, без этого… существа?! Хуже того, у нас на Коулуне какой рынок ни возьми, там каждый день народ собирается. А ну как по ним прилетит? Человек, который такое умеет, не должен разгуливать по городу. Где это видано, псих угрожает всему Гонконгу!
– Ситуация и правда серьезная, – нахмурился Цзинь Гуанъяо. – Но я по-прежнему стою на том, что Вэй Усяня для начала следует найти и расспросить. Дать возможность оправдаться, если ему есть что сказать. Надеюсь, с этим никто спорить не станет?
Он не смотрел на Цзян Ваньиня при этих словах, все и без того понимали, кому адресован вопрос. Змей через силу кивнул.
Пионы еще пытались поспорить: а вдруг Вэй Усянь станет сопротивляться? А вдруг наведет морок – как на Лань Ванцзи?
В том, что это был морок, никто не сомневался.
“Что я мог бы сказать такого, чтобы это изменить?” – спрашивал себя Тенцин и раз за разом, глядя на собравшихся за столом, отвечал себе: ничего.
Они хотели крови. Или считали, что делают единственно возможный выбор…
– Старший брат? – поднявшись с места, обратился Цзинь Гуанъяо к Лань Сичэню, и по торжественно серьезному тону стало ясно: сейчас наконец прозвучат решающие слова. Те самые, ради которых они тут собрались. Все затихли. Лань Ванцзи больше не поднимал головы, он казался застывшим и полустертым, почти такой же, каким был за гранью. – Старший брат, поддержишь ли ты нашу ночную охоту, как мы всегда готовы поддержать твою?
– У меня нет возражений, – устало отозвался Лань Сичэнь.
Они оба повернулись к Цзян Ваньиню.
– Погодите, – внезапно послышался голос с другой стороны стола. Не Хуайсан, сидевший с зачарованным видом, как будто перед ним разыгрывали самый увлекательный в его жизни спектакль, нервно кашлянул, когда все взгляды устремились на него. – Я просто подумал. Если вы всей толпой броситесь объяснять Вэй Усяню, что вам хочется с ним поговорить, оружие на него наставите, я не знаю… Это как-то не очень мирно выглядит. Может, не надо охоты? Пусть кто-то один его поищет, объяснит сперва, что его совсем не обязательно убьют после допроса… простите, расспроса – если он ничего плохого не сделал. Давайте Лань Ванцзи к нему отправим, а?
За столом воцарилась недоуменная тишина. Ощущение было такое, будто надежный, отлаженный мотор внезапно взвизгнул и забарахлил, закрутился на холостых оборотах. Тенцин поморгал, глядя на Не Хуайсана.
– Он что, не согласен что ли? Я не понял, – возмущенно пробормотал кто-то из пионов.
– Тихо, тихо. – Цзинь Гуанъяо ласково улыбнулся, поднимая руку. – Дорогой младший брат решил проявить милосердие, но выбрал для этого не самое подходящее время.
Называть главу Цинхэ Не младшим братом на сходке семей граничило с прямым оскорблением, но по тому, как растерянно захлопал глазами Не Хуайсан, стало ясно, что он это проглотит. Яо Фэнсянь кашлянул в кулак. Цинь Шансюй выразительно хмыкнул. Шань-чу мягко побарабанил пальцами по столу, и снова воцарилась тишина.
– Мы не можем себе позволить полагаться на добрую волю Вэй Усяня. Этот человек уже показал, на что он способен. За полтора месяца до Передачи город не потерпит новых беспорядков. Мы в ответе за Гонконг, и решение, которое принимается здесь сегодня, должно быть поддержано всеми. Я надеюсь, ты это понимаешь.
Не Хуайсан молчал, но смотреть на него было больно.
Цзян Ваньинь отстукивал беззвучный ритм по столу все быстрее и быстрее.
Лань Сичэнь сидел с ничего не выражающим лицом и, кажется, ждал одного: когда закончится эта ненужная проволочка.
Цзинь Гуанъяо по-прежнему улыбался.
Среди пионов то, что прежде называлось Мясным рынком, презирали откровенно и не стесняясь, все знали, что триада Цинхэ Не существует лишь потому, что ей позволяют существовать. Год назад Цзян Ваньиню пришлось серьезно говорить с А-Лином, когда он впервые услышал от мелкого про "Петушиную Юдоль". А-Лин никак не мог понять, почему ему запрещено повторять то, что в Чимсачёе звучит как хорошая шутка.
– Так что ты скажешь, младший брат? Цинхэ Не присоединится к нашей ночной охоте?
Не Хуайсан перевел взгляд с Цзинь Гуанъяо на непроницаемое лицо Лань Сичэня
– Нет, ну если так ставить вопрос, то конечно. Город, Передача… это много. – Он закашлялся, окончательно смявшись: – Цинхэ Не присоединится. Мы с вами.
– Никто в этом не сомневался. А что скажут лотосы? – Цзинь Гуанъяо перевел теплый, выжидающий взгляд на Цзян Ваньиня.
Змей потянулся, хрустнул костяшками. Покосился на Не Хуайсана и раздраженно выдохнул.
– Лотосы скажут: идите на хер. На моих островах никакой охоты не будет. – Он поднялся из-за стола, подал знак племяннику и Тенцину. – Все, поехали домой. С меня хватит.
– Цзян Ваньинь! – Цзинь Гуанъяо устремился к нему. Остальные пионы поднялись следом.
Лань Сичэнь не двинулся с места, даже сейчас он умудрялся сохранять светский вид, как будто все это недоразумение по-прежнему можно было легким движением смахнуть со стола и притвориться, будто ничего не произошло. Лань Ванцзи тоже не шевелился, похожий на восковое изваяние.
Тенцин задвинул А-Лина себе за спину, пытаясь прикинуть, как лучше отходить. Только бы они сейчас не начали делить ребенка. Пять пионов здесь, в доме – и снаружи осталось еще десятка два. Боевики Гусу Лань наверняка вмешаются, если дойдет до применения силы, – и понятно, на чьей стороне… Выйти отсюда, подумал Тенцин, может оказаться не проще, чем из Лайчикока.
– Цзян Ваньинь, погоди! – Цзинь Гуанъяо вскинул руки, демонстрируя, что намерен решить дело миром, но в голосе звенели напряженные нотки. – Вспомни все, что мы услышали сегодня. Ты считаешь, у нас мало оснований?
А ведь Змей мог согласиться на ночную охоту, с леденящей уверенностью осознал Тенцин, делая шаг назад вместе с А-Лином. Они его почти убедили, он был готов присоединиться… если бы Не Хуайсан не встрял со своим "допросом". Если бы, утаптывая главу Цинхэ Не, Цзинь Гуанъяо не заявил, что говорит за весь город, если бы они вдвоем с Лань Сичэнем всем своим видом не показали, что согласие лотосов для них – пустая формальность…
– Я сказал, – отрезал Цзян Ваньинь.
– Но ты не знаешь всего. Есть еще кое-что. – Цзинь Гуанъяо махнул рукой на пионов, подтянувшихся к нему за спину, и те послушно отступили. – Я не успел поговорить с тобой сегодня днем... – Он понизил голос. – Мы выяснили, где твой названый брат скрывался всё это время, после того, как убедил тебя и всех нас, что его больше нет в живых. Он под чужим именем устроился в закрытом блоке психлечебницы и оттуда управлял своими сообщниками. В Касл-Пике его знали как Сюэ Яна, а где находился сам Сюэ Ян все эти годы – не знает никто. Но согласись, до чего же удачно его прикончили, так и не спросив имени заказчика…
– Ты лжешь, – не поворачивая головы, сказал Лань Ванцзи.
Цзинь Гуанъяо осекся. Он, кажется, лишь сейчас осознал, что говорит с Цзян Ваньинем не один на один.
– Да как ты смеешь оскорблять шань-чу, сопляк! – заорал через стол Яо Фэнсянь. – Кем бы ты ни был, это не дает тебе права…
– За такие слова отвечают, – побагровев, прошипел Ворон.
Лань Ванцзи поднялся. От подавленности не осталось и следа, за свои слова он, кажется, вполне готов был ответить. У него за спиной начал вставать из-за стола и Лань Сичэнь.
Тень, набежавшая на лицо Цзинь Гуанъяо, рассеялась так стремительно, что впору было решить, будто ее не было вовсе. Губы вновь растянулись в улыбке.
– Ну что вы как дети, право слово, – он обернулся к пионам. – Мы же с вами добрых два часа сейчас слушали, сколько они натерпелись в Лайчикоке. Такие потрясения, такое напряжение сил… Я не принимаю близко к сердцу того, что услышал. – Пионы с недовольным видом притихли, шань-чу вновь повернулся к Цзян Ваньиню и Лань Сичэню. – Прошу вас, старший брат, Цзян Ваньинь. Давайте не позволим никому, кто пытается нас поссорить…
– Я ни с кем не ссорюсь. – Змей сделал шаг в сторону, обходя Цзинь Гуанъяо. – Я просто ухожу.

Никто не попытался задержать их, пока они возвращались к машине. Прежде чем занять свое место в джипе, босс приказал Лю Фэну позвонить и предупредить лотосов, дожидавшихся снаружи, что они выезжают.
Лань Ванцзи вышел из дома, когда тот уже заканчивал разговор.
– Подбросишь до причала Яньфат?
Цзян Ваньинь кивнул.
Джип тронулся с места, мягко урча мотором. Ворота перед ними распахнулись. Стоило выехать наружу, и остальные тачки лотосов тут же встроились в хвост.
А-Лин забился в дальний угол и не отрывал носа от окна. Пионы остались стоять где стояли. Что ж, выдохнул Тенцин, по крайней мере, обошлось без драки.
Для этого к ним и подсел Лань Ванцзи: пока он в машине, на лотосов никто не посмеет напасть.
Что будет дальше, Тенцин гадать не хотел. Хорошо, если удастся избежать большой крови… Но Змей бросил вызов городу, который объявил ночную охоту на его названого брата. Вряд ли это скоро простят Цзян Ваньиню. И уж точно никогда не забудут.
…Когда машина тормознула у причала, Лань Ванцзи с Цзян Ваньинем пожали друг другу руки, прежде чем разойтись.

– Код "Тайфун", – подал голос А-Лин, едва они сели в лодку. Он выглядел непривычно серьезным, осунувшимся, ладонью растирал покрасневшие, усталые глаза. – Теперь – уже всё?
– Всё, – кивнул Цзян Ваньинь. – Что ты хочешь сказать?
А-Лин встал рядом с ним у штурвала, прижался теснее.
– Мне страшно.
– Ты лотос. Никогда ничего не бойся.
Змей обнял его и вывел моторку в море.

Chapter Text

– Ты выглядишь просто ужасно, – сказала Мяньмянь, когда Вэнь Цин наконец села к ней в машину. – И мне кажется, от тебя пахнет чем-то несвежим.
– Ах, извини, – огрызнулась Вэнь Цин. – Наверное, это потому что мне пришлось пробираться через канализацию.
– Неприятно, – согласилась Мяньмянь и открыла окно, одновременно включая на максимум вентиляцию в салоне. – Но так все равно не годится, тебя надо привести в порядок. Мы собираемся к Цзян Ваньиню, ты не можешь ехать к нему в таком виде.
– Ну, конечно. Я не могу плохо выглядеть перед твоим женихом – или опять уже не женихом? Извини, я устала следить за вашими перипетиями.
Можно было сказать "не ревнуй", можно было просто засмеяться. Но Мяньмянь два часа просидела в машине, выкурила полторы пачки сигарет, обкусала до мяса ноготь на указательном пальце, дожидаясь Вэнь Цин после того, как та ей позвонила – не зная, чем все закончится, придет ли Вэнь Цин вообще и где искать ее труп, если она не придет…
– Ты не можешь плохо выглядеть перед человеком, с которым ты собираешься торговаться за свою жизнь, – устало сказала она, выруливая на Кайчен-роуд. – У тебя будет всего один шанс произвести первое впечатление.
Половина восьмого утра. День начинался просто замечательно.
Слабым утешением могла служить разве что мысль о том, что были люди в Гонконге, для которых он начался еще хуже.
– Ты слышала? На Вэй Усяня объявили ночную охоту.
Мяньмянь весь вечер и часть ночи – пока ей не позвонила Вэнь Цин – просидела с вдовой дядюшки Чжэнхоу. Новость про Вэй Усяня сообщил его старший сын, который вместе с другими пионами сопровождал шань-чу на сходку у Лань Сичэня.
– Вот как, – без особого интереса отозвалась Вэнь Цин. – И что теперь?
Мяньмянь пожала плечами.
– Много беготни и много криков, пионы будут носиться по городу, возможно, даже кого-то поймают... Цзян Ваньинь не поддержал охоту, единственный из всех. Даже Мясной, – она поморщилась, – в этот цирк вписался.
"Прости, дорогая Ведьма, – сказал ей Не Хуайсан. К нему Мяньмянь обратилась за помощью в первую очередь. Цзян Ваньинь был плохим вариантом, очень плохим, с какой стороны ни взгляни. На него она решилась, только когда не осталось другого выбора. – У нас будет шумно в ближайшие дни. Я не уверен, что смогу обеспечить вам безопасность".
"Ты просто трусишь", – бросила она в сердцах.
"Да, – вздохнула трубка. – Но мне совсем не с руки сейчас ссориться с Ланьлин Цзинь".
– И ты предлагаешь нам ехать и договариваться с человеком, который пошел против трех семей? – Смешок Вэнь Цин был сухим, как шелест смятой бумаги. – С тем же успехом я могла остаться дома и ждать, пока меня там пристрелят. Твой Цзян Ваньинь продаст меня пионам, как только его прижмут. Ты это понимаешь?
Мяньмянь тряхнула головой.
– Вот видишь, как тяжело сохранять оптимизм без прически и макияжа. Приличная одежда, я надеюсь, у тебя с собой?
– Все там. – Вэнь Цин кивнула на сумку, которую закинула на заднее сиденье. – Украшения, деньги. Я собрала, что успела. Мне повезло, ко мне уже поднимались – и тут снаружи началась пальба, кто-то приехал обнести наш склад с метом. Люди Джерри кинулись туда, а я… – Она замолчала, прижала ладони к щекам.
Скосив на нее взгляд, Мяньмянь внезапно поняла, что Вэнь Цин плачет. Беззвучно, почти не вздрагивая, кусая побелевшие губы.
– Пожалуйста, перестань, – прошептала она и положила руку ей на колено. – Пожалуйста... Ты выбралась. Дальше – это моя забота. Не думай ни о чем. Я тебя прошу.
Вэнь Цин молча стиснула ее пальцы.

В доме Цзян Ваньиня царил разгром.
Мяньмянь не строила особых иллюзий: по пути на Лантау они с Вэнь Цин миновали по меньшей мере три точки, откуда лотосы контролировали дорогу, а значит, приезд гостей не мог остаться незамеченным. Но Цзян Ваньинь встретил ее в полотняных штанах и незастегнутой, явно второпях накинутой рубашке, с влажными после душа, зачесанными назад волосами. Одна прядь выбивалась, то и дело падая ему на лоб.
Когда он вышел к ней в гостиную, Мяньмянь с интересом осматривалась по сторонам. Разбитое окно, прожженный наискось ковер, расколотый надвое стеклянный столик. Чудом уцелевший телевизор испуганно жался на тумбе, прямо над ним на стене красовалось мокрое пятно, весь пол вокруг был усыпан осколками.
На том, что осталось от дивана, безмятежно расположились два здоровенных ротвейлера. Один из них сосредоточенно вылизывал другому ухо.
– Я не думала, – сказала Мяньмянь, – что война начнется так быстро.
Она была рада, что настояла на своем и оставила Вэнь Цин дожидаться в машине.
Цзян Ваньинь молча прошел к бару, достал бутылку. Посмотрел на нее задумчиво, поставил обратно, извлек другую.
– Это еще не война, – произнес он наконец, разливая вино по бокалам.
Голос звучал ровно, рука тоже почти не дрожала. Когда-то, помнилось Мяньмянь, после такого разгрома он приходил в себя намного дольше. Хотя… разнести свою гостиную Цзян Ваньинь мог ведь и накануне.
– Хорошо, – сказала она. – Тогда у меня будет время обставить тут все заново. Мне никогда не нравился этот диван. А где поводырь милых песиков, кстати?
– Спит. – Цзян Ваньинь принес ей бокал.
– О-о. – Мяньмянь округлила глаза. – Ты все-таки послушал моего совета?
Садиться в гостиной было некуда, они так и остались стоять напротив друг друга. Цзян Ваньинь слегка наклонил голову к плечу и прищурился. Надо отдать ему должное, он был из тех мужчин, которые только выигрывают с возрастом. Стареть, скорее всего, он тоже будет красиво… но до этого еще далеко.
– Цинъян. – Он моргнул, смахивая каплю воды с ресниц. – Помнишь, ты говорила, чтобы я прекратил смотреть на тебя, как на женщину, которую имею право одевать и раздевать? Так вот, это работает в обе стороны. Если ты приехала по делу, не смотри на меня, как на мужчину, в чьем доме ты можешь распоряжаться. Ни обстановкой, ни… – он помедлил, явно собираясь сказать что-то другое, – моими людьми.

…После того, как они с Цзян Ваньинем поссорились у Чункинских особняков, Мяньмянь не возвращалась на Лантау больше года. Потом жизнь опять свела их, так вышло – тогда и получился разговор. Не только про одежду, про все разом.
"Тебе пора перестать равняться на то, что тебе вдалбливали в детстве, – сказала ему Мяньмянь. – Критерии успеха, ну, ты понимаешь, о чем я говорю… Образцовая жена – непременно из Ланьлин Цзинь, две моторки – одна семейная, для поездок по магазинам, другая для понтов, образцовые дети, как две капли похожие на тебя, лучший друг, он же брат, он же правая и левая рука, с которым ты ведешь бизнес и который тебя никогда не предаст… Тебе самому не тошно?"
"Обязательно бить по больному?" – едва заметно дернувшись, спросил Цзян Ваньинь.
"Конечно. Я иначе до тебя не достучусь. – Она помолчала. Пили они в тот раз, кажется, текилу – Цзян Ваньиню ее прислали из Колумбии вместе с грузом кокаина. Потрясающе мягкая, убийственная дрянь. – Ты понимаешь, что я тебя не люблю?"
"Нет, – сказал Цзян Ваньинь. – Почему?"
"Ты идеальный мужчина для женщины из семьи Ло. Безопасный и управляемый. Перспективный. Понимаешь, о чем я? Воплощенный критерий успеха. Но… – Она помолчала, слизывая с края рюмки крупную колючую соль. – Я скажу тебе то, что знаю наверняка: счастливым тебя делает человек, с которым ты вместе улыбаешься чему-то, что понятно только вам обоим. Человек, который обнимает тебя после секса, и тебе хорошо, а потом становится страшно: ведь этого всего в твоей жизни могло бы не быть! И ты плачешь, как идиотка, а она тебя гладит по волосам, и ничего не надо объяснять…"
"Поэтому мы не женимся?" – уточнил Цзян Ваньинь.
"Женитьба не имеет никакого отношения ни к чему на свете. Как и секс".
"Извини, – сказал Цзян Ваньинь. – Я так не могу".
Но они все-таки помирились. Хотя больше друг с другом не спали.
Ну, не считая единственного раза, в день рождения Цзян Ваньиня. И потом еще одного – на яхте… Но это правда было не в счет.

– Хорошо, – согласно кивнула Мяньмянь. У нее в машине под горой платьев на заднем сиденье пряталась Вэнь Цин. Не нужно было злить Цзян Ваньиня. – Оставим твою мебель в покое. Давай о делах. Семья Ло не сможет помешать ночной охоте, но они предупредят, если пионы решат шариться по островам. Ло Хуай – хороший мальчик, он постарается выяснить, откуда и когда они поплывут. Если двинут на Лантау по суше, он тоже узнает.
– А порт? – сдвинув брови, уточнил Цзян Ваньинь.
– С этим тебе лучше обратиться к Юям. Если Цзинь Гуанъяо решится покупать чиновников в порту, ему придется действовать через Юй Сунлина. Старик едва ноги волочит, но все еще знает, к кому там надо, а к кому не надо ходить.
– Я тебе уже говорил, – покачал головой Цзян Ваньинь. – Сепаратные сделки с мелкими семьями из Ланьлин Цзинь – бессмысленная затея. Сегодня они лижут тебе яйца, завтра торгуют ими за столом у шань-чу. Пока он держит их за горло метамфетамином и обещаниями новых территорий, это слишком большой риск за сомнительный профит.
Мяньмянь кивнула. На это она и делала ставку, но сейчас было рано доставать главный козырь из рукава.
– До выборов в Ланьлин Цзинь осталось два дня. Я до сих пор не понимаю, зачем шань-чу понадобилось убирать Сонного. Конечно, старый хряк всегда был себе на уме, но он бы не пошел против зятя.
Цзян Ваньинь посмотрел на нее в упор, прошелся по комнате из конца в конец, вдоль длинного ожога на ковре. Что все-таки у них тут стряслось?
Один из ротвейлеров широко зевнул, бесшумно поднялся и потрусил к выходу из гостиной. Второй остался лежать на обломках дивана, пристроив голову на лапы и не сводя с хозяина настороженных янтарных глаз.
– Ты уверена, что убийство Сонного – это дело рук Цзинь Гуанъяо?
Мяньмянь поставила бокал на телевизор, достала из сумочки сигареты.
– Чем больше я об этом думаю, тем меньше сомневаюсь. Цинь Су… с ней что-то сделали, чтобы помешать говорить. Она была встревожена, вся на нервах. Если бы хоть что-то из того, что она могла мне рассказать, дошло до племянника Сонного… Цинь Шансюй – сопляк, но дядю он обожал до беспамятства, смотрел ему в рот. У шань-чу могли бы начаться проблемы.
– Я не заметил проблем между ними вчера. Младший Цинь тявкал по команде, как все остальные.
Мяньмянь усмехнулась.
– Шань-чу знал, кого брать с собой на сходку. Скажи… – Она задумчиво повертела в пальцах сигарету. С обкусанными ногтями надо было срочно что-то делать, такие руки никому показывать нельзя. – А про Ло Чжэнхоу у вас там вчера говорили? Хотя бы из вежливости, я не знаю… все-таки Лань Ванцзи пристрелил не самую последнюю шестерку.
– Ло выстрелил первым. После того, как Лань Ванцзи его предупредил.
Кто бы сомневался. Ее дядюшка жил идиотом и умер, как идиот.
– Неважно, как это случилось. Есть правила, есть уважение к главам кланов. Даже если бы Лани послали Цзинь Гуанъяо куда подальше с его претензиями, он все равно должен был потребовать возмещения. О таких вещах не молчат.
Над этим Цзян Ваньинь думал довольно долго. Вино в его бокале закончилось, он плеснул себе еще, вернулся с бутылкой к Мяньмянь.
– Ваш шань-чу промолчал. И насколько теперь сильно недовольство?
– А толку? – вздохнула Мяньмянь. – Это просто одна крохотная, никому не нужная, беспомощная и забитая семья Ло.
Цзян Ваньинь протянул руку, провел Мяньмянь по скуле – не ласково, просто что-то смахнул со щеки.
– Чего ты хочешь? Ты сказала, что едешь ко мне говорить о делах, когда позвонила.
Мяньмянь отступила на шаг. Сейчас они стояли слишком близко, он слишком пристально на нее смотрел. Ей стало трудно дышать.
Сейчас – или никогда.
Она еще могла сделать вид, что приезжала просто обсудить городские сплетни. Попрощаться, вернуться в машину, уехать с Лантау – прямиком в аэропорт. Возможно, никто еще не успел отправить туда людей с приказом взять Вэнь Цин живой или мертвой.
Они могли бы улететь на Тайвань. Или в Штаты. Начать с нуля…
Но не с таким же облупившимся маникюром!
Вскинув голову, Мяньмянь посмотрела на Цзян Ваньиня.
– Я полночи просидела с тетушкой. Мы обмывали тело Ло Чжэнхоу. Составляли списки для похорон. Безмозглая курица совсем ни на что не способна, только квохтать. Хорошо, мать приехала… Ладно, всё это неважно. Я собиралась оттуда поехать в дом Цзинь Гуанъяо и выяснить, что случилось с Цинь Су. Мне нужно было сделать это раньше, я думала, что успею, пока шань-чу не вернулся со сходки...
Она говорила не то, не о том. Слова сыпались, как бусины с порвавшегося браслета. У нее тряслись губы. Цзян Ваньинь слушал молча, не сводя с нее внимательного взгляда. В какой-то момент потянулся обнять – но не стал. И за это Мяньмянь была ему благодарна.
– Я не успела туда, потому что мне позвонили. Другой… человек. И я…
Все нахлынуло разом. Все, что она зажала в себе с того самого момента, как услышала в трубке голос Вэнь Цин.

"Мяньмянь… я только что слышала разговор внизу, в борделе. Мадам Мао вышла провожать кого-то к дверям – человека Цзинь Гуанъяо. Он сказал: здесь будет зачистка. Сказал, чтобы она собирала девочек. Вещи. Что за ними скоро приедут. – Вэнь Цин говорила свистящим шепотом, связь то и дело прерывалась, половину слов приходилось угадывать, Мяньмянь не могла понять, откуда Вэнь Цин с ней вообще говорит. – Мадам Мао что-то спросила, и он ответил: нет, заберут только вас".
"Беги, – сказала Мяньмянь. – Забудь обо всем. Беги".
"Я попробую, – прошептала Вэнь Цин. – Но тут кругом люди. Меня заметят, как только я выйду из дома".
"Я приеду! Ты сядешь в машину, они не успеют…"
"Не вздумай".
"Вэнь Цин!"
"Я сказала – нет. Я тебе запрещаю. Я не сяду к тебе, забудь!"
"Тогда какого хера ты мне звонишь?! – заорала Мяньмянь так, что в доме Ло затряслись стены. – Дура ебаная! Что, попрощаться?!"
В трубке повисло молчание.
А потом – совсем другим, изменившимся, напряженным голосом от Вэнь Цин донеслось: "Погоди… Там снаружи чужие машины. Кажется, кто-то стреляет. Я попробую…"
Связь прервалась.

Она перезвонила через полтора часа и сказала, куда приехать. К коллектору за выездом с автострады. Попросила взять с собой обувь: у нее сломался каблук.

– Ты плачешь, – сказал Цзян Ваньинь. – В чем дело?
Мяньмянь подняла на него глаза. Все плыло из-за этих чертовых слез. И тушь, наверное, потекла.
– Я привезла к тебе Вэнь Цин. Нам больше некуда идти. Если они ее убьют, я умру. Понимаешь?
Она собиралась делать это совсем не так. Быть жесткой, как умеют женщины Ло. Торговаться. Она собиралась ставить условия, говорить о том, что будет выгодно всем. У нее наготове были все нужные доводы, она точно знала, как и чем пробить Цзян Ваньиня. Чего она точно не собиралась – это рыдать у него на груди.
Собака осторожно приблизилась, ткнулась носом ей под колено.
– Убери свою идиотскую псину, – всхлипнула Мяньмянь. – Не надо меня жалеть.
Цзян Ваньинь вздохнул.
– Санта пытается сказать, что пора завтракать. Здесь никто со вчерашнего дня не ел. Иди и позови свою Вэнь Цин, я рис разогрею. – Он окинул взглядом разгромленную гостиную, так задумчиво, будто видел ее впервые. – После поговорим.

Chapter Text

…кто это сказал?
Вэй Усянь повертел головой, обернулся на далекие, призрачные огни. Заглушил мотор дряхлого “крис крафта”, кажется, своего ровесника. Темное море мерно стучало о борт, сливалось с низким распухшим небом. Из трюма не доносилось никаких звуков, только присмотревшись, можно было различить за перекрытиями слабое мерцание чужого средоточия. За время, что они торчали на воде, обклеить амулетами можно было уже не только Стивена, но и все стены вокруг. Наверное, кто-то другой на месте Вэй Усяня давно спустился бы туда проверить, все ли в порядке.
Он размял холодные пальцы, достал сигаретную пачку из кармана чужой ветровки, повертел ее в руках, постучал о приборную панель. Они давно миновали мыс д’Агилара, до Чаукун-тоу оставалось где-то полчаса по прямой на юго-юго-восток. Вэй Усянь предложил его, не задумываясь – стоило им отделаться от Алекса и оказаться в машине. Место, к которому вряд ли притронулись лотосы. Место, которое обходили стороной рыбаки. Место, где никто не станет его искать.
Тони точно так же, не задумываясь, согласился, только попросил сперва завезти его в лавку и минут на десять пропал. Вернулся в свежей одежде, с двумя большими дорожными сумками. Сгрузил между сиденьями, тут же вытащил оттуда и налепил на Стивена пару амулетов. Сказал гнать на причал Яньфат, кто-то там был ему должен. Вышел, через несколько шагов резко остановился, будто наткнувшись на стеклянную стену. Вернулся, сунул во внутренний карман пиджака толстую пачку бабла из сумки. Ни одного лишнего слова за это время. Ни одного лишнего жеста. По виду, он был благодарен Вэй Усяню за гробовую тишину в салоне.
Музыку тот так и не включил. Во-первых не хотел тратить время, разбираться в темноте с непонятными кнопками в чужой тачке. Во-вторых, в тишине был шанс услышать, если на Лайчикоке начнется большая стрельба. К этому времени там уже должны были обнаружить подмену. Вэй Усянь улыбнулся, представив вытянутые лица. Было самую малость обидно, что до этого додумался не он.
Самую малость обидно и странно. Он никого не просил себя спасать.
И тем более спасать себя, так подставляя Лань Ванцзи.
Но тот сразу все понял, стоило Тенцину начать. Обернулся на Вэй Усяня, кивнул в сторону Тони, тщетно ожидавшего помощи. Веско сказал:
– Ты им сейчас нужнее.
– Так нечестно, Лань Чжань, – начал он и осекся. Так нечестно, это я на полгода тебя старше, а не ты меня на все десять. Это я стольким тебе обязан, что никогда не отдам. Это я до того боюсь тебя потерять, что потерял свой последний шанс снова оказаться с тобой на равных. – Ты крадешь у меня золотой кубок за секунду до финиша.
Светлые глаза на мгновение потеплели.
– Скачки – командная игра, – отозвался Лань Ванцзи. Ну и кого из них двоих он обозвал конем?
Самую малость странно и страшно. Оказаться на месте, где ты по-настоящему нужнее, и понятия не иметь, как себя вести. Какими словами объясняют людям, что терять и вполовину не так страшно, как удерживать против желания. Он потому и вспомнил про Чаукун-тоу, что рассчитывал: море поможет.
Море молчало. Волны тихо плескались, укачивали моторку. Что бы ему ни послышалось в темноте – рядом не было ни души. Вэй Усянь подбросил пачку в ладони и сунул ее обратно в карман.

Два десятка консервных банок с тушенкой. Шоколадные батончики. Крекеры, завернутые в целлофан, пачка молотого кофе. Батарея бутылей с питьевой водой. Рядом свет фонаря выхватил скрученный спальник. Еще один моток плотного полиэтилена. Веревку. Из-под нее блеснул металлический ящик. Бинты, несколько запакованных шприцев, какие-то таблетки, ампулы, неплохой охотничий нож. Его Вэй Усянь положил в карман и захлопнул крышку.
Это последнее, что он ожидал найти, когда отправлялся поискать среди развалин рыбацкой деревушки на Чаукун-тоу самое укромное место, куда они перетащат Стивена. Чуть раньше, на заходе в крохотную бухту, утыканную отмелями, как ежами, руки сами вспомнили, как петлять между частоколом рифов, сверкающих над водой и скрытых приливом; как затормаживать на каждой крупной волне.
– Пойдем, поможешь вытащить на берег, – бросил Вэй Усянь, сунувшись в трюм, когда до песчаной полосы осталось совсем немного.
Тони беззвучно подчинился.
Амулетов на Стивене было больше, чем объявлений на доске у лифта в Чункинских особняках. Еще влажная тушь на бумажных прямоугольниках еле заметно светилась в полумраке. Когда-то в таком же полумраке, в каверне под Неспящим, Вэй Усянь вслух попросил Лань Ванцзи сказать, что Вэнь Нина пора отпустить, а про себя зарекся, что между ними ничего не получится, если Лань Ванцзи это скажет.
Он был уверен, что Лань Ванцзи это скажет. Но тот взял и встал на его сторону в затяжном споре, о котором ни малейшего представления не имел. Не одобрил. Не подбодрил. Просто встал за спиной.
Вэй Усянь отвернулся и вышел из трюма раньше, чем воображение изменило черты лица Стивена – слегка утяжелило подбородок, подняло скулы, заострило нос. Чем можно было бы остановить его самого, если бы на узкой койке сейчас лежал Лань Ванцзи? Если бы он точно знал, что мог бы вмешаться раньше, но так вышло. Где-то люди недопоняли друг друга. Где-то пережали. Теперь эта глупость разъедала внутренности хуже морской соли. Даже Вэй Усянь мог бы успеть помочь Стивену, не убеди его Тони, что к тому не стоит соваться. Ордер на арест, все дела… он вертел это про себя, перебрасывал на языке то так, то эдак, как обжигающий рисовый шарик, все время, что тянул “крис крафт”, закреплял на растяжку, вбивал якорь поглубже в песок. Волны шипели вслед. Покосившийся, наполовину просевший под воду деревянный причал поскрипывал на ветру. Осматривать старые дома Вэй Усянь сбежал с полным пониманием, что отступать больше некуда.
Заросли кустов с холма вплотную приблизились к стенам. Вросшую в песок перевернутую лодку наполовину затянул мох. Чаукун-тоу успел оправиться и от пожара, и от людей, но деревянные остовы будили память о детских играх, наполняли уши настойчивыми криками. Здесь на каждом углу, если присмотреться, хранились зарубки самых важных в жизни побед, самых трагических обид, самых кошмарных сомнений. Здесь они десятки раз дрались и мирились с Цзян Чэном, пока однажды не поссорились по-настоящему, навсегда. В этом самом доме с заваленной в сторону крышей, от которого до сих пор сохранились две крепких стены.
– Тут и будет наша база, – пробормотал Вэй Усянь. Кажется, слово в слово повторяя то, что сказал Вэнь Нину, когда они сбежали сюда с пылающей Пристани. Он заглянул внутрь просто чтобы убедиться, что дерево не прохудилось.
А луч фонарика выхватил из темноты свежие припасы.

Их оставили не вчера, клеенку успело притрусить песком. Осматриваться дальше Вэй Усянь не стал, этим он занял Тони, когда они перетащили Стивена на одеяле из трюма. Отдал фонарик и сказал: когда устроишь его, поищи здесь котелок. И проверь дату на консервах. На этих словах желудок свело от голода, Вэй Усянь заткнул рот шоколадным батончиком и пошел на холм, собирать хворост и мысли в кучу.
Ветер разыгрался, норовил хлестнуть в лицо тонкими молодыми ветками. Не может быть, чтобы Цзян Чэн все это время знал. Вэй Усянь отлично помнил искаженное яростью лицо в машине. Видел, как тот срывает молнии на Лань Ванцзи, мешающего увезти добычу с причала Стэнли. Они охотились на тебя, сказал потом Алекс. В Бирме, Лаосе и где-то там еще.
Но что, если один из них нашел Вэй Усяня гораздо раньше, просто по привычке отмолчался? А потом подумал, осмотрелся по сторонам. Вычленил самого опасного для лотосов противника. Выяснил о нем все, что мог. Это не так уж и сложно, когда работаешь незаметным, незаменимым телохранителем, присматривая за вечно лезущим не туда ребенком в доме человека, которого собираешься уничтожить. Трусливого Арестанта, которого помнил Вэй Усянь, ни за что на это не хватило бы. А рассудительный Тенцин, с которым Вэй Усянь познакомился за гранью, вполне мог и справиться. Без сообщников он вряд ли обошелся, но возможно все это время Лань Ванцзи был не так уж и неправ, когда искал следы лисы в том, что происходило. Просто упустил из виду знакомую лису…
Или нет.

Тони закипал вместе с водой в котелке, медленно, но неумолимо. Пока Вэй Усяня не было, он успел найти еще один фонарь и подвесил его в углу над спальником, где теперь покоился обклеенный амулетами Стивен. Заделал клеенкой оконный проем. Она шумно дрожала на ветру, тщетно пыталась сорваться с гвоздей. Зато в угол больше не задувало.
– Нормально окопался, – оценил Вэй Усянь, сбрасывая на пол груду хвороста и пару влажных, но вполне пригодных для костра досок.
– Чей это схрон? – спросил Тони.
– Хороший вопрос.
– Здесь есть спички. – Свет от фонаря еще сильнее заострил осунувшееся лицо, темные от щетины щеки казались провалами. Возможно, и правда стоило переключить его на это. Тони мог перестать работать в полиции, но вряд ли сдал им мозги вместе с табельным оружием. Спички означали: человек, которого все это здесь ожидало, не смог бы развести огонь без них.
Они могли бы пошвыряться друг в друга версиями, смешными и дикими.
Выпить горячего кофе, разделить банку тушенки. Тони бы сперва отказался, но запах наверняка разбудил бы голод и в нем…
– Мало ли рыбаков, – пожал плечами Вэй Усянь и занялся костром.
– Тушенка годная, шоколад просрочен. Половина препаратов в аптечке тоже, но недавно, – равнодушно донеслось в спину.
Котелок был закопчен, но вряд ли прямо здесь. Хотя пары хороших дождей хватило бы, чтобы убрать отсюда следы чужого очага. Может, лотосы и правда стали использовать Чаукун-тоу как перевалочный пункт для каких-нибудь нелегалов, а ему просто повезло, как обычно. Даже кружка здесь осталась – пыльная, но чистая. Вэй Усянь вытащил ветку из кучи хвороста и принялся ее неторопливо остругивать. Не было никакой разницы, кто оставил здесь припасы. Никакой разницы, что сейчас творится в Гонконге. Он удивился, насколько хорошо вдруг понял Баошань. А ведь она была намного старше и наверняка гораздо больше теряла.
– Что дальше? – спросил Тони, когда он зачерпнул кружкой кипятка и насыпал туда кофе.
Вэй Усянь поболтал в кружке веткой, отставил в сторону, завариваться и остывать.
– Не знаю, вскрой тушенку. Раз она годная.
– С ним, – сказал Тони, кивнув за плечо. Голос трещал от напряжения, как полиэтилен на ветру.
– А что дальше?
Тони опустился с другой стороны костра. Хлопнул банкой консервов о землю.
– Его надо вернуть.
– Кому надо?
– Сяо, – непонимающе отозвался Тони.
Вэй Усянь забрал тушенку. Постучал по крышке рукояткой ножа, но вскрывать не стал.
– Сяо уже все про себя решил, – глухо ответил он.
– Нет. – Тони тряхнул головой. – Ты сам все видел. Его наебали. Что бы ни решал Сяо, он не понимал, что происходит. Это неправильно. Он заслуживает знать правду.
– Правду о том, что Сюэ Ян убил твоих родителей? О том, что Сюэ Ян годами сливал ему лишних пионов? О том, что Сяо своими руками принес Сюэ Яну готовый рецепт убийства губернатора, с которым дружил много лет?
– Правду.
Вэй Усянь покрутил нож между пальцами, взял в мягкий хват. Снова послал острием вверх, поддержал большим пальцем. Есть больше не хотелось. Не хотелось больше ничего.
– Таблетки, вот что его подвело. Зная Стивена, больше он не допустит такой ошибки. Как думаешь, долго ты сможешь прятать от него огнестрел?
Тони долго смотрел в огонь.
– Все, что дальше – это его право.
– Железная логика, – кивнул Вэй Усянь. Поднял руку, разжал пальцы и поймал нож за рукоять у самой земли. – Человек решил, что больше не справляется. Давайте же вернем его назад и объясним: он вообще-то не догонял и трети того, с чем должен справиться. Потому что нам, тем кто остался без него, так станет лучше.
– Дело не во мне. – Лицо Тони исказила мучительная гримаса. Он набрал воздуха, как будто собирался сказать что-то очень длинное и яростное, но вместо этого повернул голову и долго смотрел в угол, на неподвижное тело. – Пусть он ни разу не заговорит со мной после этого. Пусть он поступает, как знает. Пусть останется, пусть уедет. Пусть… сделает все, что считает нужным. Но он ушел из-за меня. Поэтому я должен его вернуть. Ты можешь его оттуда достать или нет?
– Не знаю. – Вэй Усянь опять пустил нож бегать между пальцами. У него был хороший баланс и удобная рукоять. – Думаю, что могу. В прошлый раз меня спрашивал об этом Сюэ Ян. Его тоже не особо интересовало мнение Стивена.
От задетой ботинком ветки во все стороны брызнули искры. Тони резко вскочил на ноги.
– Больной ублюдок. Ты ничем от него не отличаешься.
Он решительно двинул к выходу.
– А ты? – бросил Вэй Усянь, не оборачиваясь.
Тони услышал, но не остановился. Будь здесь дверь, она слетела бы с петель.
Вздохнув, Вэй Усянь вскрыл консервы, скрутил крышку в подобие ложки и стал жрать, запивая горячим кофе. Он прислушивался, не заведется ли мотор на берегу, неосмотрительно было, конечно, оставлять в яхте ключ. Но вместо этого какое-то время спустя ветер донес обрывки чужого голоса. Вэй Усянь не спешил. Незачем спешить, если еще не знаешь, куда идти. Когда в банке показалось дно, он поднялся и соорудил из куска полиэтилена мешок для отходов. Бросил туда банку, заварил еще кофе, снял остаток воды с огня. Тони по-прежнему с кем-то разговаривал там, снаружи. Судя по тону, беседа не клеилась. Прикурив от ветки, Вэй Усянь вышел с кружкой на улицу. Сквозь прохудившиеся тучи виднелись посеревшие куски неба, похожие на железный каркас больничной койки. Может, и правда больной, поморщился он, облизал обожженные кипятком губы. Но можно подумать, вокруг осталось много здоровых…
– …мне плевать, – отрубил Тони. Он стоял совсем недалеко, уперев ногу в днище старой лодки. Его заметно потряхивало, но голосом можно было цементировать сваи. – Мне плевать, – повторил он, – обещай, что хочешь. Амулеты, услуги, бабло. Что угодно. Похер. Или скажи ему, что я солью антитриадам вашу торговлю героином со Штатами… Нет, я не шучу и я трезв как стекло. Через три часа мне нужен Мо Тенцин. Он поймет зачем. Если до полудня он не перезвонит, я свяжусь с легавыми.
Он отключил связь, явно с трудом удержался, чтобы не швырнуть мобильник о землю.
– Хер с тобой. – Вэй Усянь дождался, когда Тони медленно обернется, и протянул ему кружку. – Я возьму дешевле и не стану ждать до полудня. Короткий ответ на простой вопрос.
Прикрыв глаза, Тони втянул в себя воздух сквозь плотно сжатые зубы. Забрал кружку. Подул на кофе, сделал пару глотков. Опустился на лодку и закурил.
– По рукам. Что ты хочешь знать?
– Имя человека, с которым ты сейчас говорил.
Тони приподнял брови. Покосился в сторону дома, где остался лежать Стивен, укутанный в плотное одеяло амулетов.
– Не Хуайсан.
– А. Ага, – выдохнул Вэй Усянь вместо с дымом. – Ты сможешь заснуть, когда потребуется?
– Просто заснуть?
– Просто или сложно, как хочешь. Заснуть.
– Я… не умею видеть сны по заказу. Нужно на что-то настраиваться? Море там, огонь?
Обида слетала с Тони легче, чем пепел, задержавшийся на сигарете. Он действительно имел в виду “что угодно”, когда произносил эти слова. Вэй Усянь посмотрел на небо, почесал в затылке. Покачнулся с пяток на носки, потом обратно.
– Похуй, хоть на ведро пинаколады с ярко-малиновым зонтиком. Я не стану возвращать для тебя Стивена. Я найду способ до него добраться и возьму тебя с собой. Все, что дальше – твоя работа. Либо ты справишься, либо нет. Но тебе некого будет в этом винить.
Тони кивнул.
– Там, где мы были, никакого Стивена нет. – Вэй Усянь затушил сигарету. Помял окурок в пальцах. – За ним придется идти глубже. Меня… предупреждали, что там опасно. Не проверял, но охотно верю на слово. Ты тоже можешь не вернуться оттуда, если что-то пойдет не так.
Тони кивнул.
– Как долго будет работать твоя каллиграфия?
– Подновлять надо не раньше полудня. Но длинные протянут несколько недель… остальное просто для уверенности.
Его прорвало. Про закольцованную ци, про спаренные амулеты, про взаимоперетекание быстрых знаков в долгие и обратно – Тони объяснял всю дорогу до дома, все время, что они гасили костер и укладывались на полу рядом со спальником. Правая рука непрестанно шевелилась, пальцы будто сжимали невидимую кисть.
Все это было совершенно неизбежно, устало подумал Вэй Усянь, закрывая глаза. Нечем и незачем было удерживать человека, который последние несколько часов думал только об одном.
– Документы у меня в лавке, в напольном сейфе справа от стола, – донеслось от Тони. – Восемьдесят четвертый ряд, шестьсот сорок пятое место, слева от родителей. Мы оба там поместимся.
Протянув руку, Вэй Усянь осторожно коснулся чужой ладони. Она вздрогнула, но не дернулась.
– Твоя работа – крепко спать. Об остальном поговорим, когда увидимся.

После нескольких бесплодных попыток дозваться Вэнь Нина он открыл глаза от того, что в оконный проем било яркое солнце. Подхватил пачку крекеров, вышел к морю. Как искать постороннего человека за гранью, Тенцин так и не успел толком объяснить. Поэтому какое-то время Вэй Усянь крошил крекеры на берегу и собирал там побольше чаек. А потом махнул рукой.
Десятки крыльев взметнулись к небу. Десятки клювов одновременно пронзительно заорали одно и то же имя. Не знаешь, как пройти к священной горе – пригласи ее в гости.
Сперва казалось, что это не сработало и надо выдумывать что-то посложнее. Потом горизонт сплющился, расслоился. Прямо из моря, облизывающего песок, проступили тяжелые мраморные колонны. Между ними из пены вырастали круглые и прямоугольные столы. Все еще соленый воздух наполнился мерным гулом разговоров, бросками кубиков, резкими возгласами. Сверху придавило потолком с тяжелой лепниной. Солнце превратилось в ослепительно сверкающую люстру. Тенцин недовольно замер в проходе – зализанный гелем, затянутый в костюм-тройку. Из нагрудного кармана почему-то торчали деревянные четки.
– Мо, мистер Мо, – широко улыбнулся Вэй Усянь и запрыгнув на ближайший стол, уселся там по-турецки. – В прошлый раз мы прервались на самом интересном месте.
Люди недовольно загалдели за спиной. Тенцин поморщился, нехотя подошел. Стоило ему набрать воздуха в легкие, Вэй Усянь снова заговорил. В том, как сбивать людей с толку, он что-то да понимал.
– Допустим, Стивен действительно не заблудился в снах. Это означает, что он за серым пределом. Или не знаю, как ты его для себя называешь. Туда можно попасть?
Тенцин моргнул.
– Ты нормальный? Я думал, ты позвал меня узнать, чем все закончилось. На тебя там…
– Похуй, – махнул рукой Вэй Усянь. В два глотка осушил чей-то недопитый бокал игристого и с удовольствием разъебал о пол. – Меня там разорвут машинами, оскопят и сожгут одновременно. Скучно, проехали. Спасибо за тушенку, кстати. Она реально спасла.
– За… тушенку?
Тенцин несколько раз моргнул, неспособный понять, что это слово забыло в его позолоченном, затянутом в костюмы и вечерние платья сне. Мог ли он врать? Вэй Усянь вытащил нож из кармана и принялся вычищать лезвием налипшую грязь из рифленой подошвы. Хер его знает. Этот сон был гораздо человечнее того, что показывал Вэнь Нин, но гораздо прямее фокусов, которые вытворяла Баошань. В нем у Тенцина было настоящее лицо. Недоброе, но вроде без тройного дна.
– Забей, неважно. Так что там с проходом за пределы снов?
– Это возможно. – Тенцин поморщился, покосился за плечо. От чего бы ни оторвал его Вэй Усянь, оно по-прежнему ждало там, неподалеку. – Но я бы не стал. Там тоже живут яогуаи. Постарше, помедленнее, покрупнее. Меня учили, что их работа – очищать мертвого по дороге к перерождению. Снимать с него все лишнее. Как одежду.
– Меня учили, что перерождений не существует, – пожал плечами Вэй Усянь. – Какая нахер разница. Если туда можно пройти, я хочу туда пройти.
– Сходил бы ты лучше с этим к Старшей, – медленно покачал головой Тенцин.
– Не, плохой вариант. – Вэй Усянь загнал нож глубоко в обшивку стола. – Взрослых нет дома. Взрослые уже давно – мы. Мне ты еще мог бы отказать, но я подписался вести туда Тони. А ему ты, если мне не изменяет память, что-то там остался должен.
Разумеется, Тенцин снова назвал его ненормальным. К этому Вэй Усянь начинал привыкать.

– Не можешь взять средоточием, бери длиной, – пробормотал он, когда Тенцин оглушительной пулеметной очередью уложил сгустившееся из тумана лилово-синее яйцо с десятком ртов, каждый размером с автобус. Во все стороны брызнуло жидким бесцветным киселем. Вэй Усянь решил не давать ему шансов и засвистел раньше, чем осевшая у них на волосах и одежде жидкость превратилась еще во что-нибудь. Никакой губной гармошки здесь создать не получалось. Зато он приноровился понемногу брать силы у Тони. Хер его знает, как оно работало там, где остались их тела. Жрал ли он Тони по-настоящему или хватало простой уверенности, что рядом идет готовый делиться средоточием человек. В любом случае, это помогало. Звуковая волна очищала их, когда требовалось; отделяла лишние головы чудовищ от того, что служило шеями; развеивала слишком густую мглу до того, как та ощетинивалась клыками.
– Мы окажемся в месте, где ничего нет. Ни дорог, ни бездорожья, – еще в самом начале заявил Тенцин. Он собрал их в просторном трюме и создал для Тони чернила, бумагу, кисти – чтобы тот обвешался чем угодно, что позволит продержаться подольше. – Живые люди так не ходят. Но мы сделаем вид, что у нас под ногами есть опора. И будем держаться за нее до последнего.
– Он же создает ничего из ничего, – прошептал Вэй Усянь, наблюдая из угла за красивой, но совершенно бесполезной работой. Нож в пальцах мелькал все быстрее, быстрее. Точное знание, что рано или поздно без крови не обойдется, спокойно покачивалось внутри. – Как он потом заставит их работать?
– Ты неправ. Почему одни амулеты действуют лучше других?
– Их рисуют лучше, – пожал плечами Вэй Усянь. – Загоняют в них больше силы или наоборот – создают воронку поглубже.
Тенцин тихо хмыкнул.
– Что значит, “рисуют лучше”?
– Заставь сороконожку думать, как ходить… – Поморщившись, Вэй Усянь подбросил нож в воздух и перехватил двумя пальцами за лезвие. – Это звучит слишком просто. Если ты уверен, что можешь, ты делаешь. Если сомневаешься, проебался.
– Как трус на дороге, – кивнул Тенцин.
– Тогда из Лань Ванцзи получился бы величайший ходящий во снах. – Вэй Усянь фыркнул. – Он не сворачивает никогда.
Над этим Тенцин задумался на несколько минут. Море снаружи пело тихую печальную колыбельную. Наверняка из-за туч вышла луна.
– Вряд ли. Он слишком опирается на все, что считает истинным, а значит, не способен распознать иллюзию, которой выберет поверить.
Нож описал еще один круг и замер в пальцах.
– Он там в порядке?
Тенцин пожал плечами.
– Был жив, когда уезжал.
Вэй Усянь поднялся и вышел на палубу. Луна прочертила блестящую дорожку до самого горизонта. Он смотрел на нее до рези в глазах, одновременно уверенный и растерянный, как никогда в жизни. Все внутри смягчилось, сплелось и затвердело заново. Точно так же, как раньше он перестал чувствовать разницу между ци воды и огня, Вэй Усянь окончательно утратил границу между собой-мертвым и собой-живым. Хер его знает, когда это на самом деле произошло. Скорее всего еще в Лайчикоке, за гранью.
За спиной заскрипели ступеньки.
– Мы пойдем по воде, – сказал Тенцин. – Это наша единственная возможность не потеряться.
Они переглянулись и молча согласились отложить все, что думают друг о друге, в какой-нибудь другой сон, если он наступит. Взяли Тони за руки с обеих сторон. Поначалу, пока он не поверил в то, что море способно держать не хуже суши, приходилось тащить его на собственной уверенности. Тенцин не торопился раскрывать границы сна и выпускать их в серую пустоту. Его собственный способ защищаться от тварей, которые там жили, Вэй Усяня не удивил. Из-под воды потянулись крошечные антрацитовые рыбы, что бы ни обещал им взамен Тенцин, яогуаи охотно пропитывали его одежду до тех пор, пока не окутали с ног до головы тонкой смоляной пленкой. Все это время Вэй Усянь занимался тем, на что годился лучше всего.
Трепался с Тони, отвлекая от вещей, о которых тому не стоило задумываться.
Говорить с ним о живом, как с живым, было совершенно бесполезно. Поэтому Вэй Усянь рассказывал об О’Малли – сперва что помнил, потом что попало. Так слово за слово Тони и освоился на воде. Деловито уточнил, когда осознал, что его уже давно не держат за руки:
– Так всегда должно качать?
– Слушай его, – улыбнулся Вэй Усянь. – Море плохого не посоветует.
Все, что у них осталось от моря за пределами сна – эта лунная дорожка. О ней ни в коем случае нельзя было забывать. Если верить Тенцину, именно поэтому новорожденные часто умирали во сне. В отличие от животных, утверждал он, люди не сразу учатся отделять сны от мест, где легко заблудиться.
– Ты серьезно в это веришь? – покосился в его сторону Тони. – В конце двадцатого века?
– Твой двадцатый век уже выдумал лучшее объяснение младенческой смерти? – невозмутимо отозвался Тенцин.
Стоило Вэй Усяню подумать, что тот заметно преувеличивал угрозы, таящиеся за сплошной серой мглой, которая с обеих сторон незаметно подступила к узкой серебристой дорожке, как прямо над головой раскрылась гигантская пасть, усеянная яркими алыми глазами. Вэй Усянь уже привычным жестом потянулся к карману, но неудачно вспомнил, что гармошки у него больше нет. Тони сорвал с плеча один из амулетов и швырнул прямо в пасть. Она вспыхнула и отшатнулась.
– Нормально, – кивнул Тенцин. – Но лучше экономь силы, пока можешь. Не все они обязательно будут нападать. Некоторым просто любопытно.
Неоправданный оптимизм, он и сам потом это признал.

– Я знаю, о чем ты думал, пока мы были за гранью. И не тронусь с места, пока ты не поклянешься, что не попытаешься ничего накрутить на себя из глубины, – сказал Тенцин еще перед тем, как они вышли из его казино на поиски Тони.
– Только если это спасет кому-то жизнь, – попытался отвертеться Вэй Усянь.
– Никаких только. Твое тело остается снаружи. Попытка к ним присосаться тебя убьет. Ты можешь решить, что знаешь лучше, как обычно. Удавка не позволит передумать.
Вэй Усянь прищурился. Задумчиво облизал губы.
– Тебя что, заводят мужчины в ошейниках?
У Тенцина вспыхнули щеки. Почти сработало.
Но не сработало.

Это неправда, что он пошел помогать Тони только затем, чтобы прикоснуться к чему-то по-настоящему крупному.
Это неправда, что он не думал о таком, когда шел помогать Тони. Там, на суше, его спину остался прикрывать Лань Ванцзи. Вэй Усяню неплохо было бы разжиться чем-то, чем он сам прикроет себя и близких, когда это понадобится. Но в одиночку он не смог бы спуститься настолько глубоко.
Это неправда, что он ненавидел Тенцина всякий раз, когда горло стягивало напоминание: так не стоит делать.
Это неправда, что он не удержался бы от глупостей без лишней клятвы.
Это все потеряло значение к третьему десятку тварей. У Тони почти не осталось амулетов, у Вэй Усяня почти закончились шутки, последние яогуаи Тенцина ушли на то, чтобы склеиться в убедительно стреляющий ручной пулемет. То и дело дыхание перехватывало от чувства, что связь между ним и оставшимся далеко позади телом донельзя натянулась, истончилась, вот-вот могла порваться по-настоящему. Мы живы, пока мы живы, повторял себе Вэй Усянь. И пока на них не нападали, развлекал себя тем, что прикидывал, как можно заставить Тенцина освободить его от клятвы.

– Стивен! – заорал Тони, когда из дымки впереди показался силуэт в льняной рубашке и таких же легких, словно сотканных из лунного света брюках. – Сти-и-ивен!
Вэй Усянь переглянулся с Тенцином, они кивнули друг другу и разбежались по сторонам, прикрывать – один справа, другой слева. Конечно же, твари потянулись на шум. Вэй Усянь выругался сквозь зубы, полоснул себя по запястью. Удавка тут же предупреждающе сдавила горло. Он оставил кровь дымиться на дорожке и отбежал подальше. Я – хозяин своей крови, – повторял он про себя, пока туда тянулись бурые щупальца, усеянные белоснежными присосками.
Когда кровь потекла вверх по щупальцам, как по гигантским насосам, Вэй Усянь заставил ее загореться. За его спиной не стихали пулеметные очереди. Короткие пробелы тишины заполнял хриплый голос Тони. Не уходи, Стивен. Ты мне нужен, Стивен. Это ошибка, Стивен. Это все огромная ошибка. Это был не я, Стивен. Он обманул тебя, Стивен. Ты не понимаешь, Стивен. Ты должен меня выслушать.
Если мы это переживем, подумал Вэй Усянь, отчетливо готовый затянуть удавку до последнего и проверить, кто из них с Тенцином больше боится его смерти, – отчаянный, обреченный голос будет не раз возвращаться в пробирающих до дрожи кошмарах.
С прикрытыми глазами, безукоризненно лежащей стрижкой. Безмятежный. Легкий. Почти полупрозрачный. Стивен Сяо двигался вперед неумолимо, как нож сквозь масло. Он огибал Тони, когда тот становился у него на дороге. Он легко ускользал, когда тот пытался хватать за одежду. Он, кажется, просто просачивался, не соприкасаясь с пальцами Тони, но присматриваться не было времени. С левого фланга снова начало лезть дерьмо. Надо было отдать тварям должное: они не повторялись. Как будто где-то в глубине сизой мглы у них шел бесконечный жестокий отбор, в котором первыми заканчивались те, кто заведет себе одинаковое количество голов или суставов. Рудиментарные глаза у гигантского членистоногого начинались где-то у бедра, от них тянулись розоватые пушистые ресницы.
– Мы так долго не удержим, – крикнул Тенцин. – Твою мать, останови кровь!
Наоборот, улыбнулся Вэй Усянь. Расширил затянувшийся было надрез и побежал, обгоняя двух снова застрявших друг напротив друга людей. От души плеснул на дорогу перед ними. Добежал до Тенцина, который как раз отстрелялся от змееподобной дряни, разукрашенной черно-желтыми узорчатыми разводами, с причудливо изогнутыми щупальцами вдоль кожистого брюха.
– Хватит, – сказал Вэй Усянь. – Мы сделали то, что должны были сделать. Стой.
Он зажал порез и захотел, чтобы кожа немедленно затянулась, но Тенцину все равно пришлось еще немного пострелять над головой.
– Просыпаемся? – спросил Тенцин. – Вытаскивать его?
– Нет. Просто ждем, когда все закончится.
Кровь сработала. На дорожку, за спину Тони, неторопливо выползла многоножка размером с британский авианосец.
Тони продолжал что-то доказывать, не замечая. Его полоснуло по спине, он отмахнулся амулетом. Тварь вспыхнула, припала к земле, съежилась. Теперь она стала совсем крохотная на фоне того, с чем они боролись раньше. Не больше пары танков.
– Он умрет, – сказал Тенцин.
Учись отпускать тех, кого любишь, говорила раньше Баошань.
– Он не вернется один, – качнул головой Вэй Усянь. – Значит, это не его выбор.
Для верности он накрыл ладонью еще теплое дуло пулемета.
– Я тебя не пущу, если это надо говорить вслух. Но меня очень просто отвлечь, ты же знаешь. Просто освободи меня от клятвы.
– Ты не серьезно, – оторопел Тенцин.
Вэй Усянь задумчиво посмотрел на нож в другой руке. Медленно перевел взгляд на Тенцина.
– Если решишь со мной подраться, крови станет больше. Это вряд ли кого-то из нас убьет, но подтянутся новые гости.
– Ты ебанулся, – прошипел Тенцин.
Вэй Усянь пожал плечами и обернулся к дороге. Он сразу пожалел об этом: впиваясь в спину Тони десятком тонких зеленоватых отростков, многоножка подтягивала его к себе. Стивен не двигался с места. Кровавый след между ними увеличивался. До чего же нелепо, покачал головой Вэй Усянь. Вырасти среди пионов. Сбежать к легавым. Отсидеть. Научиться рисовать охуенные, по-настоящему живые амулеты. Чтобы теперь сдохнуть в зубах у твари, в которую не поверит даже А-Лин. В кино она – сморщенная, наполовину обожженная – смотрелась бы малобюджетной куклой.
Что-то отчаянно рвалось в груди. Что-то орал Тенцин. Вэй Усянь неосмотрительно схватился за его дуло не до конца зажившей рукой, и теперь подкормленные кровью яогуаи сами не понимали, кому они подчиняются. Даже на эту мелочь сработала удавка, и остатки воздуха беспорядочно бились в ушах знаками вопроса. Ошибся он или нет.
Трус на дороге, сквозь выступившие слезы прошептал Вэй Усянь.
Лань Ванцзи бы никогда не свернул.
– Что вы стоите? – полоснуло по ушам резким окриком Стивена Сяо.
Тогда Вэй Усянь бросил ему нож. Куда-то вперед, на звук голоса. Он уже херово видел. Муть перед глазами никак не хотела отступать. Кажется, он все-таки доигрался с пулеметом. Как глупо…
– Я освобождаю тебя от клятвы, сукин ты ебаный сын, – выплюнул откуда-то сверху Тенцин. И бессмысленный кусок железа, который он зачем-то до сих пор сжимал в пальцах, скукожился, принял наконец правильную форму.
Вэй Усянь никогда не учился играть на губной гармошке “В пещере горного короля”.
Но гоблинов набежало столько, что ему не оставили выбора.

Тони истекал кровью, его с трудом хватило на то, чтобы вытащить из кармана последние амулеты. Светлая рубашка Стивена порвалась в нескольких местах, перепачкалась в слизи. Он по-прежнему, казалось, не вполне соображал: где находится и зачем. Оборачивался. Требовал, чтобы Тони помогли. Вэй Усянь с трудом разжал ледяную ладонь, отобрал смятые амулеты и разорвал их в воздухе, освободившуюся ци немедленно впитала его новая губная гармошка. Остатки чужой силы обжигающе щекотали пальцы. Серая глина искрилась, вспучивалась, готовая принять форму новых причудливых уродцев. Их же не существовало для Стивена все это время. Никто, кроме нас, улыбнулся Вэй Усянь, слишком живых и плотных для этого места, сюда их не тянул. Освобожденный от клятвы, он теперь мог сыграть что угодно.
Совершенно что угодно.

– Пора домой.

…и кто это сказал?

Chapter Text

– Нет, – говорит Баошань.
Синчэнь смеется. Он снова ее нашел.
– Тебе не пять лет, чтобы с таким упоением играть со мной в прятки.
– Прячусь не я, – напоминает он об очевидном. Ответный раздраженный вздох – то ли свидетельство того, что она принимает упрек в непоследовательности, то ли остатки прежнего недовольства.
Он улыбается и смотрит, как вокруг Баошань проступают джунгли. Мощные стволы деревьев оплетены зелеными побегами, плети лиан свисают с ветвей до земли. Под ногами – сплошной ковер из листвы и ползучих растений, там что-то копошится, цвиркает, свистит на разные лады, над головой со всех сторон – тоже звуки. Солнце изливается сквозь кроны потоками золотящейся зелени. Он знает, что она знает, как сильно всё это сейчас отвлекает его, даже ненастоящее, сотканное из иллюзий… Стоит задержать взгляд – рискуешь потеряться, утонуть в изумлении, запутаться в бесконечных узорах. Синчэнь не может решить, что завораживает сильнее: то, с какой филигранной точностью Баошань воспроизводит реальность, или сама реальность, могучая и плотная, просвечивающая за тенью сна.
– Ты сам решил вернуться, – напоминает она. – Сошел с серой дороги, сделал выбор. Так иди к ним, тебя там ждут. Зачем ты здесь?
– Я не готов.
Признавать свою слабость не больно, она вместе с чувством вины свернулась теплым зверьком на груди, но острые зубы не могут прокусить кожу. Синчэнь гладит зверька кончиками пальцев, он называет его имя, беззвучно шепчет одними губами: "Тони" и продолжает улыбаться. Слишком красиво вокруг. Острые сучья колют босые ступни.
– Я не тренировочный лагерь. – Баошань щурится из позы лотоса, похожая на недоброго мускулистого Будду. – Умирать страшно, возвращаться – еще страшнее, ты посмотрел на смерть… и что дальше? Ничего нового ты мне сказать не способен, а я тебе – не намерена. Это по-прежнему твоя жизнь, а не моя.
– Но ты же знала еще тогда, что я загоняю себя в ловушку.
Она пожимает плечами.
– И ты, и Вэй Усянь, каждый по-своему. Разница между вами лишь в том, что он свой прыжок сделал быстро, а ты десять лет брал разбег.
Он думает, что мог бы сейчас рассердиться. Но искра, едва вспыхнув, гаснет в ощущении бесконечных потоков, протекающих сквозь него – как солнечные лучи сквозь листья. Он полон движения и одновременно исполнен покоя, он первый раз допускает мысль о том, что хотел бы вдохнуть настоящего воздуха, почувствовать, как наполняются легкие, выдохнуть медленно, вслушиваясь в собственное тело. Он впервые впускает в себя желание вернуться по-настоящему. Там воздух. Там может быть… хорошо.
Там Тони. Его воздух, его солнце, его свет и тепло. Его жизнь.
Он закрывает глаза и позволяет себе прислушаться.

– Да дышит он, все в порядке. Дай ему еще бульона…
В приоткрытый рот льется теплая вода со слабым мясным ароматом. Горло сжимается, делает глоток, жидкость стекает по пищеводу.
Слишком много ощущений. Крепкая уверенная ладонь под затылком, чашка жесткой кромкой врезается в нижнюю губу. Звуки шагов, хлопки и треск где-то над головой, в отдалении – крики чаек. Йодистый запах моря. Твердое – под спиной, тяжелое, мягкое – на ногах. Шорох бумаги.
– Снимай амулеты. Реально пора уже, сам очнется.
– А если нет?
– Снимай.
Голоса удаляются и приближаются вновь, сливаются в одно, сплетаются тугой бечевой. Он ускользает, он все еще не готов.
По подбородку теплая жидкость стекает струйкой. По щеке из-под века – одна капля, всего одна.

Он там, он здесь, он везде. Синчэнь протягивает руку и трогает дерево сна Баошань. Кора шершавая на ощупь, на кончик указательного пальца заползает муравей.
– Ты собираешься пустить тут корни, мой нерешительный внук?
Он приоткрывает глаза.
– Ты добрее, чем хочешь казаться. Все это время ты могла бы просто молчать. Я думаю, ты к чему-то подталкиваешь меня.
– Ты думаешь, – с ядовитыми нотками в голосе повторяет она. – С каких пор?
Человеческий голос создает смыслы. Человеческий голос полон оттенков. В нем так же легко утонуть, как и в звуках моря, как в шорохе ветра среди ветвей, как в тепле ладони под головой. Но голос Баошань протыкает иглой наслоения ощущений, нанизывает, проходит насквозь. Он тянется следом, как нить, продернутая в ушко.
Вернуться?
– На том, что ты называешь "серой дорогой", умер Стивен.
Он не знает, что чувствует, говоря об этом. Утрату или облегчение? Беспомощность или свободу? Синчэнь, расплескавшийся внутри, пытается занять освобожденное Стивеном пространство и находит его неудобным. Холодным. Пустым. Слишком много прямых углов.
– Естественно. – Баошань чуть заметно пожимает плечами. Когда она перестает шевелиться, в своем камуфляже она почти неразличима среди листвы. Так она пряталась от него на этот раз – после того, как в прошлый раз Синчэнь показал, что способен двигаться быстро и не обманываться иллюзиями. – Ты нарастил вокруг себя Стивена, как мозоль, когда умерла твоя мать.
– Когда я ее убил, – уточняет он.
– Давай обойдемся без мелодрамы. Санжэнь убили красные. Ее убили Лани. Ты не имеешь никакого отношения к тому, что произошло.
– Я ее убил, – улыбаясь, повторяет Синчэнь.
Мать была с ним во сне, когда лодка взорвалась. Разница во времени с Лондоном – восемь часов, их дни и ночи не совпадали, она не хотела упускать время и приходила, когда могла. Она плела ему сказки из нитей золота и серебра…
Он не знал, что произошло там, в Гонконге, когда она внезапно вплелась в него, расцветая огненной алой болью, гарью, дымом, кипящей водой. Плотью, рвущейся на бесформенные куски. Чадящим ужасом, остаточной болью мертвого тела. Только что они шли по дороге снов, она держала его руку в своей – и вот она уже внутри, пьет его, выворачивает наизнанку, кислотой проедает место, чтобы спрятаться там, остаться. Цепляется когтями, острыми, как у чудовищ, от которых столько лет учила защищаться.
Ей отчаянно, нестерпимо хотелось жить.
Конечно, он ее убил.
– Во мне осталась память, – говорит он, проводя ладонью по телу от паха до ключичной ямки. Стивен не был мозолью, тут Баошань не права, Стивен был броней. Тем, кто после всего этого научился существовать. Кто не умел ничего другого. – Как бы иначе я тебя нашел?
Баошань поднимается с места, вырастает из позы лотоса плавно и грациозно, как стебель. Обходит Синчэня по кругу, не сводя с него немигающих глаз.
– И что ты намерен с ней делать?
Намерен? В нем нет места для намерений, он весь – игра света в капле росы, сиюминутный отблеск, переливчатый плеск воды, крик невидимой птицы, ветер, треплющий полиэтилен на окне. Он заглядывает в пустоту, оставленную Стивеном, и замирает. Он все еще не готов ее заполнять. Он все еще не готов позволить ей заполнить себя.
– Возможно, – говорит он, – там есть что-то для Вэй Усяня. То будущее, которого она хотела для нас обоих. Ее прошлое. Он всегда хотел это получить.
Ее мужчины, ее восторг сцены, ее жадность к восхищенным взглядам. То, как она танцевала в легком шелковом платье на набережной, скинув туфли, запрокидывая голову и ловя счастливыми губами капли дождя. Как плакала над шкатулкой с письмами. Как ссорилась, и спорила, и отстаивала свое. Как уступала, соглашалась, сжимала зубы и шла. Как надевала бесконечные маски, как играла роли, как расставляла сети, ловя людей. Чужая жизнь завораживает не меньше, чем муравей, ползущий по запястью, Синчэнь любуется упорством, с которым тот перебирает лапками, карабкаясь вверх.
– Тебе пора, – говорит Баошань. – Научись ходить.
В прошлый раз она не говорила, просто столкнула его с обрыва, уверенно и жестко. Но он не смог. Там, на дне пропасти был Тони, руки, державшие за плечи, дыхание, прерывистое и хриплое, там был голос, звавший Стивена бесконечным речитативом: "Проснись, да проснись уже наконец, я люблю тебя, ты мне нужен, не отпущу, никуда не отпущу больше, никогда, проснись…" Он ощутил, как тяжелеет – стремительно, каждой клеткой, каждым атомом себя, – и не смог. И опять ушел.
– Как ты это делаешь? – улыбается Синчэнь, глядя в глаза, такие же прозрачные, как его собственные. Возвращаться в явь, ходить дорогами, которые не петляют, отбрасывать тень. Делать выбор, всякий раз осознавая непоправимость. Оставлять следы в чужих жизнях. Как?
Зачем?
– Нет никакого различия, – говорит Баошань. – Но это ты поймешь не раньше пятой смерти. Сперва доживи.
Синчэнь возвращается к дереву и упирается в ствол ладонью. Легонько дует на муравья, чтобы тот понял, куда бежать. Крохотный обрывок чужого сна, перебирая лапками, скрывается среди толстых восковых листьев, тронутых по краям влажной бурой гнилью. Джунгли растут, одновременно умирают и живут заново – зовущий, всепоглощающий жадный мир.
Возможно, Баошань права, и разницы действительно нет.
"Тони". Он пробует имя на вкус, держит его на губах, катает на языке. Тепло чужих рук проступает сквозь ткань сна, и теперь Синчэнь позволяет ему впитаться, держится за него, одновременно наблюдая, как растворяется лес вокруг. Дольше всего с ним остается луч солнца, пробившийся сквозь зеленый полог ветвей и пронзительный птичий свист.

– Стивен. Стивен, проснись. – Охрипшая тревожность в голосе Тони отдавала обреченностью. Пальцы, сухие и жесткие, пахнущие сигаретным дымом, касались то скул, то висков, то ключиц. – Ты меня слышишь? Стивен…
Он осторожно подвигал глазными яблоками под все еще не разлепившимися веками, так же неуверенно втянул носом воздух. Запахи нахлынули, затопили. На несколько секунд он перестал что-либо слышать и подумал: а как это будет, когда он откроет глаза?
– Стивен?
Каким бы легким ни было шевеление, Тони его ощутил.
Он попробовал напрячь губы. Уголки поддались, раздвигаясь в улыбке. Тело вспоминало себя, заново училось быть. Одеяло, понял он. То, что лежит у него на ногах, плотное и весомое, – это одеяло.
– Стивен?!
– Да, – прошелестел голос. Вышло не громче шороха бумаги. Откуда здесь бумага? Синчэнь поводил подушечками пальцев по шероховатой поверхности, мышцы и сухожилия отозвались на напряжение едва ощутимым покалыванием, когда кровь по сосудам начала струиться быстрее. Кожа обретала чувствительность, теперь он чувствовал прохладу сквозняка, левому плечу почему-то было теплее, чем правому...
– Стивен!
Он кивнул, и это получилось почти без усилий.
– Тони. Я…
– Всё в порядке. Молчи. – К его губам прижались чужие губы, коротко, меньше чем на секунду, и им на смену тут же пришла чашка с бульоном, уже остывшим, безвкусным. – Молчи, не говори ничего. Пей.
Тони помог ему приподняться, он сделал глоток, потом еще один. Вэй Усяня, подумал он, нет рядом, но он где-то есть. У него не вызвало удивления то, что сводный брат возник на серой дороге, но там ничто не вызывало удивления. Сейчас он осознал, что понятия не имеет, почему Вэй Усянь опять здесь. Но и Баошань о нем говорила, как о живом.
– Я запутался, – сказал он удивленно. Или только хотел сказать, язык все еще повиновался с трудом, и гортань, и голосовые связки.
В человеке, подумал он с тихим восторгом, невозможно много всего.
– Дохрена как, – согласился Тони, который каким-то чудом его все равно услышал. Чашка стукнула донышком по полу, отставленная в сторону, теплые ладони бережно сжали лицо. – Мы оба с тобой дохрена как запутались, но ничего. Распутаем как-нибудь, я тебе обещаю. Ты можешь меня выслушать сейчас? Не уснешь? – Голос опять зазвенел напряжением, глухо, но ощутимо. Оно отдавалось в коже, в костях, в ритме сердца, ускорившегося в ответ. – Надо, чтобы ты узнал правду, всю целиком – от и до. Всю эту чертову гору дерьма, Стивен. Потом мы поймем, как ее разгребать, но сперва ты должен меня услышать… Во-первых. Это не я был там. В твоих снах. Не я.
Тони удивительно красиво звучал, когда волновался. Ломкий – и не ломающийся в то же самое время. Резкий и обнаженный, слушать его было как лежать на холодном деревянном полу, под сквозняком. Болезненно. Хорошо.
Он помнил, как впервые услышал его голос. Хриплый, стонущий, слов не разобрать, они дышали рот в рот, но кажется, там было "еще", там было "давай", там было "хочу"…
Память, жаркая и режущая, чужая и своя одновременно, заставила с силой выдохнуть, сжать чужие пальцы.
– Стивен?
– Синчэнь. Не Стивен – Синчэнь. – Потом он вспомнил, что Тони сказал перед этим. В горле все еще сипело и першило, но голосу стало проще. Он сделал над собой усилие, чтобы не отвлечься и вновь не затеряться в ощущениях тела. – Я знаю.
– Знаешь?! Погоди… почему Синчэнь?
– Стивен умер на серой дороге. – Он улыбнулся, осознав, что повторяет слово в слово то, о чем говорил Баошань. – Я бы тоже ушел. Но за мной пришел ты.
Он подождал немного. Тони по-прежнему был рядом, он чувствовал его – но что-то было не так.
– Не молчи, – попросил он.
– Что значит… – голос Тони был чужим, напряженным совсем иначе, чем до сих пор, – что значит "Стивен умер"? Что ты хочешь этим сказать?
Это заставило задуматься. До сих пор смерть Стивена воспринималась естественной, не требующей никаких отдельных мыслей. Он остался один в чужом необжитом доме, полном обрывков и мусора, хлама, забытого при переезде. Он ходил по нему осторожно, вслушиваясь в каждый скрип половиц, в каждый вздох чужих стен, в каждый звук за окном. Так он обживал квартиру матери, когда только приехал в Гонконг…
Стивен. Нет, это Стивен обживал квартиру матери. Расставлял свои вещи на чужих полках, сдвигая памятки чужой жизни, раскладывал одежду в чужом шкафу, занимал полки книгами.
Тогда кто сейчас помнил об этом? Кто сжимал пальцы Тони? Кто до сих пор не открыл глаза, чтобы на него посмотреть?
– Я не знаю, – шепотом сказал он. – Имена не имеют значения.
Мать называла его Синчэнь, сколько он себя помнил. Сразу взрослым именем, до этого было "солнышко мое", "сокровище", "детка". Потом – сразу Синчэнь. Ее маленький мужчина, ее будущий голос, опора всех ее планов.
Мальчик, который должен был вырасти среди белых, чтобы потом вернуться в Гонконг, прийти к своему настоящему отцу. Она верила всерьез, что Цзян Фэнмянь признает его. Возможно, у нее на то были основания. В конце концов, ее воспитывала Баошань.
Ее безупречный первенец, уверенный в себе белый мальчик, ходящий во снах, должен был стать наследником лотосов…
– Ты, – сказал Тони и замолчал.
– Я. – Он наконец разлепил веки, свет хлынул сквозь ресницы, слишком яркий, слепящий, невыносимый. Мир окончательно обрел реальность, мир яви, где не было места снам. – Это память, Тони, ничего больше. Просто вернулась память. Дай мне на тебя посмотреть.
В мире Стивена не было ничего ярче Тони Суна, ничего красивее, он был живым – и заставлял жить все вокруг себя.
Это не изменилось.
Синчэнь медленно поднял руку и потянулся к чужой щеке. Ощутил, как Тони закаменел под прикосновением, замер на вздохе. Кожа под пальцами была обветренной и сухой, кололась щетиной.
– Есть много… всего. – Он задумался. – Между нами.
Возможно, то влечение, которое их свело в баре – искра, проскочившая между людьми, впервые увидевшими друг друга, коснувшимися, сомкнувшимися, сцепившимися мгновенно, так чтобы никогда больше не размыкаться, – объяснялось самым естественным, что есть на свете. Голодом. Лисьим голодом – и жизненной силой ци. Стивен не мог знать, кого он видит перед собой, но не мог и не чувствовать. Тони Сун… первый человек со средоточием, которого он встретил в Гонконге.
Еда.
Моё.
Это – будет моё.
Тони по-прежнему молчал, застыв под его рукой. Думал ли он сейчас о том же самом, что и Синчэнь? О чем-то своем? В какой момент на смену близости приходит ощущение ловушки – и распад становится неотвратимым?
– Ты был прав, – сказал Синчэнь, – десять лет назад, когда от меня ушел.
– Я был идиот. Я оставил тебя без защиты. Ты ни хера не знал о себе, о своих способностях, о том, что ты можешь делать, ты не хотел ничего знать, я злился… но вместо того, чтобы заставить тебя открыть наконец глаза, – я сбежал. И всё, что потом случилось – моя и только моя вина. Сюэ Ян…
– Кто? – Имя не казалось незнакомым, но и не пробуждало воспоминаний.
Тони сглотнул с очевидным усилием, обреченно.
– Я же сказал. Ты должен меня послушать. Все эти сраные десять лет. Твой чертов информатор Клэй Жэнь. Твои сны. Смерть Роберта. Этого не было бы, если бы я от тебя не ушел.
– Возможно.
"Нет никакого различия", – сказала Баошань. Между тем, как сплетаются людские судьбы и как скользят водомерки по глади пруда… Нет разницы. Между развилками многоярусных автострад и муравьиными тропами, между брызгами водопада и игрой эмоций на детских лицах, между холодным мерцанием звезд и выпусками новостей, тревожно сообщающими, что в мире вновь разразился кризис… Между всем этим – и снами за гранью, зыбкой реальностью отражений… Нет разницы. Нет ничего.
Кто не ходил по еще теплому, едва уложенному, раскатанному асфальту и не оглядывался потом на свои следы?
– Зачем ты меня вернул? – беззвучно спросил он. Но Тони все равно услышал.
– Чтобы ты узнал правду. Она хуже, чем та ложь, из-за которой ты ушел. Намного хуже, но… – Его голос треснул, сорвался, потом вновь набрал силу. – Так будет правильно. Потом ты сможешь решать.
– Я вернулся. – Синчэнь по-прежнему внутри себя не понимал до конца – зачем. Он до сих пор не знал, что было между ними с Тони такого, что делало невозможными любые иные исходы. Но он вернулся, и теперь в его зрачках опять тонуло чужое лицо, и шипение прибоя снаружи заставляло напрягать слух, и колючее сырое покрывало щекотало кожу. – Больше нечего решать. Говори.

Он вышел наружу, когда начало светать. Ноги все еще держали нетвердо, каждый новый шаг означал осторожное, вдумчивое перемещение тела в пространстве, перенос центра тяжести, обретение уверенности в опоре – всякий раз заново. Когда закончилась стена, за которую он держался, Синчэнь вытянул руки вперед, ощупывая прохладный воздух перед собой.
Море было совсем рядом, серое в предутренней дымке, волны наползали на берег, откатывались обратно, оставляя на мокрых камнях обрывки пены.
– Живой? – спросил Вэй Усянь, поднимаясь с камней, на которых сидел. Синчэнь его заметил, только когда тот поднялся. Черная спина, черные волосы. В сером свете он казался еще одним валуном.
– Живой. – Он сделал шаг навстречу сводному брату. – Ты тоже.
Он улыбнулся. Удивительно, до чего Вэй Усянь был похож на мать. Та же гордая посадка головы, росчерк бровей, ощущение внутреннего полета – даже когда он стоял неподвижно.
Удивительно, как сильно он от нее отличался. Взгляд был совсем другой.
– Дохуя непривычно поначалу, скажи? Но быстро затягивает.
– Не знаю. – На камнях хватало места для двоих, он сел, Вэй Усянь опустился рядом. Из протянутой пачки Синчэнь бездумно вытянул сигарету. Закашлялся с непривычки, слишком глубоко вдохнув дым. – Обменяемся опытом, когда будет время.
– Запросто, – легко согласился Вэй Усянь.
Синчэнь покрутил это в голове, глядя на море, над которым всходило солнце. Дымка на горизонте таяла на глазах, мир из серо-черного, размытого делался заостренным, режущим каждой гранью.
Он спрашивал Баошань не о том, – пришло внезапное понимание. Ради чего и как возвращаться из-за грани в реальность и стоит ли возвращаться вообще, каждый решал для себя сам. Тут не могло быть ни объяснений, ни правил.
– Скажи… – Он покосился на Вэй Усяня, отмечая мягкий, упрямый изгиб скулы, встрепанные волосы, тени усталости под глазами. – Как ты делаешь выбор? Все направления одинаковы. Все дороги, – он вновь улыбнулся, – куда-то ведут. Откуда ты знаешь, куда идти?
Короткий смешок был ему ответом, и пару секунд казалось – другого не будет.
– Всё просто. – Рука с сигаретой оставила в воздухе замысловатый след. Дым подержался в воздухе и растаял. – Каждый шаг – это то, где ты точно знаешь, что должен быть. Если не знаешь… – Вэй Усянь шевельнул плечами. – Тогда не надо и шевелиться. Сиди.
– Как ты сейчас? – Осознание было внезапным.
– Да, вроде того.
Солнце грело камни, прилив лизал босые ступни, как ласковая собака. Внутри по-прежнему было светло и гулко, ветер гонял обрывки по растрескавшимся половицам бесконечного коридора.
Из всего, о чем рассказал ему Тони, важно было одно: кто-то хотел смерти Роберта. Кто-то дал заказ на его убийство триадам. Кто-то ходил сейчас по Гонконгу, уверенный в полной своей безнаказанности, и считал, что правда не выйдет наружу.
Так не должно было быть.
Остальное… зыбучий песок, паутинка, дрожащая на ветру. Чувство вины, обман и самообман, желание, предательство, одиночество – Синчэнь понимал слова, он помнил, что они означают, но внутри скорлупок звуков, которые их составляли, была пустота.
– Я думаю, что знаю, где я должен быть. – Он коснулся плеча Вэй Усяня и поднялся раньше, чем тот что-то сказал бы в ответ. – Спасибо.

С острова они уехали вдвоем с Тони, взяли лодку. Вэй Усянь махнул им рукой на прощанье. До этого он долго объяснял, как провести моторку среди подводных камней – но уплывать с Чаукун-тоу отказался. Он так и не сказал, ждет ли тут кого-то еще или просто не хочет пока возвращаться.
– Здесь безопасно, – сказал Тони, встав за штурвал. – Не знаю, насколько там в городе всё серьезно, но ему правда лучше пока не соваться наружу.
– Мне не нравится, что мы оставляем его одного.
Тони пожал плечами, завел мотор.
– Мне тоже, но он так решил. Я позвоню Лань Ванцзи, когда мы причалим. Они его подберут.
Моторка заложила крутой вираж, обходя торчащие из воды камни. Тони что-то прокричал, указывая на них, но за шумом движка его перестало быть слышно.

Водить машину осторожнее за эти годы он так и не научился.
Синчэнь откинулся на сиденье и прикрыл глаза, ощущая, как возвращается давно забытое: въевшийся запах табачного дыма в салоне, голодное рычание мотора, ощущение болида, мчащегося без всяких правил, равно презирающего и дорогу, и всех, кто на ней, и законы трения и гравитации. Ветер врывался в окно, трепал волосы.
"Нам нужно осмотреть квартиру Сюэ Яна, – сказал Тони, еще когда они были на Чаукун-тоу. В его голосе вновь звенела натянутая струна, на Синчэня он избегал смотреть. – Если тебе это не…"
"Почему?" – тот недоуменно поднял брови. Тони был совершенно прав, у них не имелось других вариантов, квартира, откуда Сюэ Ян следил за Стивеном, оставалась единственным местом, которое могло дать что-то новое.
"Почему – что?"
Тони злился. Тони потрескивал, как трансформаторная будка, напряжение сгущалось вокруг него, заставляя воздух едва ощутимо гудеть.
"Почему ты обращаешься со мной, будто я стеклянный? Не нужно".
Он хотел его успокоить, но понятия не имел как. Сжать Тони в объятиях, держать, дышать ему в волосы, пока он не прекратит. Но что-то подсказывало: нельзя. Так не будет. Лед, хрустящий под ногами, не скрепится, не превратится в надежную дорогу, по которой они смогут пройти.
"Хватит делать вид, что ты в порядке. Хватит делать вид, будто ничего не произошло. Стивен, черт бы тебя побрал, прекрати сидеть тут с видом пятилетнего ребенка, которому похеру все взрослые проблемы. Не смей отгораживаться от меня!"
Он не понимал. Или не хотел понимать. Не слышал. Или не хотел слышать.
Стивен? Синчэнь не стал вновь его поправлять. Это было неважно, в конце концов. Имена не несли в себе никакой магии, кроме той, которую люди в них вкладывали сами. И если Тони был нужен Стивен…
Синчэнь нахмурился.
Если Тони был нужен Стивен, он не мог ему этого дать.
"Все в порядке, – сказал Синчэнь, отстраняясь от внезапного желания уйти в безмыслие ощущений, отдаться во власть звуков, слиться с танцем пылинок в солнечном луче. – Мы осмотрим эту квартиру. Это первый шаг. – Он вспомнил слова Вэй Усяня и улыбнулся. – Место, где мы должны быть. Пошли".

– У нас нет ордера, – зачем-то сказал Тони, когда они остановились перед дверью на девятнадцатом этаже. – Сейчас, погоди…
Он достал из кармана смятый лист бумаги с начертанными знаками – "амулет", вспомнил Синчэнь, Тони называл эти рисунки амулетами, – и приложил к глазку. Спустя полминуты чуть слышно пробормотал:
– Чисто, – и повернулся к Синчэню.
– У нас нет ордера, – подтвердил тот и толкнул дверь. Она отворилась, словно только того и ждала.

– Он ничего не успел забрать, – удовлетворенно произнес Тони, осматриваясь. – Вытаскивал меня, руки были заняты... Отлично. Значит, что-то мы тут, может быть, и найдем.
Какое-то время Синчэнь просто за ним наблюдал. Тони в тонких латексных перчатках, прихваченных из машины, деловито и безжалостно потрошил, выворачивал наизнанку скудную мебель, вскрывал диванные подушки, поднимал половики в поисках тайников, простукивал стены. Он никуда не спешил, не выказывал никаких эмоций. Убежище Сюэ Яна на глазах превращалось в набор бессмысленных деталей, IKEA наоборот.
Ни в ящиках стола, ни в карманах оставленной сменной одежды не обнаружилось никаких документов, здесь не было записок, билетов на метро, ключей, визитных карточек – ничего, что могло бы навести на любой другой адрес. Ни телефона, ни бумажника, ни записной книжки.
Чемоданчик иглоукалывателя также оказался бесполезен.
Тони двигался методично, по квадратам, сосредоточенный и отстраненный. Покончив с гостиной и коридором, он перешел в кухню. В раковину посыпались молотый кофе, вытряхнутый из банки, сахар, лапша быстрого приготовления.
Синчэнь отвернулся взглянуть в окно. Напротив – рукой подать – был его балкон, его собственные окна. Отсюда Сюэ Ян наблюдал за тем, как Стивен проживал свою жизнь. Когда Сюэ Ян звонил, представляясь Клэй Жэнем, – отсюда он смотрел, как Стивен отвечает ему, как расхаживает по комнате, удерживая трубку плечом, как садится потом за стол, чтобы записать содержание разговора. Как ужинает в одиночестве, смотрит вечерние новости. Как читает, сидя в кресле. Как раздевается и ложится в постель.
Синчэнь почти видел это сейчас. Если прикрыть глаза, могло показаться, что за стеклом движется его тень.
Если отойти от подоконника на шаг, запрокинуть голову и медленно втянуть в себя воздух, можно было ощутить присутствие Сюэ Яна. Его нервное возбуждение, тревожность, самодовольство, его безумие, зацикленность, истерическую сосредоточенность на цели. В этом тоже была своя красота, своя цельность. Законченность. Синчэнь повел головой из стороны в сторону, ощущая, как воздух, насыщенный чужим присутствием, холодит щеки.
Тони у него за спиной перешел к осмотру ванной.
Сюэ Ян мертв, напомнил себе Синчэнь, это просто мертвая оболочка.
Он помнил напряжение, которое владело Стивеном на фабрике, он помнил страх. Там был заложник, там был Тони, который мог попасть под шальную пулю. Он должен был что-то сделать, чтобы отвлечь безумца, – и сделал единственное, что умел: отвлек его на себя.
Один взгляд в упор и несколько слов, в итоге стоивших жизни родителям Тони. Их смерть теперь лежала у него на сердце, невесомая, как высохший мотылек.
Развернувшись, он отошел от окна и, ступая осторожно, чтобы не задеть ничего на полу, двинулся во вторую комнату, куда Тони еще не успел добраться. Там обнаружилось мутное зеркало с мушиными пятнами на стене, старый одежный шкаф и кровать, на которой вряд ли когда-то спали: незастеленная и холодная, она не хранила в себе никаких отпечатков. Окно выходило на другую сторону. Не удивительно, что в этой комнате не ощущалось присутствия Сюэ Яна.
…Однако коробку Синчэнь обнаружил именно здесь. На обшарпанной полке скрипучего шкафа она смотрелась неуместно, и в то же время ее невозможно было представить где-то еще. Обтянутая алым шелком, с вульгарным золотым бантом в форме розы – так упаковывают дешевые подарки, когда нужно, чтобы подношение выглядело солидным, похожие коробки Стивену каждый год преподносили на службе люди, почему-то уверенные, что начальник отдела антитриад живет по китайским правилам иерархий и отношений. Коробки отправлялись в мусор нераспечатанными, вместе с другими, нарочито неброскими, сдержанными, всем своим видом намекавшими, что он не пожалеет, если решит их вскрыть.
Он так и не узнал, что ему дарили.
Тони возник на пороге спальни раньше, чем Синчэнь успел его окликнуть.
– Не трогай. Хер его знает, что там внутри.
Осторожно, двумя пальцами, стараясь не сдвинуть коробку с места, он вытащил карточку, заткнутую под золотую ленту. "Merry Elections and Happy New Term", – было написано от руки, по-английски, четким каллиграфическим почерком.
Они переглянулись.
– Ты считаешь, это взрывчатка?
Тони хмыкнул.
– Вроде не тикает. – Он помолчал, протянул руку, не касаясь обертки. Подержал так пару секунд. – Ладно. Металл я чувствую, но для бомбы его слишком мало. Открывай.
В коробке оказались три микрокассеты. На каждой – бумажка с написанным от руки тайм-кодом. Почерк ничем не напоминал изящную вязь поздравительной карточки, чернила тоже были другие.
– Камеры видеонаблюдения на таких работают. – Тони взял верхнюю кассету аккуратно, за уголки, чтобы не стереть возможные отпечатки. – Неплохой подарок. У тебя есть на чем это посмотреть?
Синчэнь задумался. В антитриадах был богатый выбор техники, но возвращаться в отдел означало неминуемо терять время на посторонних, этого он не хотел.
– Здесь магазин электроники неподалеку. Давай начнем с него, у них может найтись камера с функцией просмотра. Купим, потом поедем ко мне. – Он подумал еще немного. Все складывалось последовательно и логично. Каждый новый шаг определял то, что будет дальше, Вэй Усянь был прав. "Быстро затягивает", – так он сказал. Главное не останавливаться, не позволять взгляду залипать. – Наверное, стоит еще еды прихватить по дороге. – Он улыбнулся. – Ты давно меня не кормил.
Тони посмотрел на него странно, в зрачках опять сгустилось напряжение. И в сжатых губах с несказанными словами.
Он снова сказал не то, чего от него ожидали?
Тони направился к выходу быстрее, чем Синчэнь успел его об этом спросить. Руки в карманах, широкий, уверенный шаг. Он красиво двигался, когда злился, его злость была темной водой, в которой он плыл стремительно, как торпеда.
Синчэнь засмотрелся вслед, склонив голову к плечу и вдыхая воздух, пахнущий грозовыми разрядами, – едва не забыв о том, что ему тоже пора идти. Встряхнулся. Двинулся догонять Тони.
Все мысли о Сюэ Яне, выйдя за порог его квартиры, он стряхнул, как пыль, приставшую к рукаву пиджака, и они растворились обрывком чужого, случайного сна.

Chapter Text

Есть вопросы, которыми лучше не задаваться. Например: откуда ты знаешь то, что знаешь. Вэй Усянь битых полчаса вертел в пальцах нож, но так и не смог вспомнить, где подцепил слово “ипполог”. Вряд ли от дяди Фэнмяня или Цзян Чэна, а больше, чем они, скачки на Пристани не любил никто. Хотя Цзян Чэн никогда не приходил в восторг от лошадей, не поддавался пробирающей до самых костей нервной дрожи азарта, не понимал ревущую толпу. Что он обожал – обходить знакомых букмекеров вместе с отцом. Делать ставки. У него становилось настолько серьезное лицо при выборе номеров, невозможно было сдержать улыбку. Мало что настолько выводило его из себя, как метко брошенное Вэй Усянем под руку: “уверен?”
Забавно: когда о том же спрашивали букмекеры, Цзян Чэну, наоборот, нравилось.

– Слушай, Алекс… – Вэй Усянь дождался, пока тот удостоит его взглядом. Полдня одиночества на Чаукун-тоу прошли между бесплодными попытками пробиться к Вэнь Нину во снах, не более осмысленными попытками разговорить его тень и блужданиями по острову то во сне, то наяву. Эти полдня набили Вэй Усяня терпением до самых кончиков ушей.
Еще одна капля терпения – и он бы лопнул, как переполненный водой гондон.
– А такое вообще раньше бывало? Чтобы все поддержали ночную охоту, кроме одной семьи?
Прищурившись, Алекс пожал плечами.
– Говорят, у Вэнь Жоханя забыли спросить, когда объединялись против Неспящего.
– Но охоту объявили не на лотосов.
Алекс отвернулся и с преувеличенным вниманием уставился вперед, хотя до большой земли оставалось не меньше часа ходу.
– Пока нет.
Он вел катер строго по прямой, то ли не умея прислушиваться к волнам, то ли не считая нужным. От этого настолько же сводило зубы, как у Алекса раньше от растворимого кофе и необходимости пересказывать, чем все закончилось на ранчо у Лань Сичэня. Вэй Усянь сразу заявил, что иначе не сдвинется с места. И пригласил зайти под крышу, где не так пекло солнце.
Перестань дурачиться, поморщился тогда Алекс. Он тебя ждет. Времени мало.
Я смертельно серьезен, улыбнулся Вэй Усянь. Кого попало я домой не зову.
Ты меня обидишь, если откажешься.
Он перебил Алекса всего один раз, когда тот с нескрываемым отвращением дошел до места, где мелкие решили помочь Лань Ванцзи и тем самым все окончательно испортили. Говорящий железный дровосек, сказал Алекс, ходячее пугало, рубиновая туфелька, город, которого не существует… еще немного, и нам бы всерьез предложили поискать для них специалиста по электрошоку.
– Охуеть, Дороти. – Вэй Усянь отставил кружку, которая снова перекочевала ему в руки, чтобы ненароком не швырнуть ее в стену. – Ты тоже смотришь кино. Почти как живой…
Нет, лишнего расположения он этим не заработал.
Что ж, значит теперь они были квиты.

Чайки носились над головой, такие же жадные и неразборчивые, как его память. Кто-то говорил, что они видят море гораздо лучше людей. Всякий раз, когда лотосы собирались ставить Большую сеть перед тайфуном – птиц как волной смывало. Кто же сказал, что Цзян Чэн больше не защищает острова Сетью, Тони? Не Хуайсан в Юдоли? Или это промелькнуло еще раньше, во время застолья в Чункинских особняках?..

– Но нахера… – пробормотал Вэй Усянь, не особо заботясь, слышит его Алекс сквозь гул мотора или нет. – Люди, которые месяцами уживались рядом с трупарней в Лайчикоке, не объявляют ночную охоту, если не хотят на этом подняться. Ладно, в прошлый раз у меня хоть был мет и три десятка квартир в Неспящем…
Катер опять дернулся на волне, высоко задрав черный лоснящийся нос.
– Ты себя недооцениваешь.
– Цзинь Гуанъяо вряд ли планировал пожар в больнице… у них сейчас бо-ольшие проблемы с доставкой эфедрина. Ссориться в такое время с лотосами? Я столько не стою.
– Как сказать. – Алекс задумчиво на него покосился. – Что, хочешь повести?
С виду это почти походило на трубку мира. Вэй Усянь ожидал чего-то похожего поближе к берегу, но все равно слегка растерялся, молча кивнул. Алекс сдвинулся со скамейки, пустил его к штурвалу. Сам встал за спиной. Лотосы обычно так делали, когда отправлялись на воду с кем-то провинившимся, кого собирались отдать морю с концами, но вряд ли Алекс знал.
На то, что Вэй Усянь слегка развернул катер, подстраиваясь к тому, как шла волна, он никак не среагировал вслух, хотя должен был заметить.
– Вряд ли все пионы одинаково хотят воевать со Змеем. У него там еще живы родственники, в конце концов. Но такое напряжение вплотную перед выборами гарантирует Цзинь Гуанъяо легкую победу. А еще поможет выяснить, не успел ли кто-то заранее обзавестись собственным сырьем или маршрутом. Так что ему неважно, в чем ты на самом деле виновен.
Катер еще сильнее накренился на левый борт, Алекс машинально оперся ладонью о спинку скамьи. Вэй Усянь на мгновение запрокинул голову, поймал его хмурый взгляд.
– Знаешь, у меня уже было такое. Когда пришли жечь Пристань, у Вэнь Чао накопилось ко мне немало счетов. И я ломал голову: а что, если бы я и правда был потише последний год. Если бы не задирал его, если бы не сбил его пулю… и заодно не катался бы ночами с Лань Ванцзи по всему Коулуну с таким видом, будто у нас настоящая ночная охота… может, Вэнь Чао не стал бы потом издеваться над ним в Неспящем. Может, всем удалось бы как-то договориться. Потом я снова вспоминал черный дым, столбы вились до самого неба. Страшно хотелось проснуться. Прикинь, какое-то время я искренне верил, что Пристань была бы жива, не веди я себя… как я. Но несколько разговоров в подвале с Коулунским Палачом быстро привели меня в чувство. Он спрашивал о грузах, маршрутах, каналах. О тех, кого Осьминог годами спасал с материка. Людям, которые задают тебе такие вопросы, насрать, как ты вел себя в прошлом году. Красным друзьям Вэнь Жоханя мешали лотосы, значит, лотосы должны были исчезнуть. Так что там, в подвале, у меня остался всего один вопрос. Какого хера мы все это допустили? Этого что, никто не видел? Это что, не зрело месяцами, как нарыв в Лайчикоке?
Ветер влажно дышал в лицо, как огромная невидимая лошадь.
– Весь город теперь уверен, что в создании разлома поучаствовал ты, – бесстрастно отметил Алекс. – А жене Цзинь Гуанъяо сделалось хуже в тот вечер, когда дети встретили Сюэ Яна возле их дома. А вскоре Вэнь Нин убил Сонного Циня, ее отца.
– И попался, – кивнул Вэй Усянь. – Никогда до этого не попадался. А тут попался. Удобно…
Он наконец поймал волну, вывел катер на глиссер, днище мягко заскользило по сверкающей под солнцем глади.
– Ладно, у пионов свои разборки. Выборы, грызня за территорию, сложные схемы с дурью. Ладно, от бывшего Мясного никто ничего не ждет. А Лань Сичэнь? Ему не жмет, что…
…его побратим положил губернатора по заказу красных? – собирался сказать Вэй Усянь, но осекся. Вспомнилось вытянутое лошадиное лицо на газетной фотографии. “Самый несчастный случай двадцатого века”. “Никому не говори”, – отрезал Лань Ванцзи, когда узнал, что Вэнь Нин слил этот заказ.
Из-за спины потянуло сигаретным дымом.
– Чтобы удержать позиции после Передачи, Острову нужен ручной шань-чу Ланьлин Цзинь. Со всем, что он оказался неспособен контролировать – можно разобраться уже после выборов. Тихо, как Хозяин Горы умеет. Во что бы ни вляпался Цзинь Гуанъяо, он все равно полезен. Он держит Ланьлин Цзинь вместе и превращает их в управляемый конгломерат. Если его не станет, они не договорятся. Это расколет триаду. Начнется война. В нее вмешаются остатки Мясного, обычное северное быдло тоже не останется в стороне. Красным на руку беспорядки в городе, это позволит сразу закрутить гайки. Ввести войска, например. Те, кого обидят – первым делом побегут за помощью к красным. Сливать им все про всех остальных.
– Погоди. Ты серьезно? Чтобы они не снюхались с красными, нужно поддержать человека, который уже в этом преуспел?
Алекс хмыкнул.
– Во-первых, этому нет никаких доказательств. Во-вторых, поддерживать людей за горло можно годами. Все, что о нем известно, уже известно.
– Вэнь Жоханя доподдерживались за горло.
– Ты не понимаешь, – вздохнул Алекс. Протянул сигаретную пачку, но Вэй Усянь мотнул головой. – Они многое собрали про красных, благодаря тому, как раскрылся Вэнь Жохань. Этого хватило на годы длинной выматывающей комбинации. Было очень важно выявить, кто в Китае по-прежнему понимает, что мы такое. Мы положили на это всю первую половину девяностых. Этан жил там больше, чем здесь…
– Так что, Пристань сожгли, чтобы подсветить вам охоту на красных?
– Нет. Пристань сожгли, потому что ее не смогли защитить. – Алекс дернул плечом. – Откуда я знаю? Мы лежали на матрасах до конца марта. Те, кто отказывался подчиняться, умирали в драках с боевиками Вэней. Остальные усвоили урок. Старшим всегда виднее.
Негромкая, монотонная речь тонула в реве мотора и шуме волн.
– Старшие заботятся о том… …семья переживала любое дерьмо. Даже когда их решения кажутся странными или страшными… ….они на то и старшие, чтобы… …такие решения. Я бы не смог и дня провести на месте Хозяина Горы. А он там живет. Позавчера на крыше Глубин я видел... …и стариков… …звать Дракона. Выжигать место, куда ушел человек, дороже… …в Гонконге для него не было и не будет…
Вэй Усянь даже дышал беззвучно, чтобы хоть что-то расслышать.
– …толпа могла стать для семьи угрозой. Он не стал бы рисковать Этаном ради Женского рынка или Башни Золотого Феникса. Но прорвись под Глубинами грань по-настоящему – там завязалась бы бойня. Мы могли бы остаться без Глубин.
Да этот железный дровосек не просто умел смотреть кино. Он еще и умел разговаривать, когда по-настоящему злился. Тихий голос набирал силу, расцветал с каждым новым словом. Стало так же паскудно, как когда дядя Фэнмянь возил показывать тайники. Он был вроде во всем прав, с ним нельзя было спорить, но все внутри скрежетало от неправильности происходящего.
– Хочешь увидеть, что бывает с семьей, которой больше нечем звать Дракона? Посмотри на Цинхэ Не. – Ветер сбил за Алекса длинный столбик пепла с сигареты прямо на щиток. – Китайцы же не слепые и не глухие. Такого всплеска стихии невозможно было бы не заметить. А доброжелатели, готовые объяснять, почему у Гусу Лань во что бы то ни стало нужно отнять эту землю, выстроились бы к Синьхуа в очередь от самого центрального причала.
Вэй Усянь помотал головой. От этого пахнуло очевидным обвинением. Первым, из-за которого по-настоящему захотелось оправдаться.
– Я тебе клянусь, я не знал про Лайчикок, когда пизданул на камеру. Да любой мог оказаться там на моем месте. Люди вообще могли сойтись и просто так. Думаешь, дети, которых там били, не звонили родственникам и друзьям?
– Любой мог пиздануть на камеру. Любой мог собрать толпу. Любой мог придумать схему с бомжами. Любой мог познакомить Коулун с метом и подпилить монополию Цзинь Гуаншаня на торговлю наркотиками. Любой мог в одиночку разбираться с парой десятков боевиков. Любой мог научиться исчезать в одном месте, а появляться совсем в другом. Любой мог наводнить подземелья под Неспящим жутью, от которой люди чуть не поубивали друг друга. Любой мог пообещать уничтожить Гонконг. Любой мог устроить землетрясение в городе, стоящем далеко от сейсмически нестабильных зон. Любой мог воскреснуть. Любой мог быть причастен к тому, что возникло в Лайчикоке. Но когда это все один и тот же человек – дело уже не столько в том, кто и как себе наиграет на этой ночной охоте. Любой бизнес любит предсказуемость, а ты – мешок нитроглицерина, подвязанный к воздушному шару. Стоит оставить его в покое – где-то обязательно ебнет.
– Потрясающе красная логика, – хмыкнул Вэй Усянь. –Узнай, что кто-то может чуть больше или чуть по-другому, и расстреляй на всякий случай. Пусть другие посмотрят, усвоят урок и не высовываются. А вы реально неплохо подготовились к Передаче.
– Это человеческая логика, – возразил Алекс. Он действительно не понимал, куда идет катер. Не чувствовал, как сменилось направление ветра. Иначе уже дернулся бы. Стоит захотеть, усмехнулся Вэй Усянь, и они, обогнув все крупные острова, спокойно причалят к Соко-тоу. Или вообще зайдут с юга к Лантау. – Американцы с британцами тут ничем не отличаются от красных, можешь мне поверить. Просто им не досталось нас. В свое время Этан вовремя ликвидировал угрозу.
– Потрясающее слово, “ликвидировал”. Вроде как и не пачкал рук, просто смел ладонью крошки со стола. Навел порядок. Так они и О’Малли в свое время ликвидировали. Загнали в канализацию, отрезали от человеческой жизни, чтобы не звенел лишнего. Не понимаю, почему вы до сих пор пользуетесь устаревшей “ночной охотой”. В этом не осталось никакого смысла. Ночная уборка звучит гораздо лучше.
– Ты забыл, откуда взялась “ночная охота”? Наши предки называли так истребление всего, что нарушало порядок. Еще до того, как появились красные, до того как все перебрались в Гонконг – порядок нарушали лисы и их порождения, вроде безумия, которое творилось в Лайчикоке. Так что считай, мы описали полный круг и вернулись к истокам.
Почему-то вспомнилась Белка.
О чем ни думай, мысли то и дело возвращались к ней. К ее совершенно бессмысленной, ненужной смерти. Вэй Усянь уже десяток раз, еще на Чаукун-тоу, успел повторить себе, что ее не было шанса спасти. Ее бы по приколу уничтожил Сюэ Ян, ее бы первую начал мучить О’Малли. Это и задрачивало больше всего остального. Что, если Лань Ванцзи застрелил ее вовсе не потому, что всерьез расценил как угрозу для жизни.
Что, если он просто ликвидировал очевидную помеху. Чемодан без ручки, на спасение которого ушло бы слишком много сил.
Нет, не сил. Ресурса.
– Одного не пойму. Почему ты до сих пор меня не пристрелишь? – Вэй Усянь еще раз взвесил все “за” и “против” и все же положил катер правее вдоль волны, в сторону Острова. – Одна пуля в затылок. Концы в воду. Ваш Хозяин Горы наградит тебя за это тайным горным орденом.
Алекс долго молчал.
– Этан тебя ждет, – наконец выдавил он.
И отвернулся.

На то, чтобы попробовать это переварить, Вэй Усянь отвел себе полчаса.
Но не справился.

Он снова начал трепаться о чем попало. Беспроигрышное средство, когда в голове – ядерный взрыв, а Остров все ближе, и Лань Ванцзи все ближе, и хер знает, о чем с ним теперь говорить. Алекс отвечал сперва неохотно, потом втянулся. Он проебал, как все началось в Лайчикоке, потому что не успел вовремя вернуться с Тайваня. Он был на Тайване, потому что его отправил туда Этан. Этан отправил его на Тайвань, когда понял, что Вэй Усяню нужно убежище. За сутки до того, как все по-настоящему завертелось.
Он еще в самом начале предупреждал, что Вэнь Нина подставят, кивнул Вэй Усянь. Поведение Лань Ванцзи в Чункинских особняках больше не казалось ни придурью, ни перебором. Протормози они немного на выходе, все могло закончиться еще тогда. Вряд ли нерешенная клятва спасла бы от пули в затылок. Скорее превратила бы в еще один мстительный полуразумный чернильный сгусток за гранью.
– Этана многие склонны недооценивать, – сказал Алекс с тихой, уверенной гордостью. – Как правило, они умирают раньше, чем понимают, что их убило.
Вэй Усянь облизал соленые губы, покатал на языке свою смешную, совершенно детскую ревность и сплюнул ее в воду. Значит, последние сутки Лань Ванцзи появлялся то у яхт-клуба на Абердине, то в коулунском порту. Разговаривал с людьми, которых точно не контролировали пионы. Кого-то спрашивал о ценах на перевозки. Кого-то просил показать яхты. За ним следили, конечно. Всякому дураку теперь было понятно: чтобы узнать, где прячется Беспредельщик, нужно присматривать за обезумевшим младшим братом Хозяина Горы Гусу Лань. Он никогда не врет, улыбнулся Алекс, но когда надо, он позволяет людям обманываться.
Пионы даже не скрывались: куда бы ни поехал Лань Ванцзи, за ним тянулись джипы. Поэтому к вечеру понедельника на подъезде к вилле “Безмолвие” дежурил черный микроавтобус. В Гусу Лань умели без лишних слов объяснять, что у любой ночной охоты есть границы вежливости.
– Чуть позже туда доехал сам Мастер Церемоний, – вздохнул Алекс, – но разговор у них вышел коротким. Этан сказал, что не знает, где тебя искать. Тони Суну он позвонил только сегодня, после того, как мы зафрахтовали “Сессну”. Пока пионы уверены, что тебя вывезут морем, пока они топчутся на Абердине и в порту – в “Чхеклапкоке” все готово к вылету. Разумеется, там тоже могут поднять тревогу, пионы крышуют таксистов. Но пока туда стянутся машины из города, самолет уже сядет на Тайване.
Промелькнувшее где-то раньше слово “Панчен-лама” было таким же знакомым, как “ипполог”, настолько же хер знает откуда. Неплохо было бы как-то обособить в голове кладбище слов с поминальными табличками. И хоронить там все, в чем плохо получалось разобраться. Но тогда пришлось бы закопать там целого Алекса. Чем больше Вэй Усянь его слушал, тем меньше понимал. Странная прокладка между Лань Ванцзи и семьей – личным позволением Хозяина Горы отпущенная присматривать за младшим братом. Недошпион-недодруг. Но вряд ли Лань Ванцзи, расслышав кривизну, терпел бы его рядом. Значит, он был предан по-настоящему.
Ходячий невыносимо здравый смысл.
Наверное, все эти годы им было дохера удобно вместе.

Море так и не подбросило ничего по-настоящему толкового. Когда на небольшом причале к востоку от Стэнли уже получалось рассмотреть отдельные доски, Вэй Усянь сказал, что думал:
– Просто чтобы между нами не возникло непонимания… Я никуда не уеду.
Он на всякий случай заглушил мотор, чтобы Алекс не решил, что ослышался.
– Ты говорил много умных вещей. Ты в них, наверное, веришь. Я сам до последнего хотел убраться отсюда, чтобы никому не наигрывать, никого ни с кем не ссорить. Я даже был готов спустить ему с рук убийство сестры. А он взял на подвал Вэнь Нина. И крышевал отморозка, который еще с восьмидесятых ебал мозги моему сводному брату. Мне похуй, что об этом знал или не знал Лань Сичэнь. Как это вписывалось в его план по защите от красных. Но Цзинь Гуанъяо еще пожалеет, что не положил меня, пока мог, еще в Касл-пике.
– Этан знал, что ты откажешься ехать, – флегматично отозвался Алекс.
– В смысле?
– Он велел, чтобы когда ты откажешься, я рассказал, как он извинился перед Цзинь Гуанъяо.
– Что значит, извинился?
– В конце, когда твой названный брат отказался присоединиться к ночной охоте, Этан при всех обвинил Цзинь Гуанъяо во лжи. Его подпевка возмутилась. Чуть не вмешался Хозяин Горы. Или вмешался, с ними бывает сложно понять. Они многое говорят друг другу молча. Потом Этан сказал, что приносит Ланьлин Цзинь извинения за свою несдержанность. И дал слово, что голословными обвинениями впредь разбрасываться не станет.
Вэй Усянь расхохотался. Красноречивее было бы разве что пощекотать ублюдка лазерной указкой где-то в районе сердца. Так, смеясь, он довел катер до причала, помог Алексу его закрепить.
– Ладно, двинули в аэропорт. Теперь мне точно надо с ним поговорить. Если я сейчас уеду, они опять сожгут Пристань. И этого я себе никогда не прощу.
– Лучше не надо. – Алекс направился в сторону дешевого заляпанного грязью седана. – Во-первых, он не станет светиться в аэропорту, пока я тебя не привезу. Во-вторых, он появится там только затем, чтобы убедиться, что ты улетишь без проблем. Вы не увидитесь, так безопаснее. Хвост он вроде сбросил, но мало ли кто может там дежурить. В третьих, о Пристани есть кому позаботиться. А терпение Хозяина Горы не бесконечно.
– Он что, знает?
– У Гусу Лань на зарплате половина безопасников в аэропорту. – Алекс закатил глаза. – Конечно, он знает. Это его младший брат.

В свое время Вэй Усянь долго не мог уложить в голове: как так вышло, что все вещи его родителей – отца, который до того, как жениться, был правой рукой дяди Фэнмяня, мамы, известной на весь Гонконг, – усохли до двух небольших картонных коробок с английскими книжками и пластинками, которые помещались под кроватью. От мамы хотя бы остались плакаты, за ними Вэй Усянь гонялся по всем городским рынкам, что-то удавалось достать Не Хуайсану. От отца – одно имя, то и дело всплывавшее в историях, когда собирались во дворе Большого дома. Книжки и пластинки, и еще простые деревянные четки, Вэй Усянь таскал их как браслет на запястье, много раз рвал и перенанизывал, с каждым разом терялось по бусине-другой, пока однажды нитка не перетерлась, когда они были на катере, и море не съело остаток. На пластинках был джаз, в его заунывное мяуканье Вэй Усянь так и не смог врубиться. Книжки, похоже, скопились случайно – все как одна были потрепанные, не позже шестидесятого года издания. Самоучитель по английскому, туристические разговорники, несколько тяжеловесных детективов, сборники коротких рассказов повеселее. За всем этим невозможно было рассмотреть никакого характера, ничего вообще – кроме желания или необходимости выучить английский на чем попало. И еще способности читать, не самого распространенного на Пристани увлечения.
В одном из сборников Вэй Усяню попался рассказ, где ушлый, но довольно трусливый пацан оказался в закрытой от мира долине, издавна населенной слепыми. И что бы он ни говорил им, какие бы доводы ни приводил – они отказывались верить, что зрение существует. Когда он быканул, уверенный, что знает и может больше, – они поймали его, загнали в угол на слух, заставили признать, что “зрячий” – пустое слово, – и приставили к полезным работам.
Рассказ обрывался на месте, где слепая женщина, в которую пацан там влюбился, уговорила его сделать операцию, удалить эти глупые наросты на глазницах, мешающие ему соображать, как все нормальные люди. Следующие страницы то ли выпали, то ли были вырваны для чего-то, и другой рассказ начинался с середины описания крупной военной битвы. В детстве Вэй Усянь решил для себя считать, что этот пацан все-таки выбрался и возглавил наступление на долину слепых. Сборник он так и не дочитал.
Солнце пыталось пробиться в окно сквозь густые заросли, но редко попадало. Машина неслась по серпантину в сторону центра. Каждая миля, приближавшая их к аэропорту и ожидающему где-то там поблизости Лань Ванцзи, все глубже впивалась глубоко под ребра. Из абсолютной уверенности, что они поймут друг друга, как понимали, когда встретились за гранью над телом Стивена – с полувзгляда, – на следующем ухабе швыряло в обреченное: они не договорятся никогда.

– Покури и расслабься. Еще не меньше часа езды. – Алекс протянул ему пачку. На этот раз Вэй Усянь не стал отказываться. Долго рылся в карманах в поисках зажигалки. Подождав немного, Алекс коснулся кончика его сигареты. Сила текла с кончиков пальцев до того бережно, что сразу представился десяток мест, где нельзя было себя выдавать, но очень нужно было вложиться. На Стэнли он умудрился усыпить собаку на расстоянии. Такого даже Лань Ванцзи, кажется, не умел…
Вэй Усянь опустил окно, шум дороги ворвался в салон, разбавляя накалившееся молчание. Узкая полоса асфальта так плотно подбиралась к горному склону, что платаны нависали над ней пятнистым тоннелем.
– Тебя никто не сможет заставить сесть в самолет, – не глядя в его сторону, сказал Алекс. – Но для всех, в том числе и для Пристани, будет гораздо лучше, если ты исчезнешь из города.
На то, чтобы убрать тебя отсюда бескровно, нам дали сутки, еще сказал Алекс. И они уже на исходе.
Это стоило Лань Ванцзи обещания, что он ни при каких обстоятельствах не будет применять против шань-чу пионов силу. В ответ Хозяин Горы пообещал, что самолет не станут тормозить.
– Дерьмо, – вместе с дымом выдохнул Вэй Усянь. Алекс легко дернул рулем, сворачивая с тенистой Рипалс-бэй-роуд в сторону Хэппи Вэлли, покрытую светлыми сталагмитами высоток. – Он позволил себя стреножить, потому что торговался за мою жизнь. Я бы сделал то же самое, окажись я на его месте. Блядь, да за гранью я недавно почти сделал то же самое.
– Стреножить…
– Мне плевать, это личное, или он считает, что делает так ради семьи. Но он хочет, чтобы Цзинь Гуанъяо не стало. И он прав. И главное – я знаю, как достать доказательства, которых ему не хватает. И я не позволю ему отказаться от того, что он считает правильным, – ради того, чтобы меня спасать. Дай телефон.
Алекс покачал головой. Медленно набрал в грудь воздуха и выдохнул его сквозь плотно сжатые зубы.
– Я не знаю откуда. Но Цзинь Гуанъяо известно, что у Этана нет семейной татуировки. То, что он до сих пор не объявил об этом на весь город – вопрос исключительно доброй воли и хороших отношений с Хозяином Горы. Если пионы узнают, что главу одной из их старых семей у всех на глазах застрелил человек без облака на груди… Хозяин Горы ничего не сможет сделать. Это правила, по которым наш город живет больше века.
Вэй Усянь выбросил окурок в окно, побарабанил по крыше. Далеко за долиной, которую они объезжали по краю, сверкали верхушки прибрежных небоскребов, но никакой толпы под ними отсюда, конечно же, разглядеть не получалось. Проведенный на баррикадах вечер вспоминался как еще один муторный сон, в котором Баошань была гораздо более настоящая, чем подслеповатый Сэнди с его Комитетом Спасения Жизни.
– Так пусть набьет ему новое облако.
Алекс ударил по рулю. Несильно, но настолько неожиданно, что Вэй Усянь дернулся.
– Из-за кого Этан, по-твоему, каждый раз отвечал на это предложение отказом? В восемьдесят восьмом. В девяносто втором. В конце девяносто четвертого.
– Что? – переспросил Вэй Усянь так тихо, что с трудом услышал сам себя.
– Все эти годы он верил, что рано или поздно сумеет тебя найти. И не сомневался, что городу это не понравится. Снова вступить в семью – означало снова пойти против нее, когда ты вернешься. Он продолжал оставаться при семье. Он очень многое сделал для семьи. Он чуть не поплатился за это головой, когда китайцы его взяли. Тогда его и правда спасло отсутствие татуировки. Выиграло несколько дней, остальное сделали деньги и группа захвата. После этого лично Мастер Церемоний сказал ему, что вину перед семьей он искупил и… хватит маяться дурью. Сказал, что готов уступить место. Что реформа, которую проводит Хозяин Горы, требует совсем другого человека рядом. Я не смогу, ответил Этан. Я первый и последний раз слышал, чтобы он кому-то говорил “я не смогу”. По-твоему, он не хотел? По-твоему, он до сих пор этого внутри себя не хочет? Занять место, которое принадлежит ему по праву, куда его готовили от самого рождения?
– Я не… – Вэй Усянь прочистил заклинившее горло. Насколько же просто оказалось припереть его к стене. Зрячий, слепой… все, о чем он говорил на катере, все, о чем думал дальше, стремительно теряло смысл. Уверенность в том, что следует делать дальше, оказалась не тверже песочного замка. Хватило одной хорошей волны. – Я не знаю, Алекс. Ладно. Обойдемся пока без телефона. Он тебе доверяет. Я тоже попробую.

Следующую сигарету он выкурил молча, собираясь с мыслями. Даже заговаривая зубы О’Малли, Вэй Усянь так старательно не взвешивал каждое слово. Он уставился в темную приборную панель, чтобы не смотреть на дорогу, с каждой милей приближающую их к ипподрому и трассе, от которой в памяти по-прежнему воняло жженым мясом.
– Я не думаю, что… – Вэй Усянь на мгновение споткнулся о британское имя. – Этан хочет убрать Цзинь Гуанъяо из-за личной мести. Или из-за того, что решил, будто Цзинь Гуанъяо что-то сделал лично мне, в прошлом или сейчас. Все, что ты рассказываешь о нем. Что другие рассказывали. Что я помню по старым временам… Этан всю жизнь не выносил две вещи. Вранье и красных. Ты можешь сказать, пионы врут как дышат. Да любые нормальные люди врут как дышат. Я соглашусь. Я сам вру как дышу, когда надо. Но я уверен, что Этан считает: Цзинь Гуанъяо продался красным. А на Сонного просто повесил все хвосты, когда припекло. Посуди сам. Квартиру Се Илуна, который возил через границу центнеры эфедрина, вычищали два человека. Один из них – Джерри Су. Второй – скорее всего, Сюэ Ян. Вэнь Нин годами знает обоих. Вэнь Нин и его сестра. Он возил меня к ней, там вокруг отличные гаражи для варки в промышленных масштабах. Не удивлюсь, если она до сих пор держит это на себе. Не сдает каких-то кусков дядиного рецепта, надеется таким образом продлить себе и брату жизнь. Но когда дойдет до плохого – Цзинь Гуанъяо станет похуй на точную дозировку, мет можно херачить из кошачьей мочи, если припечет. Поэтому что бы ни планировал Этан, если он не планирует немедленных действий – он проиграет. Вот что я должен ему объяснить. Мы обязаны ее вытащить, пока она жива.. Если надо сесть в самолет, чтобы ваш Хозяин Горы успокоился и не стал устраивать облаву, – я сяду в самолет. Вернуться в Гонконг с Тайваня не сложнее, чем туда улететь. Просто действовать надо прямо сейчас, пока пионы еще не врубились, что они меня упустили. Иначе Цзинь Гуанъяо точно посечет концы.

Седан почти не двигался, уткнувшись в пробку на подъезде к тоннелю. Женщина за рулем соседней машины подкрашивала губы. Золотистый патрон помады напомнил пулеметную гильзу. Солнечный блик от него стрельнул по глазам и поставил точку на всех сомнениях сразу. Выговориться, улыбнулся Вэй Усянь, оказалось на редкость полезно. Теперь он чувствовал себя пулей, которая вылетела из ствола. Траектория предстояла дохера причудливая, но они вышли из-за грани. Они уничтожили О’Малли. Что им после этого могли сделать сраные пионы?
– Я в тебе ошибался, – медленно произнес Алекс. Повернул голову, смерил долгим, задумчивым взглядом. Оторвал ладонь от руля, мягко положил на плечо. – Ты еще опаснее, чем я думал.

Темнота сомкнулась вокруг раньше, чем Вэй Усянь успел удивиться. Ласковая и сильная, как черные руки Мэйдэй, легко столкнувшие машину Бонда в озеро. Вот же откуда ипполог. Этот эксперт по лошадям, белобрысый агент с белым цветком в петлице, который там утонул. Или Мэйдэй убила его раньше? Вэй Усянь не нашелся с ответом, он удлинялся, как огромнейшая складная удочка, он уже давно должен был пробить головой крышу утонувшей машины, а ведь там остался телефон, по которому во что бы то ни стало следовало поговорить с Лань Ванцзи и предупредить его: электрошок сработал, темнота наступила насовсем. Правило влюбленных номер один: у нас нет секретов.
Но ведь он не соглашался на операцию.
Ему предлагали в девяносто каком-то и восемьдесят каком-то.
А он не соглашался.
А потом, когда молния ударила в больницу, она сгорела. А санитар пропал. На мгновение мелькнул в отражении двери, перечеркнутый буквами НЕЩЕРПСОВ ДОХВ МИННОРОТСОП, открыл их – и пропал. Наверное, его тоже задушила Мэйдэй.
Нужно спросить у Не Хуайсана, кому еще знать.
Нужно позвонить…

…сознание прояснялось с мучительной неторопливостью. Руки были стянуты скотчем за спиной, голова свесилась с заднего сиденья. В губы врезался плотный кляп. Они так возили пленных во время войны, кого собирались допрашивать. Странно еще, что не в багажнике. Сквозь наброшенный на голову мешок ни хера не получалось толком разглядеть, но было скорее еще светло. Машина по-прежнему куда-то ехала. По неровному шуму за окнами, гудкам и обрывкам музыки – они не покинули центральных районов.
Что-то подсказывало: Алекс больше не везет его в аэропорт.
– Прости за кляп, – спокойно донеслось из-за спинки водительского сиденья. – В Бирме, когда лиса прокляла Соло, он не прожил после этого и двух дней. Не то что я рассчитываю жить дольше… но по-всякому может пойти.
Какого хера, попытался сказать Вэй Усянь, я же все тебе объяснил. Давай я начну сначала. Давай я сделаю это столько раз, сколько понадобится, чтобы до тебя дошло.
Даже Лань Ванцзи вряд ли понял бы это нечленораздельное мычание.
– Ты спрашивал еще на воде, почему бы не убрать тебя по-тихому, – дождавшись, когда он уймется, сказал Алекс. – Но Цзинь Гуанъяо ни за что не поверил бы в твою смерть. На ранчо Этан объявил ему войну. Такие люди, как шань-чу пионов, не ждут чужого удара, особенно если считают, что у противника козырь в рукаве. Они бьют первыми. У меня нет другого способа его остановить.
Мудак, ты понимаешь, что творишь с Лань Ванцзи? – вскинулся Вэй Усянь. – Он тебя за мной отправил…
Он попытался перевернуться на спину, но тело по-прежнему слушалось слишком плохо и рухнуло в дыру между сиденьями, как набитый дерьмом мешок. Машина свернула в переулок потише. Проехала немного и остановилась.
– Если Цзинь Гуанъяо действительно связался с красными, Хозяин Горы с этим разберется. Я доложу ему обо всем, что от тебя услышал, а потом поеду к Этану. Но решение о твоей судьбе нельзя оставлять на Хозяина Горы. Иначе они никогда не помирятся.
Вэй Усянь беззвучно жевал блядскую тряпку. Падение почти избавило его от мешка на голове, но даже вывернув голову, он нихера полезного не мог разглядеть в окне. Серый кусок безликой многоэтажки, голубой кусок неба. На ржавой проволоке раскачивалось желтоватое белье. Кто-то во время войны ржал: почему они дергаются, идиоты. Что им это даст? Может, и он сам. Некоторые успевали пережечь скотч прежде, чем получить в торец. Вэй Усяню нечем было пережигать. Сколько ни воображай скотч бумажным. Сколько ни воображай в кармане нож. Если тебя хорошо обыскали, – его там попросту нет.
Сны закончились. Добро пожаловать в Гонконг.
Алекс звонил кому-то, тишину в салоне нарушили едва слышные гудки. Потом они прервались, но голоса не было слышно.
– Он у меня, – сказал Алекс. – Вы помните мое условие.
Он ведь все это время колебался. Договорился заранее – но колебался до последнего. Он тоже прекрасно понимал, с чем это оставит Лань Ванцзи. Ну что стоило просто прикусить язык, заткнуться до конца дороги, попросить телефон на короткое прощание. Уложить все важное в тридцать секунд. Со злости Вэй Усянь долбанул затылком о сиденье.
Не помогло.
– Через десять минут, – ответил кому-то Алекс и завел мотор.
Вэй Усянь до рези в глазах всматривался в невыразительные многоквартирные коробки за окном, пытаясь хотя бы что-то узнать. Дергаться было нельзя. Он отлично помнил, как легко заснула псина Цзян Чэна, и не хотел возвращаться в сладкую темноту, из которой мог никогда больше не выплыть.
– Если ты знаешь, кто помог тебе в больнице святого Игнатия, – сказал Алекс несколько бесполезных кварталов спустя, – пионы из тебя это достанут, и либо разберутся сами, либо донесут Хозяину Горы. Кто бы это ни был, он точно опаснее для города, чем Цзинь Гуанъяо.
Он продолжал себя накручивать даже сейчас, уже получив адрес.
Но все, чем Вэй Усянь мог попробовать его остановить, надежно разбивалось о кляп.
Ебучие охотники на лис…
– Я приеду в аэропорт и скажу ему, что тебя не нашел. Этан сразу услышит, что это ложь. Я объясню, почему так сделал, если он даст мне возможность. Потому что еще немного, и Цзинь Гуанъяо распустит по городу слух, что Этан не в семье. И тем самым даже если не убьет Этана – навсегда выдворит его из Гонконга. Но он не станет так рисковать отношениями с Островом, если будет уверен, что Этан не найдет против ничего ничего стоящего. Он все эти три года ничего не делал, хотя прекрасно знал, что Этан его на дух не переносит. Стоит Цзинь Гуанъяо убедиться, что катализатора больше нет, – он успокоится. Хозяин Горы сам займется этой Вэнь Цин, если посчитает необходимым. Для таких вещей у семьи есть снайперы… а дальше пусть Этан решает сам. Я скажу чистую правду, что Хозяин Горы ничего не знал об этом. Что я принял решение самостоятельно. Он будет уверен, что ты где-то на морском дне. Мстить будет некому. Разве что пристрелить меня. Он это переживет. И у него больше не будет причины отказываться от предложения Хозяина Горы. Он должен жить, другого такого человека нет и не будет. Мы все его не стоим.
Это истерика, улыбнулся Вэй Усянь. Он узнал ее как родную. Не надо двигаться, не надо давать человеку за рулем лишний повод злиться. Злость придавала смысл и направление. Остановить Алекса сейчас мог только Алекс. Он действительно прижал машину к обочине. Небо теперь голубело на все окно, не прикрытое высотками, значит, рядом был какой-то сквер или стройка. В голове бешеным калейдоскопом перематывались сцены из всех Бондов одновременно. Виноват в этом опять был Не Хуайсан. Это он ляпнул в Глубинах: “живучее тебя только агент ноль ноль семь, да и то…”
– Этан должен жить, – повторил Алекс.
Мотор опять завелся.

Первым делом, когда открылась дверца, Вэй Усяню опять накинули мешок на голову. Резко вытащили из машины, поволокли под руки, выворачивая их еще сильнее. За спиной раздался громкий хлопок, который ни с чем нельзя было перепутать.
Ничего Алекс так и не успел рассказать своему Хозяину Горы, вздохнул Вэй Усянь. “Бондиана безжалостна к тем, кто не вовремя меняет сторону”, улыбнулся за ужином Лань Сичэнь, безупречно светлое пятно на фоне обсидианово-темной глади. Или это тоже приснилось?
Хлопнула дверь. Вэй Усянь прикрыл глаза, настоящему зрению они только мешали. Помещение ощущалось большим. Оба человека, что его волокли, мерно пульсировали сиреневыми сгустками. Еще один приближался к ним, шаги, должно быть, глушил ковер.
Знакомый голос нервно спросил:
– Вы хоть проверили, это он?
С него сорвали мешок, задрали голову за волосы.
– Вроде он, – без большой уверенности ответил один из тех, кто его тащил.
Удар под дых пришел без предупреждения. За ним обрушились другие. Боль распускалась красивыми алыми лепестками. Вэй Усянь встречал ее как старую, давно припозднившуюся знакомую. Кажется, треснуло ребро. Он впечатался скулой в ковер, чуть не прокусив губу.
Кто-то рявкнул:
– Тащите вниз.
Но они уже увлеклись. С глухой яростью переворачивали его ногами, гоняли друг другу, будто сдувшийся мяч.
– Что, сука, допрыгался?
– Думал, Лани вечно будут крышевать?
– Давай, зови свою нечисть. Он тут недалеко. Зови, ну!
Ковер менялся местами с высоченным потолком, больше ничего толком рассмотреть не удавалось. Зачем они застрелили Алекса, идиоты. Он же хотел их отмазать, он же все собирался брать на себя… должно быть, решили, что это какая-то провокация, хитрая многоходовка… взгляд застилала мутная пелена, кажется, головой он ударился слишком сильно. Ничего страшного. Так бьют люди, которые хотят напугать, а не убить. Они все еще не вкладывали в удары силу, хотя могли. Сиреневый ток из сгустков рвался наружу, оба сдерживали его. Хотя вслух и обещали вырвать проклятому ублюдку печень и скормить ее собакам.
– Почему он еще здесь? – Прежний знакомый голос. Тихий, искаженный злостью. Вэй Усянь поздоровался бы, но слова снова врезались в кляп. Его подхватили под руки, потащили в сторону лестницы. Нормальная тут была квартирка… хотя никто же не поднимался на лифте и через подъезд тоже не проходили. Личный особняк? На Коулуне?! Правило влюбленных номер два: быть вместе. Пока смерть не разлучит, или как там. Вэй Усянь еще сильнее растянул горящие, натертые кляпом губы. “Живи и дай жить другим”, точно. Там тоже был катер… связанные ноги больно стучали о старые ступеньки, неровно залитый бетоном камень. Опять подвал. Вряд ли им найдется, чем его удивить после Коулунского Палача… Вэй Усянь сглотнул липкую слюну, чуть не подавился, долго кашлял. Первая дверь… вторая… третья… поворот… ни хера себе, целое подземелье… но Неспящего уже давно нет, точно, на его месте растут молодые деревья. Живые, ослепительно зеленые. Здесь тоже будут расти деревья, когда он придумает, как выбраться. Он обязательно найдет способ. Рано или поздно ему дадут заснуть… комната в десяти шагах справа после поворота. Тусклый свет от ламп в стенах. Решетка на дверях, серьезно? Не хватает камеры и софитов с “Синема-сити”. Сейчас появятся Цзян Чэн и Не Хуайсан и окатят шампанским…

В лицо плеснули ледяной воды. Вэй Усянь приоткрыл глаза, облизал губы. Кляпа больше не было. Растянутые в стороны руки ныли в железных скобах, которые болтались на коротких цепях, прикованных к потолку. Ботинки с трудом доставали до пола. Куртку с него успели стащить, она валялась тут же, в углу.
– Где Лань? – спросил плотный верзила. Чжан, кажется. Он и в Чункине смотрелся перекачанной горой мышц, а в тесном каменном мешке выглядел сбежавшей из зоопарка гориллой.
– Вы сошли с ума, – прохрипел Вэй Усянь. – Вы реально ебанулись, если собираетесь его прикончить.
Удар вышиб из него воздух. Мир окончательно перевернулся, триады обрабатывали пленных пластиковыми бутылками с водой. Кому понадобилось тело без следов? Кому-то, кто собирается его потом показать…
“Им достаточно положить меня, – говорил в Чункине Лань Ванцзи. – На тебя они потом это повесят”.
– Где он? – повторил Чжан.
– Его родня закатает твоего босса в бетон. – Вэй Усянь выдавил из себя улыбку. – Алекс развел вас, как котят. Милых, пушистых, слепых ко…
Бутылка снова врезалась под ребра. По бедру. По почкам. Он стиснул зубы и тяжело дышал через нос, решив не кричать, пока можно. Вопросы не прекращались. Иногда Вэй Усянь отмалчивался, иногда отвечал. Упрекал Чжана, что тот торопится. Людей ведь ломают совсем иначе. Невозможно взять на страх боли того, кто не боится смерти. Боль запускают в тело медленно, по капле. До тех пор, пока она не потечет по сосудам, не зальет мозги, не польется из ушей. Пока не вытеснит все остальные мысли, сделав их совершенно неважными. Крохотными. Чужими. Только тогда, как спасательный круг, человеку бросают возможность заговорить.
Удары перемежались ведрами холодной воды. Он с трудом держался на ногах, связки сводило от напряжения. Он говорил, смеялся, стонал и одновременно как будто пересматривал кино с собой в главной роли, но без всякой неожиданности впереди. Снова, как и в подвалах Неспящего, звучали вопросы, на которые он ни хрена не мог ответить. Помогал ли ему Сонный. Кто еще из пионов в деле. Кого они теперь планируют выставлять на выборах. Сколько людей осталось у Лань Ванцзи. Про больницу Чжан так ни разу и не спросил. Может, просто не успел.

– Выйди, – рассекло воздух, как удар хлыста.
В камере без Чжана сразу сделалось гораздо просторнее. Лязгнула решетка. Вэй Усянь проморгался, вода текла по лицу. Зубы противно стучали.
– Я бы с удовольствием, – прошептал он. – Но у тебя тут так уютно…
Цзинь Гуанъяо расплывался перед глазами. По щеке похлопала прохладная ладонь.
– Ты врешь насчет Алекса. Если бы меня проверяли, ты бы уже слил наводку, где искать Лань Ванцзи. Но старший брат во мне не сомневается. Как бы вы все ни старались. Старший брат с самого начала знает, что нас хотят поссорить.
Вэй Усянь прикусил язык. Тридцать лет – хороший возраст, чтобы научиться наконец распознавать людей на пределе срыва и научиться их не злить. В глубине прищуренных глаз Цзинь Гуанъяо плескалась жгучая ненависть. Его дыхание пахло бренди и страхом.
– Зачем вы ее убили, Вэй Усянь? Что она вам сделала? Это было низко даже для тебя. Женщин не трогают на войне. Это правило. Ладно, я. Ко мне у многих вопросы. Вы хотите меня уничтожить, я хочу уничтожить вас. Справедливо. Но ее вы за что убили? Вы же даже не стали ее допрашивать. Застрелили в затылок.
– Кого? – Вэй Усянь осознал, что подался вперед, только когда звякнули цепи, а от плечей до запястий разошлась новая волна тянущей боли. – Вэнь Цин мертва?!
– Вэнь Цин? – Цзинь Гуанъяо озадаченно моргнул, будто пытался вспомнить, откуда слышал это имя. – Мертва. Не знаю… должна быть мертва. Все там мертвы. Они убили маму, Вэй Усянь. Мадам Мао мертва, люди Су Шэ мертвы, три десятка трупов в полицейском морге, половина обгоревших. Они взялись из ниоткуда. Растворились в никуда. Просто положили всех, затащили часть тел на склад, подожгли его. Там так рвануло, даже отсюда было видно дым. А я узнал только от легавых, которых вызвали пожарные… никто не успел предупредить оттуда. Значит, все случилось слишком быстро. Это Лань Ванцзи, больше некому. Он сговорился со Змеем еще до того, как приехать на ранчо. Сразу было видно… теперь вы, кажется, и правда не оставили мне выбора…
– Вряд ли. – Вэй Усянь качнул головой. От этого комнату так шатнуло, что он чуть не сблевал под ноги. – Послушай. Ты сам в это не веришь. Лань Ванцзи бы никогда не…
И кто там внутри, спросил он Вэнь Нина, проходя мимо вывески “Массажный салон” на первом этаже дома, где опечатанная замками квартира его сестры находилась сразу над квартирой Джерри Су. Козы, куры, малолетки?
Треплются они, ответил Вэнь Нин. Друг с другом.
Самое идиотское место для борделя. Неприметный дом на краю Санпокона, со всех сторон огороженный многоэтажной дорожной развязкой.
Треплются…
– Странно, что им не вскрыли ребра, – криво усмехнулся Вэй Усянь. – Тогда ты бы точно не сомневался, кого в этом обвинять.
Склонив голову к плечу, Цзинь Гуанъяо сделался чем-то неуловимо похож на Сюэ Яна. То ли безуминкой в прищуренном взгляде. То ли позой – одновременно свободной и зажатой. То ли нервно подрагивающим кадыком.
– Неплохо, – медленно проговорил он. – Теперь ты делаешь вид, что готов сменить сторону.
Здесь требовались интонации Тони Суна. Деловитые и равнодушные.
– Я просто предлагаю тебе подумать. Как давно ее убили?
– Перед рассветом, больше суток назад, – сухо отозвался Цзинь Гуанъяо.
– Такое кого угодно выбьет из колеи, – кивнул Вэй Усянь. Чужой тон давался ему все лучше. Азарт провел разделительную линию между телом и досадной пульсирующей болью. – Ты наверняка сам ездил на опознание. Но вряд ли интересовался подробностями. И поэтому больше суток ты понятия не имеешь, где на самом деле сейчас находится Вэнь Цин.
– Неплохо. – Цзинь Гуанъяо скрестил руки на груди – так крепко, будто сам себя удерживал от чего-то. – Ты хочешь убедить меня, что все это время под меня копала семья ее подружки. Но в Лайчикоке Лань Ванцзи застрелил Ло Чжэнхоу. Я ведь потратил немало времени, чтобы накрутить старого дурака. Напомнить ему, кто в восемьдесят шестом превратил его семью в посмешище. Нет. Нет-нет-нет, он бы не полез под пулю, если бы что-то знал… а Вэнь Цин слишком боялась за брата, я же не зря оставил его в живых. Из старых семей остаются Юи… вот кто может рассчитывать на Змея. Но он совсем не умеет притворяться. Он не смог бы убедительно соврать мне в глаза, когда ты только появился. Ладно, и кого еще убедили Юи? Не могли они совсем ни о чем вам не говорить…
Совсем недавно тот же самый человек – лощеный, вальяжный – принимал подношения в Чункинских особняках. Теперь он легко спрыгивал с горя по погибшей матери на лихорадочный поиск врага за спиной, и от этого совсем не пахло желанием мести. Вэй Усянь молчал. Раздражать сейчас Цзинь Гуанъяо было еще менее осмотрительно, чем раньше Алекса. Лишь бы у него побыстрее нашлись дела снаружи.
Подвижное лицо застыло напротив, губы медленно разошлись в хищной улыбке.
– Мне плевать, жива Вэнь Цин или нет. Если она жива, она позвонит сама и будет торговаться за жизнь брата. Даже неплохо, если она жива. Она наебет всех, кто окажется рядом, чтобы выиграть время – и соберет что-то достаточно годное для торга. Она прекрасно знает, что завтра выборы. И знает, что мне нужно. Осталось понять, что мне делать с тобой.
Осталось понять, что в этой камере не так, качнул головой Вэй Усянь. Не затхлый воздух. Не сдирающие кожу железные оковы. Что-то тихонько саднило все это время, натягивало пружину внутри. Он прикрыл глаза, повертел головой. Запрокинул ее. Рассмеялся. Хриплый смех оборвался кашлем, он не устоял на ногах и чуть не вырубился от острой боли в растянутых суставах. Так и висел, беспомощно перебирая ногами, под пристальным задумчивым взглядом.
– Ты все еще можешь побороться за жизнь. – Цзинь Гуанъяо снова подошел, бережно взял за подбородок. Голос сделался таким же ласковым, как в первую встречу. – Мне нужен адрес. Где сейчас Лань Ванцзи?
– Ты еще не понял. Бояться тебе нужно вовсе не Лань Ванцзи. – Шумно выдохнув, Вэй Усянь до крови прикусил щеку. Покатал слюну на языке. Должно быть, выглядело, будто он собирается с мыслями. Цзинь Гуанъяо стоял так близко, что если напрячься, рвануться вперед со всей дури, можно было бы вцепиться ему зубами в кадык. Но сил для такого рывка могло не хватить, к тому же за решеткой светлела бритая голова Чжана. Откачают…
– Ты дал Сюэ Яну насрать охуенную кучу дерьма посреди города. Тебе было поебать, лишь бы он тебе помогал. Ты слил его потом, точно так же, как ты сливаешь всех, с кем тебе становится опасно. Как ты слил собственного тестя. Ты бы так и Джерри Су слил, узнай ты вовремя, что я на него охочусь. А ведь он выпустил себе пулю в голову, чтобы ничего ненароком не рассказать.
Голову мотнуло от хлесткой пощечины. Злость внутри разгоралась, раскормленная беспомощностью и болью. Отзывалась эхом от стен и пола, на которых кто-то предусмотрительно выжег знак “клетки”. Вэй Усянь сам рисовал десятки таких в Неспящем, какое-то время они помогали спать без снов, но со временем выветривались.
– Кто бы ни расставил на тебя ловушку – он прекрасно знает, какой ты живучий беспринципный уебок. Чем туже будет затягиваться петля на твоем горле, тем больше верных союзников ты положишь собственными руками. Даже Сюэ Ян и тот тебя до последнего не сливал, хотя на что был ебанутый извращенец. Обидно, да? – ты никогда не узнаешь, это Сонный помог мне выйти или нет, хоть до смерти меня запытай.
– Посмотрим, – обронил Цзинь Гуанъяо и двинулся к решетке.
Оставалось последнее средство. Самое паскудное, но от этого не менее действенное.
– Я клянусь тебе памятью матери, что не уйду за серый предел, пока ты остаешься шань-чу пионов. – Вэй Усянь поморщился от покалывания на горле. Сплюнул кровью под ноги, не отводя взгляда от застывшей у самой решетки спины. – А теперь можешь убивать меня сколько хочешь. Так будет даже веселее.
Еще несколько секунд Цзинь Гуанъяо не двигался.
Лязгнула решетка. Шаги вскоре затихли за поворотом. Холод тут же напомнил о себе мелкой паскудной дрожью. Чтобы отвлечься, Вэй Усянь еще какое-то время щурился, рассматривая знаки на стенах. Здесь “клетку” скорее всего сделали по всем правилам, с групповым ритуалом. Пленнику со средоточием это закрывало возможность вышибить решетку одним хорошим ударом. Разумная предосторожность, но совершенно неважная в его случае… или нет? Хер его знает, зачем предки пионов выдумали клетку сотни лет назад… Вэй Усянь улыбнулся, представив где-то за спиной шумно крутящийся проектор, пыль в холодном синеватом свете. Прикрыл глаза и начал рисовать перед мысленным взглядом экран…
Лампа в коридоре раздражающе потрескивала на пределе слышимости. Сколько он ни пробовал, поставить ноги так, чтобы можно было расслабиться, не получалось. Для того, чтобы проверить, мешает ли “клетка” видеть сны, неплохо было бы заснуть. С этим намечалась проблема. Еще какое-то время он жонглировал идеями не хуже, чем Джеки Чан телефонными трубками в “Полицейской истории”. Пытался выстроить сон то от неудобной позы, то от оков, то от сырости. Пытался нырять в боль, как в море. Пытался расслышать плеск волн.
Сна не было ни в одном глазу.
Лампа еще раз треснула и погасла насовсем. Что, если именно так, в полной темноте, а вовсе не сокрушительной победой, заканчивался тот рассказ про зрячего неудачника?
– Э мен трайд ту селл ми э коффин тудей, – пробормотал Вэй Усянь. – Энд ай сэд: зэтс зэ ласт синг айн нид.
Странный лающий звук оказался его собственным смехом.

Еще до войны, сразу после памятной драки на фабрике, они чуть не разосрались с Джуниором. Вэй Усянь ввалился на Мясной – злой и довольный, вызвонил Не Хуайсана по дороге. Сказал: бросай все, поезжай домой. Нашлась твоя пропажа. Тот сорвался из Глубин, как несколькими часами раньше оттуда сорвался Вэй Усянь, стоило Лань Ванцзи подойти и негромко сказать: есть наводка от полиции. Можем проверить. Фабрику Лань Ванцзи пришлось покинуть с голыми руками. Когда еще Гусу Лань успеют дорваться до психа через полицию, думал Вэй Усянь, а у него-то все уже было. Только и делов – заставить полумертвую от страха шестерку Не Хуайсана выложить все по порядку.
Разумеется, он хотел отвезти это потом Лань Ванцзи.
Или узнать про самих Ланей что-то полезное для Пристани.
Самым бесполезным оказалось бесконечное нытье о том, как сильно Мэн Яо боялся там за жизнь своей мамы, которую чуть не прикончил Сюэ Ян. Как он был на все готов, лишь бы псих ее не тронул. Как он теперь перед всеми бесконечно виноват.
Джуниор поил Мэн Яо джином, усадил в ванну, отмывал своими руками.
Можно было бы всерьез заподозрить, будто между этими двоими что-то было, не знай Вэй Усянь, что Джуниору по душе совсем другое.
Нет, он делал это специально. Всякий раз перебивая Вэй Усяня, заглушая его вопросы успокаивающим воркованием, Не Хуайсан косился через плечо. Всем своим видом показывая: так нечестно. Допрашивать моего человека, чтобы сливать это Ланям – нечестно. Откалываться от нашей компании, мотаясь с их будущим Мастером Церемоний – нечестно. Мы же три года ржали над островными костюмами. Над рикошетами. Над их вечно надменным видом. Они же все еще недавно были на наших общих посиделках таким же поводом поржать, как понтовый лимузин Цзинь Цзысюаня или сварливая блядь вечно обдолбанного Вэнь Чао.
Ты все испортил, говорил прохладный взгляд Не Хуайсана. В какой-то момент Вэй Усяню захотелось отвести его в сторону и поговорить по душам, но он отлично знал, как глупо все это закончилось бы. Недоумевающий Джуниор. Всхлипываюший за дверью Мэн Яо. Этим они еще тогда были похожи. Каждый до последнего держал самое ценное при себе…

Обострившийся в темноте слух выхватил торопливые шаги еще, кажется, со ступеней. Выматерив потухшую лампу, Чжан с размаху стукнул по ней, теперь даже этот тусклый свет резал глаза. Как будто кроме них было нечему болеть.
Зажмурившись, Вэй Усянь пытался понять, вырубился он или нет. И если да, то какого хера он не пробовал звать Тенцина… это чужая тревога, покачал он головой, в нем самом сейчас столько просто не поместится. Она текла от обоих громил, вбежавших в камеру, один прижался спиной к стене, Чжан – встал вплотную к Вэй Усяню. Оба – навели на него пистолеты.
Не может быть, чтобы одна закоротившая лампа заставила их так обосраться.
– Ни слова, – прошептал Чжан.
По коридору приближались другие люди.
– Приказа меня убивать не было, – ухмыльнулся Вэй Усянь.
Они померялись взглядами какое-то время. Чжан нехорошо прищурился, и дуло опустилось, прижалось к паху.
Это выглядело дохрена убедительно.
У самого угла звук шагов оборвался.
– Тебя наверняка озадачило, что до сих пор все получалось так просто, – сказал Цзинь Гуанъяо. Своим прежним, глянцево-лакированным голосом, в котором без труда читалась мягкая доброжелательная улыбка.
– Где он? – спросил Лань Ванцзи.
Вэй Усянь дернулся. Звякнули цепи. Дуло еще крепче вжалось в пах.
– На прицеле у двоих человек, – совершенно светским тоном сообщил Цзинь Гуанъяо. – Прости мне эту небольшую перестраховку. Но ввиду последних событий очень сложно довериться кому-то на слово. Я тебе обещаю, если ты сдержишь свое – они не причинят вам вреда.
Длинная мучительная пауза. Вэй Усянь крепко сжал зубы. Второй громила по-прежнему целился ему в голову. Хер знает, не передумал ли Цзинь Гуанъяо бояться клятвы, хер знает, сколько времени прошло снаружи, кто кого еще успел перестрелять…
– Разбери, – приказал Цзинь Гуанъяо.
Послышался громкий щелчок. Звон металла о бетон. Движения. Снова щелчок. Снова звон. Снова.
– Остальное можешь оставить на память. Чжан, выйди.
Громила покинул камеру, оставив решетку открытой. Попятился дальше по коридору, выставив перед собой пистолет.
– Здесь клетка! – крикнул Вэй Усянь.
Пару секунд спустя Лань Ванцзи невозмутимо остановился перед решеткой. В правой руке он по-прежнему сжимал рукоятку Бичэня, лишенного дула и, скорее всего, магазина. Несмотря на это, стоило ему оказаться в камере, громила вжался в стену и перевел пистолет на него.
– Чжан, закрой. – Совершенно будничный тон Цзинь Гуанъяо на мгновение заставил заподозрить: что, если все это сон. Вэй Усянь повелся и вообразил взревевшую сигнализацию. Вообразил просевший пол. Вообразил треснувшую, как арбуз, башку мудака, который целился в Лань Ванцзи.
Все это не помогло. Чжан щелкнул решеткой, звякнул связкой ключей. Второй громила впервые оторвал взгляд от Лань Ванцзи и непонимающе покосился в коридор. Оттуда громыхнул выстрел – и громила с головой, залитой кровью, упал на колени, а потом медленно завалился на бок.
Вэй Усянь громко глотнул воздух. Лань Ванцзи сместился, прикрывая его от коридора.
– Не смей, – процедил Вэй Усянь сквозь зубы. Бесполезно дернулся на цепях.
– Тише, – беззвучно ответил Лань Ванцзи.
Сердце сжалось за мгновение до нового выстрела, оковы сдирали кожу с запястий, Вэй Усянь снова рванулся вперёд, ни о чем больше не думая, не смей не смей не смей пульсировало в висках. Прогремел второй выстрел. Через мучительно длинное мгновение в коридоре с шумом осело тело. Похоже, малыш Чжан отправился следом за своим приятелем – помогать обустраивать дорогу на тот свет всем остальным незадачливым помощникам шань-чу Ланьлин Цзинь, уверенным, что их-то точно оставят в живых.
– Вот и славно. – Цзинь Гуанъяо подергал решетку. Наклонился над Чжаном и забрал у того ключи. – Жаль, что не вышло этого избежать. Простите за не самую приятную компанию, но я обещаю вернуться до того, как от них начнет пахнуть… сильнее, чем сейчас.
– Старший брат об этом узнает, – отчеканил Лань Ванцзи. Странным образом от его ледяного тона в камере немного потеплело.
– Конечно, конечно. – Из-за решетки донесся тихий смешок. – Обязательно. Приятного отдыха, господа.

Лань Ванцзи развернулся, только когда шаги затихли.
Пристально глядя в глаза, он приложил палец к губам. А потом неторопливо, словно в запасе у них оставалось примерно полторы вечности, стал ощупывать Вэй Усяня – дюйм за дюймом. От ладоней под мокрую одежду полилось настоящее, живое тепло, от которого боль сперва сделалась неважной, а потом и вовсе утихла. На что ты тратишь силы, мотнул головой Вэй Усянь. Здесь же клетка, тебе неоткуда будет их восполнить. Напряжение отпустило, из-под ресниц на щеку просочилась совершенно лишняя слеза. Будет глупо теперь не выбраться отсюда, когда все настолько прозрачно, сонно подумал он. Лампа согласно мигнула в коридоре и снова погасла, погружая камеру в непроглядную темноту.

Chapter Text

Первая кассета, таймкод 0:42-1:36
"Мне хотелось бы полного взаимопонимания между нами, господин Цзинь".
Говорящий – сухонький пожилой китаец, ничем не примечательный, с залысинами и в очках, в сером пиджаке, который вроде и сшит по мерке, но все равно сидит кособоко.
Это догадка – про цвет пиджака, он мог быть любым, не обязательно серым, просто выглядел таким на черно-белой пленке. Но Сун Лань почему-то не сомневался.
– Квай Чуань, – сказал Сяо, едва тот появился на экране. – Заместитель директора гонконгского бюро Синьхуа.
Сун Лань подумал, что не опознал бы этого человека в толпе, настолько неприметным он был.
– Роберт терпеть его не мог. – Он вспомнил наконец, от кого слышал это имя. – Говорил, в своей должности он насмешка и над политикой, и над журналистикой, и над спецслужбами.
– Да, – кивнул Сяо, не меняясь в лице. – Но похоже, Роберт ошибался.
Судя по ракурсу изображения, камера, снимавшая разговор Квая с шань-чу Ланьлин Цзинь, была спрятана где-то под потолком неуютной, помпезно обставленной гостиной с фальшивым камином, громадными фарфоровыми вазами по углам, двумя кожаными креслами, в которых расположились собеседники. На низком столике между ними теснились блюда с дим-самами, к которым Квай то и дело тянулся, не прерывая разговора.
Женщину в длинном платье, расшитом фениксами, с невозмутимым достоинством подносившую еду и разливавшую чай, Сун Лань узнал – хоть и не сразу:
– Это мать Цзинь Гуанъяо, в борделе ее называли Мадам Мао. Охренеть.
– Что тебя удивляет?
– Не знаю. – Сун Лань задумался. Прищурился, разглядывая картинку на экране видеокамеры. – Все.
"Вам нечего опасаться, господин Цзинь, закон об экстрадиции не коснется ни вас лично, ни тех людей, за которых вы готовы поручиться. Это я вам обещаю".
"Конечно, – кивнул Цзинь Гуанъяо, – конечно. Вы готовы сотрудничать с «патриотически настроенными триадами», как сказал товарищ Дэн Сяопин. Но я опасаюсь, что Британия воспримет вашу попытку протолкнуть этот закон как нарушение принципа «одна страна – две системы». И если так, то любые шаги, которые мы со своей стороны предпримем, чтобы обеспечить вам голоса в законодательном совете, не дадут ничего. Губернатор наложит вето".
"Пекин уже считает дело решенным. Мне нужны эти голоса. – Квай отправил в рот очередной дим-сам, с наслаждением причмокнул сухими тонкими губами. – И я хочу услышать от вас безусловное обещание, что мы их получим".
…Шань-чу Ланьлин Цзинь появился в гостиной первым, до того камера сорок минут снимала пустую комнату. По-хозяйски прошелся по толстому ковру, поправил статуэтку на каминной полке так, чтобы она стояла ровно посередине. Постоял, заложив руки за спину, у окна. Что там было снаружи, камера показать не могла, она была центрирована на креслах. Никакой возможности понять, где происходит разговор. Территория пионов – да, наверняка, но ничего больше Сун Лань об этом месте сказать не мог.
В 0:40 по таймкоду громила в черном костюме зашел предупредить шань-чу о том, что гость прибыл. "Хорошо", – кивнул Цзинь Гуанъяо и направился к креслу. Сел, сложив на коленях руки. Застыл.
Шевельнулся он только через полторы минуты, поднимаясь навстречу Кваю. По тому, как быстро они от приветствий перешли к делу, стало ясно: это далеко не первый разговор.

…"Вы их получите".
"Вот и славно. – Палочки зависли над столиком, выбирая, в какое из блюд им ткнуться теперь. Приняв решение в пользу баоцзы, Квай стремительно обмакнул в соус крохотную булочку, отправил ее в рот, запил чаем. – Знаете, скажу откровенно, я никогда не был высокого мнения о покойном господине Цзе. Но то, что он нас с вами познакомил, безусловно стоит ему зачесть".
– Это значит, Цзинь Гуанъяо сосет у красных уже по меньшей мере три года, – хмыкнул Сун Лань, произведя в уме несложные подсчеты. – Цзе Дахэ сдох в девяносто четвертом.
– Откуда ты знаешь? – Сяо с интересом покосился на него. – Мне казалось, его следы затерялись.
Когда он так говорил, когда он смотрел… Можно было поверить, что все в порядке. Что перед Сун Ланем – Стивен. Прежний Стивен Сяо, который не предлагает называть его китайским именем, не улыбается с блаженным видом человека, у которого впереди все время мира и нет никаких тревог. Этого Стивена не хотелось трясти за плечи, орать ему в лицо: "Да очнись же ты наконец! Я знаю, мы в дерьме по самые уши, я знаю, что тебе больно, я знаю, как трудно принять всё, что с тобой произошло – но я здесь, я с тобой, мы справимся с чем угодно, пока мы вместе… Только не отгораживайся, не смотри сквозь меня, не делай вид, что тебе все равно!" Этот Стивен наконец-то опять казался живым.
Казался…
Лицо вновь разгладилось, взгляд сделался ясным и пустым, устремленным куда-то вдаль.
Мягкий, вот какой он стал. Ненормально, неестественно мягкий, текучий, уходящий от прикосновений. Ничто из того, что делал Сун Лань, что он говорил, Стивена не цепляло, не вызывало отклика. Стивен был рядом – и не был одновременно.
Где угодно, только не с ним.
Сун Лань вытряхнул из пачки сигарету, зло щелкнул зажигалкой, с силой втянул дым. В сотый раз повторил себе: "Так, хватит. Прекрати страдать херней. Он придет в себя, ему просто нужно время – а сейчас у вас есть дела". Это помогло ровно как предыдущие девяносто девять раз… но не то чтобы у Сун Ланя был выбор.
– Он сдох, – повторил Сун Лань и снял камеру с паузы.
Разговор в гостиной потек дальше: Цзинь Гуанъяо тоже был рад тому, что счастливый случай свел его с господином Кваем. Они прекрасно сотрудничали в прошлом и впереди их несомненно ожидало еще более успешное будущее.
"Кстати, о будущем. – Квай его не то чтобы перебил, просто вписался в паузу так умело, что шань-чу не оставалось ничего другого, кроме как замолчать. – Вы совершенно правы, его превосходительство губернатор может стать помехой для принятия закона. И он не самая желанная персона для представителей Пекина, которые прибудут на церемонию Передачи. Им придется пожимать друг другу руки. – Он коротко хохотнул. – Нам стоит подумать, как этого избежать".
"Простите? – переспросил Цзинь Гуанъяо. Ракурс был не настолько удачным, чтобы точно сказать: он искусно изображает недоумение или действительно удивлен. – Вы хотите изменить порядок церемонии?"
"Нет-нет, ну что вы, – задушевно улыбнулся Квай. – Я всего лишь хочу, чтобы губернатор на ней не присутствовал. Если несчастный случай избавит нас от него – согласитесь, всем будет проще. А уж если это произойдет до того, как губернатор успеет наложить вето на закон об экстрадиции… Я даже не знаю. – Он сложил руки на груди, как сухонький, очень довольный собой боддхисаттва. – Я бы назвал это настоящим чудом. Из тех, на какие способны люди… с весьма необычными способностями. А вы?"
Цзинь Гуанъяо потянулся за чашкой, поднес ее к губам, сделал глоток.
"Я бы назвал это очень дорогостоящим чудом". – Его голос звучал так тихо, что звук камеры пришлось выкрутить на максимум.
"Но не невозможным". – Квай подался вперед.
"Не невозможным, нет. Иначе вы не пришли бы ко мне".
– Он знает. – Сун Лань остановил запись. Сжал зубы. Его колотило. – Он знает.
– Ты говоришь сейчас про Квай Чуаня или про шань-чу Ланьлин Цзинь?
– Цзинь Гуанъяо знает, что Квай знает правду о триадах. Я говорю о них обоих.
– Да.
– Они убили Роберта.
– Да.
В лице Стивена не дрогнул ни единый мускул. Безмятежный взгляд прозрачных глаз опять терялся вдалеке, на губах играла улыбка. Пальцы поглаживали экран видеокамеры бережно, будто лаская.
– Таймкод час тридцать шесть, – сказал он. – Ничего интересного на этой кассете, видимо, уже не будет. Я сделаю кофе. Тебе два сахара, как обычно?

Вторая кассета, таймкод 1:15-1:58
Цзинь Гуанъяо, вновь появившийся первым, выглядел более нервным, чем в прошлый раз, но едва ли Квай это заметил: к его приходу шань-чу успел вернуть себе неторопливую плавность движений и речи, уверенный ласковый взгляд.
Обстановка в гостиной не поменялась, только блюда с закусками были другие и плотно задернуты шторы на окнах. Тот же самый пиджак на Квае – ну, или у него, как и у Дэниела Чана, имелся целый шкаф, набитый серыми дубликатами.
"Эфедрин, господин Цзинь? – В этот раз переход к содержательной части беседы произошел еще стремительнее, они едва успели пожать друг другу руки и усесться, как Цзинь Гуанъяо заговорил о делах. Квай в ответ неодобрительно дернул губами. – Мне казалось, мы заранее согласовали стоимость ваших услуг, и туда не входили поставки сырья для производства наркотиков. Гонконг славится своим умением жестко вести бизнес, однако уверены ли вы, что сейчас то самое время, когда стоит выкручивать мне руки?"
Он доволен оплатой, с непрошибаемой любезностью заверил шань-чу, но не сомневается, что господин Квай – точно так же, как и он сам, – рассчитывает на сотрудничество и после Передачи. Эфедрин послужит гарантией. Господин Квай не может этого не понимать.
"Ах да. У вас же в триаде выборы. – Интонация, с какой Квай произнес последнее слово, была неподражаемо брезгливой. – И надо покупать голоса. Однако закупки эфедрина на материке – я надеюсь, вы отдаете себе в этом отчет, – не входят в мою компетенцию".
"Это не останавливало Цзе Дахэ".
"Как я уже говорил, я не одобряю многое из того, что себе позволял мой предшественник".
На этот раз Квай сделал очень долгую паузу, перебирая закуски. Цзинь Гуанъяо терпеливо ждал.
– Эфедрин у шань-чу обломился, когда накрылась больница. – К своему кофе Сун Лань так и не притронулся. Во рту стоял дерьмовый привкус от сигарет. – Знаешь… – Он раздраженно потер переносицу. Глаза саднило от дыма, давно пора было как следует проветрить квартиру. И он только сейчас осознал, что за все это время Стивен ни разу не выгнал его курить на балкон. – Это странно. Одно дело просто знать, что вокруг дерьмо, что продаются все, кому есть что продать, что все копают под всех. Но когда такое, – он постучал по камере пальцем, – видишь своими глазами… Тянет блевать. Тебя – нет?
Сяо поднялся с места, прошел к окну и открыл его нараспашку. Комнату наполнил приглушенный шум машин, перебранка клаксонов, далекие голоса улиц. Застоявшаяся дымная тишина впитывала звуки, как губка.
Возвращаясь, Сяо зашел к дивану с другой стороны, коснулся щеки Сун Ланя – так же чутко и бережно, как до этого гладил экран.
– Как по-твоему, зачем Сюэ Ян приготовил эти кассеты? Судя по карточке, это был подарок Цзиню, если тот выиграет выборы?
– Не если – когда, – поправил Сун Лань, отстраняясь от его руки. – Тут нет вариантов.
Сяо кивнул, принимая поправку.
– Когда. В любом случае, это шантаж. Или я чего-то не понимаю?
Сун Лань усмехнулся.
– Есть один момент, который меня смущает. – Он кивнул в сторону коробки с бантом. – Кассеты – это исходники. Ты не отдаешь оригинал, когда кого-то шантажируешь, весь смысл шантажа в том, чтобы показать: у меня есть на тебя кое-что, чувак, но настоящие записи лежат в надежном месте. Ты копируешь все важное на обычную видеокассету и вручаешь ее.
– Сюэ Яну не было нужды доказывать Цзиню, что эти записи – не подделка. Тот не может не помнить, о чем они говорили с Кваем. Тогда зачем это все?
Сун Лань задумчиво прикусил губу. Сяо по-прежнему стоял над ним, в полушаге, больше не прикасался, но и не думал возвращаться на место. Воздух между ними казался теплым, плотным, живым. Этим воздухом было почти невозможно дышать.
– Сядь, – сказал ему Сун Лань. – Посмотрим дальше, может, что-то поймем.

"Мы не хотим волнений в городе из-за закона".
Цзинь Гуанъяо все же продавил свой эфедрин, Квай, очевидно, был не в восторге. В его голосе звучали брюзгливые нотки, и в том, как он теперь сидел, упираясь локтями в колени, ощущалось раздраженное напряжение, которое он даже не пытался скрывать.
"Разумеется, – согласно кивнул шань-чу. – Беспорядки никому не нужны. Вы уверены, что они могут начаться?"
"Мы отслеживаем настроения в студенческой среде. После пекинских… событий на площади, – он не сказал “Тяньаньмэнь”, как будто для него само название было запретным, – у нас нет сомнений, что это необходимо. Ваш университет неприятно гудит".
"Что могут сделать какие-то студенты?" – усмехнулся Цзинь Гуанъяо.
"Мы не хотим проверять. – Квай не утратил брюзгливости, но сделался куда более властным. Оказывается, он умел говорить и так. – Задействуйте банды с севера, у вас же там есть контакты. Пусть припугнут этот молодняк. У студентов поубавится желания бузить, когда они увидят, что им это дорого обойдется. – Он помолчал, барабаня сухими паучьими пальцами по колену. – И если уж у нас зашла речь про север… Когда на Новых Территориях наконец наступит порядок? Там продолжают умирать и пропадать наши люди. Мы с вами говорим об этом уже не первый год".
То, что глава Ланьлин Цзинь проглотил как должное и этот недовольный тон, и требования Квая, говорило о многом. Возможно, он рассчитывал отыграться позднее. Возможно, считал, что затягивает Квая в ловушку, становясь ему все более необходимым. Но на самом деле он просасывал. Это выглядело позорной потерей лица.
– Ты морщишься, – задумчиво заметил Сяо, который до этого вроде и не смотрел в сторону Сун Ланя. Чуткий, до рези в сердце чуткий, каким был всегда, – так, будто для тебя это что-то личное. Почему?
И задавал все те же идиотски неуместные вопросы.
– Не личное, – буркнул Сун Лань, упираясь взглядом в экран. – Просто мерзко. Цзинь Гуанъяо тот еще гандон, но тут он не просто сам прогибается перед красными. Он всю триаду скопом макает в грязь.
– Это давно уже не твоя семья, Тони.
– Плевать. Это мой Гонконг.

Третья кассета, таймкод 0:28-0:41
…"У нас осталось два дня до голосования по второму чтению. Я хочу услышать от вас одно, господин Цзинь: закон будет принят?"
Оба выглядели хуже некуда. Застывший в своем кресле, как замороженный, Цзинь Гуанъяо, который перед этим мерил гостиную торопливыми шагами, то хватался за телефон, то прятал его в карман. Квай Чуань, ворвавшийся к нему, весь взмыленный, раздраженный, в темных очках, криво сидящих на хрящеватом носу…
"Разве у вас до сих пор были причины сомневаться во мне, господин Квай?"
"Когда я смотрю из окон Синьхуа на толпу, которая там собралась? Когда я пробираюсь через соседние здания, как какой-то подпольщик, – Квай почти выплюнул это слово, – чтобы выехать с Острова и встретиться с вами? Мы договаривались, что все пройдет тихо. Я бы назвал это провалом, господин Цзинь".
"Вы получите свой закон".

– Голосование сегодня, – сказал Сун Лань. Собственный голос показался ему чужим. – Что мы делаем?
Он по-прежнему обращался к Сяо как к единственному человеку, который мог решать такие вещи, который что-то в них понимал. Сун Ланя пугала его собственная, никуда не девшаяся готовность признать за Сяо право отвечать за них обоих.
– Закон будет принят. – Сяо повел плечами. – Если ты об этом.
– А ты, блядь, о чем?
Кулаки сжались, Сун Лань заставил себя расслабить руки. Так не годилось, это было лишнее. Совсем лишнее. Он поднялся, подавляя желание грохнуть камеру об пол.
Все тем же спокойным тоном, как будто он ничего не заметил, как будто ему все было до лампочки, Сяо сказал:
– Я подумал.
– И что?
– Я буду говорить с Брайаном Ланем. У тебя есть выход на него или мне просто поехать в Облачные Глубины?
Охуеть, чуть было не сказал на это Сун Лань, у меня дежавю. Теперь ты ткнешь ему в физиономию видеокамеру вместо "минольты"?
Он обернулся к Сяо. У того было невозмутимое, серьезное лицо, на котором улыбка смотрелась наклеенной. Сун Лань успел возненавидеть эту улыбку.
– Я позвоню, – сказал он, доставая мобильник. – Посмотрим.

Добраться до небоскреба Гусу Лань оказалось сложнее, чем они предполагали. В какой-то момент подумалось, что машину придется бросить и дальше идти пешком: улицы были густо запружены людьми. Дети в колясках, улыбающиеся мамаши, зонтики от солнца, цветы, воздушные шары и британские флаги – насколько хватало глаз. Еще пару дней назад в новостях, когда Сун Лань на это смотрел, демонстранты выглядели ощетинившимися повстанцами, нервными, отчаянными и готовыми на все. Сейчас это была праздничная, уверенная в своей победе толпа. Люди смеялись. Повсюду были расставлены колонки, из которых неслась музыка. Еще немного, подумал Сун Лань, и тут начнется бразильский карнавал.
– Чему они так радуются? – процедил он, напряженно всматриваясь в то, что творилось впереди. Копы пытались расчистить проезд для "скорой", застрявшей на соседнем перекрестке. Сун Лань рассчитывал проскочить, когда толпа колыхнется в стороны.
– Тому, что их много. Тому, что они вместе. Это… – Сяо задумался, не сводя взгляда с толпы, – красиво. Хотя и сильно затрудняет нам путь.
– Они же ни черта не добьются.
– Они этого не знают.
Что-то опять было в его голосе… Сун Лань повернулся к нему.
– Тебе похуй, что будет, да? Стивен, блядь… Роберта убили за этот сраный закон! Единственного человека, который мог что-то изменить. А они тут собрались, довольные, как на праздник. И ни хера они не получат. Два часа – и эти суки в законодательном совете проголосуют, как нужно красным. Полтора месяца – и отсюда в Китай начнут вывозить неудобных людей. Тебе похуй?
Сяо моргнул. Глаза, прозрачные, как талая вода, затуманились на миг, потом потеплели.
– Я не знаю. – Он помолчал, шевельнул губами, точно пробуя на вкус какие-то слова – и оставляя их несказанными. Кивнул на дорогу. – Смотри, там можно проехать. Только постарайся не превышать скорость: ты рискуешь сбить игрушечный грузовик.
Он шутил, – осознал Сун Лань, выворачивая руль и втискиваясь в узкую щель в толпе, которая вот-вот грозила сомкнуться.
Ебаный сукин сын.

Им почти не пришлось ждать. Охранник показал Сун Ланю, где припарковать машину в подземном гараже небоскреба, потом проводил к лифту. Другой охранник – или не охранник, а секретарь? они все были одинаково вышколенные, безликие и наверняка стреляли одинаково хорошо, так что какая, по сути разница, – встретил их на тридцать пятом этаже, провел в приемную, указал на диван у стены.
– Господин Лань сейчас вас примет. Присядьте. Кофе?
Почему-то Сун Лань был уверен, что здесь окажется Лань Ванцзи. Но нет.
– Один просто черный, – сказал Сяо, державший в руках алую коробку с золотым бантом. – И один – с двумя кусочками сахара. Благодарю.
Кофе им внесли уже в кабинет.

– Я отдам эти кассеты на проверку. Надеюсь, вы не будете возражать.
Это были первые слова, прозвучавшие от Лань Сичэня, когда они закончили просмотр. То, что было вначале, Сун Лань тоже не назвал бы содержательным разговором: короткое приветствие, после которого Сяо сказал: "Три кассеты, суммарное время – сто десять минут" и назвал тип видеокамеры. Никто не сомневался, что такая в Глубинах найдется.
Ее даже подключили к телевизору. Сун Лань расслабился в своем кресле и прикрыл глаза, позволяя голосам с экрана течь сквозь себя.
В какой-то момент почти задремал.
– Ты знаешь, что они настоящие, – сказал Сяо.
– Я знаю, что ты в это веришь, – в тон ему ответил Лань Сичэнь и вызвал секретаря через интерком.
По нему нельзя было заметить ровным счетом ничего: что он чувствовал по поводу увиденного, о чем думал. Разве что… слишком резким выглядел жест, которым Хозяин Горы вскинул руку, чтобы бросить взгляд на часы, когда секретарь с коротким поклоном унес кассеты.
– Я вас оставлю ненадолго, господа. Сюда принесут еще кофе. – Лань Сичэнь вышел, не дожидаясь ответа.

Глубины плеснули силой через десять минут. Не ощутить этого было невозможно. Дрожь прошла по всему телу, от напора ци загудели меридианы. Вибрировал, кажется, даже пол, глухим стоном ему вторили стекла.
– Что он делает? – Сун Лань сглотнул, косясь на дверь, за которой скрылся Хозяин Горы. – Какого хера?
Сяо, откинувшийся на спинку кресла, выглядел совершенно расслабленным. Мог ли он ничего не заметить?
– Все хорошо. – Он поднялся бесшумно, перетек на подлокотник к Сун Ланю, положил руку ему на плечо. Меньше всего Сяо, кажется, заботило сейчас, что кто-то может войти, их увидеть. Ладонь, прохладная и узкая, уперлась в сустав, пальцы тронули ключицу. – Мне давно этого хотелось.
– Чего? – спросил Сун Лань. Ему осточертело сдерживаться, беречь чужие чувства. Сяо сам сказал, что он не стеклянный… так что – какого хера?! – Облапать меня в кабинете Лань Сичэня?
Тихий смешок щекотнул кожу: Сяо склонился над ним совсем близко.
– Нет. Просто потрогать. Ты настоящий. Такой живой.
– Блядь, Стивен! Прекрати вести себя как ебаный вампир, восставший из гроба.
Он слишком поздно понял, что сказал. Когда осознал – застыл, сжав зубы. Вот же чертов мудак.
Но Сяо смеялся, вжимаясь губами ему в макушку.
– Ты не представляешь…
Сзади вежливо, очень вежливо кашлянули.
– Мы как раз о тебе говорили, Брайан. – Сяо поднялся с подлокотника. Рука задержалась на плече Сун Ланя еще на пару секунд, все такая же расслабленная, прохладная. – Что ты сделал сейчас? Мне показалось – или здание действительно шатнуло?
– Я отменил голосование, – ровным тоном отозвался Лань Сичэнь. – Силы Глубин достаточно, чтобы выбить проводку в зале, где должны были принимать закон об экстрадиции. Если они не сократили перерыв и не собрались раньше, чем планировали, – я успел.
– И сколько это выиграет времени?
– Пара дней у нас есть. Электрики не станут торопиться.
Хозяин Горы… Сун Лань покосился на громадное окно кабинета, за которым расстилался, теряясь в сероватой дымке, Гонконг. Вот, значит, как это работает на самом деле.
– Ты думаешь, баланс сил получится изменить?
– Посмотрим. – Лань Сичэнь едва уловимо поморщился.
Это означало "нет", с непонятно откуда взявшейся уверенностью осознал Сун Лань.
– Вас снесут первыми, – проговорил он с негромкой усталостью обреченного. – После Передачи. Квай знает про триады. Когда красные придут, они возьмутся не за лотосов, не за пионов. Гораздо проще начать с Облачных Глубин.
– Посмотрим, – тем же отстраненным, почти враждебным тоном повторил Лань Сичэнь. Он по-прежнему не сводил взгляда с Сяо. – Так зачем ты мне принес эти кассеты? Чего ты от меня теперь ждешь?
– Того, что будет правильно. – Сяо двинулся навстречу Лань Сичэню, и они застыли посреди кабинета, в паре шагов друг от друга.
– Ты не меняешься, – сказал Лань Сичэнь. Глаза – единственное, что казалось живым на его лице, – смотрели не мигая, с холодным прищуром.
– Это хорошо. Значит, мы по-прежнему сможем понять друг друга.
Сяо стоял к Сун Ланю спиной, но тот ощущал его улыбку кожей, всеми волосками, вздыбившимися на теле. Отпечаток чужой руки по-прежнему прожигал кожу.
– Нам есть что понимать?
– Я надеюсь. – Сяо обошел Лань Сичэня кругом, прошелся вдоль стены, остановился у гравюры с пиком Виктории и джонками, заполнившими гавань. – Хозяин Горы, я пришел просить у тебя справедливости.
– Ты пришел… просить?
Сраная фантасмагория. Сун Лань прикрыл глаза. Стивен Сяо, глава отдела антитриад, британец до мозга костей, друг покойного губернатора – Стивен Сяо не мог, не должен был произносить таких слов.
– Да. Просить. – Сяо отвернулся наконец от картины и опять смотрел на Лань Сичэня в упор. – Роберт Дуглас-Хьюм мертв. Его убийца…
– Тоже мертв, насколько мне известно.
– Ты считаешь, Квай Чуань не заслуживает пули?
Молчание. Они стояли друг напротив друга, мерялись взглядами. Тому, как надо держать удар, у Хозяина Горы можно было поучиться, – отстраненно подумал Сун Лань. Он смотрел эти кассеты с нами вместе. Он видел. Это… блядь, это его ручной Цзинь, его дрессированная обезьянка.
– Ты готов нажать спусковой крючок, Стивен Сяо?
– Да. – Сяо склонил голову к плечу, улыбка по-прежнему никуда не делась. – Но я хочу, чтобы ты стоял рядом со мной.
– Ты с ума сошел! – вырвалось у Сун Ланя помимо воли.
Двое повернулись к нему совершенно синхронно, с одинаковым недоумением на лицах. Он на миг ощутил себя посторонним.
Это кольнуло острее, чем Сун Лань мог вытерпеть.
– Вы охренели оба, если говорите об этом всерьез.
На лицо Сяо набежала тень, как будто волна прошла, серая и тревожная, на мгновение исказив черты. Губы дрогнули.
– Так будет правильно, Тони.
Лань Сичэнь вздернул бровь:
– Ты знаешь, что правильно, а что нет?
– Я знаю, – Сяо протянул руку, словно для того, чтобы его коснуться, и Сун Лань снова дернулся – от идиотской неуместной ревности, которой не должно было быть. Однако прикосновения не случилось. Рука зависла в воздухе, потом медленно опустилась, – что твоей Горе осталось недолго. Думаю, ты тоже это знаешь. Но Квай должен умереть.
– Не сегодня, – сказал Лань Сичэнь. – Я должен убедиться, что пленки, которые вы принесли, настоящие. Кстати, раз уж мы описали круг и вернулись к ним… – Он легким шагом прошел через весь кабинет, к небольшому шкафчику сбоку от письменного стола. За дверцей темного стекла обнаружился бар. Не спрашивая, Лань Сичэнь разлил коньяк по бокалам и приглашающе кивнул: угощайтесь. Разносить выпивку гостям собственноручно он, разумеется, не стал. – Вы считаете, что эти пленки приготовил Сюэ Ян?
Он потрясающе умело брал себя в руки. Трещина раскалывает землю у тебя под ногами – а ты перешагиваешь ее с таким видом, будто там ничего нет, и смотришь вперед… Только сейчас Сун Лань начал понимать, чем этот человек так завораживал Сяо все эти годы. За что с такой глухой яростью тот ненавидел Ланя во времена триадной войны.
Он не успел подняться за своей выпивкой: Сяо взял два бокала, один принес Сун Ланю. Сел обратно в свое кресло.
– Я надеюсь, тут можно курить?
Лань Сичэнь кивнул на пепельницу, стоявшую на столе.
– Как говорят британцы, будьте моими гостями.
– С удовольствием, – кивнул Сяо. – Я давно хотел посмотреть на этот дом изнутри.
– Экскурсию?
Сколько в этом было иронии, Сун Лань не знал. Предложение Лань Сичэня звучало предельно серьезно.
Сяо покачал головой.
– Я не думаю, что здесь есть место интереснее этого кабинета.
Лань Сичэнь повел плечами под идеально скроенным пиджаком. Он уселся за стол, теперь их разделяло добрых футов десять, но ощущение было такое, будто они с Сяо так и не разошлись, продолжали стоять, сцепившись взглядами, друг напротив друга.
– Ты так и не ответил на мой вопрос о пленках. Или твой уход от ответа и есть ответ?
Сяо покачал головой.
– Я не думаю, что это Сюэ Ян. Во всем, что я о нем помню, много злобы, боли, желания выкручивать людей наизнанку. То, что заставляло его создавать композиции из мертвецов на Чаукун-тоу, никуда не делось, скорее усилилось, ему нравилось вытворять то же самое с живыми людьми…
Он говорил об этом совершенно спокойно. Так, точно он сам не был центральной фигурой в одной из этих "композиций", точно его самого Сюэ Ян не вывернул внутренностями наружу, не довел до самоубийства… Еще немного, подумал Сун Лань, и в голосе Сяо зазвучит сочувствие.
Как он мог?
– Я говорил с Сюэ Яном во время войны, уже когда он был в клинике, – кивнул Лань Сичэнь. Помедлил и продолжил, не глядя на Сяо: – Вопрос с ним стоило решить еще тогда. Это избавило бы нас всех от некоторого количества проблем.
– …Но пленки – не в его стиле, – закончил Сяо. – Почти, но нет.
– И у нас остается резонный вопрос: кто за этим стоит? – Лань Сичэнь едва заметно усмехнулся. – Как удачно, что в моем кабинете сидят полицейские. Я бы с интересом выслушал ваши версии. У вас их не может не быть.
Сейчас – в первый раз за все время – его внимание разделилось поровну между Сяо и Сун Ланем, он смотрел на них с одинаково бесстрастным любопытством. И ждал.
Нет.
Сун Лань отставил в сторону свой коньяк. Медленно, отслеживая как движется его рука, чтобы донышко бокала не стукнуло о журнальный столик.
Нет, это не то, о чем он хотел говорить. Не здесь. Не сейчас.
– Твои люди проверят кассеты. Ты решишь, где и когда мы с тобой убьем Квая. – Сяо поднялся на ноги с невозмутимой улыбкой. – После этого я отвечу на любые твои вопросы.
– Ты? – Лань Сичэнь поднял бровь.
– Конечно. – Сяо повернулся к Сун Ланю. – Пойдем. Здесь мы закончили.
Они покинули кабинет Хозяина Горы, не прощаясь.

– Что это было?
Сун Лань молчал, пока они выезжали из гаража, молчал, проезжая полицейские посты, расставленные по всем перекресткам Коннот-роуд... Сяо тоже не проронил ни слова, погруженный в собственные мысли. Глаза были закрыты, дыхание ровное. Возможно, он просто спал. На выезде из туннеля на Хончон-роуд Сун Лань наконец не выдержал: еще немного, и от тишины в салоне машины у него лопнули бы виски.
– Я думаю, – не открывая глаза, отозвался Сяо, словно все это время только и ждал, когда Сун Лань с ним заговорит, – Лань Сичэнь увидел вилку возможностей и попытался упереть нас в нее. Я… его обманул.
Голос Сяо звучал почти виновато. Сун Лань попытался убедить себя, что ему на это по-прежнему положить.
– Обманул?
– Он хочет знать, кто стоит за всем, что происходит в Гонконге с момента, как здесь появился Вэй Усянь. – Сяо повел плечами. – Баошань – самый вероятный противник. Атака ведется целенаправленно на Гусу Лань, как ему это видится. От него откалывают пионов. Его ослабляют со всех сторон…
– Ты говорил про вилку.
Сяо вслепую протянул руку и кончиками пальцев коснулся губ Сун Ланя.
– Это ты говорил. Всем своим видом показывал: ты знаешь, кто стоит за этим на самом деле.
Пальцы гладили его рот. Сун Лань с трудом удерживался, чтобы не… Он сам не знал, чего хочет. Поцеловать эти пальцы, отстраниться? Сказать Сяо, чтобы тот прекратил? Сказать ему, что если он не перестанет так делать, Сун Лань завалит его прямо в тачке – и плевать, кто их увидит среди бела дня?
– Я настолько очевиден? – Пересохший язык шевельнулся с трудом. Он так и не решил ничего. Сяо по-прежнему его трогал.
– Для меня да. Не знаю, как для Лань Сичэня. – Сяо улыбался, спокойный, как застывшая вода. – Поэтому я сорвался. Теперь он будет думать, что это все-таки Баошань… по крайней мере, какое-то время.
– Ты хочешь… – Сун Лань осекся. Хотел ли этого разговора он сам? Был ли он готов объяснять Сяо то, что до него дошло, когда он перерывал квартиру Сюэ Яна?
– Хочу, – сказал Сяо, который, кажется, понял совсем не то.
Сун Ланя тряхнуло. Он едва не выпустил руль. Такси в соседнем ряду в последний момент успело вильнуть, уходя от столкновения, и разразилось истошными гудками.
– Ты…
– Но, боюсь, не сейчас. – Сяо наконец убрал руку и открыл глаза, выпрямил спину, оглядываясь по сторонам с таким видом, будто ему жизненно важно было оценить, где они сейчас находятся. – Я думаю, у тебя разрядился телефон. Человек по имени Тенцин не смог до тебя дозвониться, он пришел сказать мне об этом, когда я заснул… У него что-то срочное, насколько я понимаю, и касается Вэй Усяня. – Сяо потер подбородок, как делал всегда, когда его беспокоило что-то важное. – Если я буду работать твоим секретарем, нам придется обсудить условия найма. Я, по крайней мере, претендую на постель и завтрак.
– Я тебя убью, – пообещал Сун Лань, совершенно точно имея это в виду.

Chapter Text

С невозмутимостью Лань Ванцзи мог потягаться только изощренный садизм. Всякий раз, когда требовалось переброситься парой слов, они начинали беззвучным шепотом, сомкнувшись висками, а секунд через пять он принимался громко, аритмично стучать дулом “рюгера” о бетон. Или решетку. Или оборванный кусок цепи. Глаза от этого шума сразу лезли из орбит, он разрезал мозг на части, беспрепятственно проходя от уха до уха, оставалось утешаться тем, что кому-то сверху, кто может их слышать, если где-то между камнями впаян микрофон, сейчас приходится хуже.
– Не трать силы, – повторил Вэй Усянь. – Даже ты не пробьешь клетку.
– Это всего лишь замкнутое поле. У него должно быть слабое место.
Упрямство Лань Ванцзи превышала только его целеустремленность.
Что ему ни говори, он продолжал пробовать на прочность разные участки стены. Бил по самим знакам. Прислушивался. Бил рядом. Прислушивался. Бил напротив. Он как будто заранее поделил себя на несколько сотен патронов, смирился с их конечным количеством и начал расходовать, не скупясь. Иногда под ботинками хлюпала кровь трупа, с которым они делили камеру. Лань Ванцзи это ничуть не смущало. Раньше он был гораздо брезгливее, покачал головой Вэй Усянь. Теперь – если бы делу помогло доломать раскроенный пулей череп мертвеца, он, кажется, сделал бы это голыми руками.
Каждый размеренный удар будил внутри готовность поверить, что сейчас все получится. Ну хорошо, не сейчас, а сейчас. Ну хорошо, вот сейчас – точно…
– Не трать силы, – не понижая голоса, в который раз повторил Вэй Усянь, прижимаясь виском к холодной решетке. На каждом из прутьев снаружи кто-то не поленился выжечь отдельный знак. И еще один знак – на стене в коридоре. Идеальный герметичный мешок.
Слово, которое ни в коем случае не следовало произносить вслух: безнадежно. Вэй Усянь ненавидел его от рождения. С каждым новым ударом по стене оно занимало все больше места в камере. Съедало воздух. Липким потом стекало по спине. Медным привкусом пропитывало губы.
Лань Ванцзи опустился рядом. Прошептал:
– Мы договаривались.
– Мы собирались поговорить примерно пол твоего средоточия назад, – отозвался Вэй Усянь и предусмотрительно отодвинулся от решетки. По ней тут же прокатился оглушительный металлический звон.
– Ты видишь мое средоточие?
Я вижу твое средоточие. Я видел знаки на прутьях раньше, чем мы их нащупали. Я вижу каждый твой удар. Я вижу, насколько они, читай по губам, Б-Е-З-Н-А… Вэй Усянь шумно втянул воздух сквозь сжатые до скрежета зубы.
– Точно так же, как ты видишь источники ци, – тихо ответил он. – Как по-твоему, Лань Чжань, ты полуполный или полупустой?
– Попробуй уснуть, – отозвался тот.
Безупречно вежливое иносказание для: “заткнись и сходи нахуй”.

Все началось с того, что Лань Ванцзи сказал: у нас мало времени.
Цзинь Гуанъяо прямо сейчас планирует, как уничтожить нас, не включая в схему лишних свидетелей. Скорее всего, машина с нашими телами взорвется где-нибудь на севере.
Любой другой на его месте сказал бы “обсос”, или “ублюдок”, или “говноед”. Но Лань Ванцзи умудрялся произносить имя шань-чу пионов с такой интонацией, что любые оскорбления после этого казались беззубыми.
Кто-нибудь знает, где ты, осторожно спросил Вэй Усянь? Тебя будут искать?
Размеренные удары дула по решетке были единственным ответом.
Потом Лань Ванцзи поднялся и снова сцепился с клеткой в неравном, заведомо проигранном бою. Наверное, не стоило шептать, как только боль перестала занимать каждый квадратный дюйм сознания: Мэн Яо раскололся. Я знаю, где доказательства. Ебучий бордель в Санпоконе на самом деле не был борделем. Для чего целому шань-чу Ланьлин Цзинь могло понадобиться держать свою мать, самого доверенного человека во всем городе, в таком невзрачном месте? Она могла бы жить в пентхаусе Золотого Феникса. Она могла бы командовать всеми блядями Коулуна.
Он встречался там с красными, без колебаний ответил Лань Ванцзи.
И превратился в ходячий таран.

Возможно, это просто был синдром отличника. Что-то в тоне, с которым он отрешенно произносил “у нас под носом, по меньшей мере три года…”, скрывалось невыносимо унизительное, отдающее всеми их прежними спорами. “У нас под носом” по умолчанию исключало недобитые остатки Мясного, исключало пионов, исключало новых лотосов, собравших себя на пепелище из чего осталось. Лань Ванцзи мог сколько угодно раз обособиться от семьи, но семейного снобизма это никак не отменяло. Лани заманили британцев в Гонконг, чтобы прикрыться их флотом от маньчжуров, Лани вертели британцев на хую, Лани отгрохали целый ипподром и начали в безопасных условиях демонстрировать триады посторонним. Не просто скачки, а целый зоопарк подпольных ставок. Не самые цивилизованные люди, конечно, но если вам что-то надо – обращайтесь, мы за вас договоримся, мы же безупречно говорим на обоих языках. Лани помнили свою историю лучше всех. Лани использовали преступность, но никогда не преступали внутреннего закона. Лани исправно учили чэнъюи на старокитайском в перерывах между латынью или наоборот…
Словом, пока один размеренно просаживал средоточие на клетку, другой за неимением выпивки и косяка накачивался бодрой, душевной злостью. Не то чтобы Вэй Усянь не понимал, к чему это рано или поздно приведет. Но у каждого были свои способы справляться с запрещенным словом на букву “б”.

Взрыв наступил тихо и страшно. Без предупреждения Лань Ванцзи развернулся к решетке и одним ударом ногой, с разворота, въебал в неё все, что у него оставалось. От пламенного потока ци перехватило дыхание, зазвенело в ушах.
– Я не смогу, – сказал он. Сперва показалось, что шепотом, как обычно. Но как тогда Вэй Усянь слышал ровный, безжизненный голос через полкамеры?
Лань Ванцзи медленно подошёл к решетке, подергал ее, пощупал замочную скважину. Снова подергал. Замер, уперевшись лбом в прутья. Вся сила бесследно впиталась в невидимую стену клетки. Интересно, куда она на самом деле уходила. Возможно, где-то там, за гранью, вышвырнуло благотворительный обед. Вэй Усянь рассуждал об этом вслух какое-то время. Раньше Лань Ванцзи нередко цепляли его завирательные идеи. Заставляли спорить, иногда наоборот, развивать мысль. Выкручивать ее под самым непредсказуемым углом, подвешивать на цитатах из древних текстов. Но по собственной воле он и на полшага не отходил от намеченной кем-то чужим дороги, это бесило и заводило попеременно.
Неповоротливое, ватное тело с трудом шевелилось. Морщась, Вэй Усянь уцепился за решетку и уперся в пол другой рукой, осторожно встал сперва на одно колено, потом поднялся. Что бы ни сделал с ним раньше Лань Ванцзи, это надежно отрезало боль. Она то и дело пыталась прорваться, но совершенно безуспешно, как электрический ток, не способный больше зажечь лампу в коридоре. Как все еще не мертвый, иногда царапающий пол Чжан. Он не издал ни звука с тех пор, как свалился на пол, просто иногда шевелился. Возможно, пытался ползти следом за хозяином. Вэй Усянь вообще решил бы, что его пришли доедать крысы, не чувствуй он оттуда слабого тока жизненной силы. Близкой – и недосягаемой одновременно. Ебаная решетка.
Не обращая внимания на лишние звуки, Лань Ванцзи простукивал прутья. Прислушивался. Снова простукивал. Этим действиям, в отличие от прежних ударов по стенам, немного не хватало четкости. Еще он дышал иначе. Как-то глуше, что ли. Удивительно, насколько много начинаешь замечать в кромешной темноте.
Вэй Усянь шагнул вперед и какое-то время молча стоял за спиной, сжимая и разжимая кулак в такт чужому стуку.
– Лань Чжань… – Он закинул руку через дернувшееся плечо, наполовину сдерживая, наполовину обнимая. Зарылся носом в растрепанные волосы на затылке, на мгновение скрываясь от вони дешевого одеколона, смешанного с кровью. – Давай посидим, а.
– Сегодня у них голосование, – сказал Лань Ванцзи. Такой же обманчиво спокойный, как море на отливе. Как туман за серым пределом.
Во второй половине дня, добавил он. В районе шести.
То есть, возможно, прямо сейчас.
– У пионов? – непонимающе переспросил Вэй Усянь.
– В законодательном совете.
Второе чтение, которому старший брат не помешает, потому что до последнего будет уверен, что все под контролем у Цзинь Гуанъяо.
Оказывается, убедившись, что “Сессна” взлетела, этот великолепный отморозок собирался ехать в центр города и собственноручно срывать их политический сходняк.
– Ты хочешь ворваться в зал заседаний со всем, что осталось от Бичэня? – оживился Вэй Усянь. – Я в деле.
Он был готов смириться с тем, что камеру приходится делить с трупом. Но с трупом и Лань Сичэнем становилось как-то тесновато. В бетонный мешок довольно херово помещались сверкающий “ягуар”, небоскреб и тонна скрытого смысла.
– Я не смогу, – повторил Лань Ванцзи.
И почти без замаха грохнул рукояткой пистолета о решетку с таким остервенением, что та задрожала, почти взвыла.
– Объясни, – потребовал Вэй Усянь и потянул его на пол всем своим весом. – Почему вы все так паритесь об этом законе? Законом больше, законом меньше. Какая разница? С какого места нам становится не похуй?
Лань Ванцзи больше не стучал о решетку, когда говорил, и это был совсем дурной знак. Сначала они надавят на Глубины, сказал он. Сделают вид, что это поле для компромисса. Потом присмотрятся. Потом наложат арест. Вероятно, семья узнает об этом заранее. И у них не останется другого выбора, кроме как уезжать. В Британию или Австралию, где достаточно деловых контактов и есть активы. То, чего все ждали от семьи еще в начале восьмидесятых. Есть Тайвань, но это глупая полумера. Его китайцы захватят, как только мир позволит им переварить Гонконг и Макао. В любом случае, на новой земле, к которой никто не готовился, придется еще сильнее ужиматься. Решать, кто уедет, а кто будет прикрывать тылы до последнего. Окончательно отказываться от заметного использования ци в публичных местах. То же самое будет и с остальными, которые усвоят урок, преподанный на примере Гусу Лань. Кто-то вроде Не Хуайсана окончательно переберется в Калифорнию, он и так постоянно туда мотается. Кто-то вроде Цзян Ваньиня окончательно сольется с людьми.
– Ты говоришь “люди”, как будто они другой вид, – улыбнулся Вэй Усянь.
– Они другой вид, – без тени шутки в голосе отозвался Лань Ванцзи. – Они истребят нас так же, как мы в свое время почти истребили лис.
– Не они. – Вэй Усянь сполз пониже, устроил голову у него на коленях. На мгновение крепко зажмурился. Не то чтобы что-то изменилось. Вокруг по-прежнему была кромешная темнота. Лань Ванцзи по-прежнему не шевелился. – Не они, Лань Чжань. Мы сами отлично справляемся. Вечно тянемся быть такими, какими нас хотят видеть.
Тихо-тихо, на самом пределе слышимости, поднывали ребра. Сердце колотило в них, будто тоже обзавелось недоразобранным пистолетом и не знало, как еще его применить. Собственный голос доносился откуда-то со стороны. Вэй Усянь говорил о помаде, об алом коктейльном платье, которое, может, и не мамино вовсе было, а просто похожее, откуда в подсобке Большого дома взяться маминому платью, о распускающейся с годами уверенности, что мерять его… что? Недопустимо? Низко? Недостойно? Уебищно? Хуже только потерять средоточие, за него нужно цепляться до последнего, его ни в коем случае нельзя отпускать, иначе… что? Кто он теперь без средоточия, кому нужны его красивые сны?
– Бред, – оборвал Лань Ванцзи. Накрыл ладонью его плечо. – Ты уничтожил тварь в Лайчикоке.
Вэй Усянь коснулся его руки, медленно, как четки, перебрал мозолистые костяшки пальцев.
– Хороший вопрос, Лань Чжань. Где заканчивается человек и начинается яогуай. Смерть – понятие, знаешь ли, растяжимое. Я несколько месяцев ничем не отличался от О’Малли, пока не выбрался из-за грани на Лантау. Вся разница между нами в том, что мне удалось сохранить оболочку… хотя и в этом я, если честно, до конца не уверен. Сохранил я ее или нарастил обратно на голой уверенности, что она должна быть, и все еще живом средоточии.
– Какая разница, – сказал Лань Ванцзи.
Вэй Усянь беззвучно рассмеялся.
– Об этом я тебе и говорю. Нет никакой разницы между мной, тобой и очкариком Сэнди, который до сих пор торчит где-то там под Синьхуа. Все мы совершенно одинаково, пока прячемся, делаем себя меньше. Съеживаемся. Свыкаемся с этим. Позволяем незаметно отъедать от себя кусок за куском. Сами заливаем цементный раствор, сами в него погружаемся. Какая нахер разница, приняли они против нас закон или нет. Там хватит народа на улице, чтобы вынести к ебене матери их законодательный совет, раз это такой хуевый закон. Все же обожают говорить, что рулят этим городом, кого ни возьми – вас, пионов... Так что, западло каждому, кто чем-то по-настоящему рулит, встать и сказать, что мы не собираемся завтра просыпаться в китайском концлагере?
– Это самоубийство, – отозвался Лань Ванцзи. – Китайцы не позволят сорвать торжественную Передачу. Они уже избавились от губернатора. Дальше они будут давить на исполнительного секретаря, на посольство в Пекине, на Форин-офис – вынуждая британцев самих наводить порядок. Если британцы откажутся, они пригрозят ввести войска. Тем временем на улицы выйдут такие же обычные люди, как те, кто сейчас собрался в центре Острова, – но с красными флагами. Полиции не хватит на то, чтобы сдерживать драки, появятся жертвы, людей придется разнимать, в ход пойдет тяжелое вооружение.
Он говорил настолько ровно, будто читал газету… или сам неоднократно думал об этом раньше.
– А вы зачем? – хмыкнул Вэй Усянь. – А мы все зачем?
– Предлагаешь ударить по границе, где китайцы соберут войска, огнем из Глубин или думаешь, лотосы как-то смогут подвести туда тайфун, не нанеся ущерба Гонконгу?
– Почему нет?
– Телекамеры тебя не смущают?
– Наоборот. – Вэй Усянь похлопал ладонью по его руке, приподнялся на локте в тщетной попытке разглядеть выражение глаз. – Пусть все видят. Ваши британцы, американцы, кто там еще, австралийцы? Пусть решают, хотят ли они отдавать это Китаю. Или, я не знаю. Пусть создадут эту, как ее… заповедную зону в Гонконге.
– Заповедную зону наркотрафика, бандитизма и вымогательства, – уточнил Лань Ванцзи. По крайней мере, от него больше не веяло ледяной, пронзительной обреченностью.
– Нет, что сразу трафик? Ты снова мыслишь рамками, Лань Чжань. А за рамки надо выйти. Люди, которым десятилетиями помогают решать вопросы. Людям, которые приходят за амулетами, советами, защитой. Людям, которые на нас почти молятся. Им просто надо сказать, где мы стоим. По-твоему, они не пойдут за нами?
– Я не стал бы гордиться тем, что отправил на смерть сотни, если не тысячи людей.
– А в чем смысл жить иначе? Если это наша земля, на ней надо стоять до последнего. Когда Цзян Чэн остался с малолетней необученой шоблой против всего, что на них бросили Вэни, – он что, не мог свалить на Тайвань? Море везде одинаковое. Возил бы туда, потом приноровился бы возить в Макао. Если все дело в том, чтобы возить…
– Я не уверен, что он помнит, в чем дело, – тихо сказал Лань Ванцзи. – Кроме того, чтобы возить. И иногда выбираться на сафари со своей ручной охотничьей лисой.
– Не надо так. Тенцин тот еще уебок, но он нам здорово помог. Мы достали Сяо, прикинь. Он проснулся.
– Хорошо. Теперь хотя бы от антитриад мы не ждем удара в спину.
Вэй Усянь потянул руку вверх, коснулся прохладной скулы. Тишины нельзя было допускать, все внутри сразу норовило затаить дыхание, прислушаться: не звучат ли шаги, не хлопнула ли дверь над лестницей.
– Ты ни от кого больше не ждешь удара в спину. Твою спину теперь прикрываю я. Слушай, Лань Чжань, серьезно. Что, если каждый – ты, Цзян Чэн… я не знаю, кто там остался живой из вменяемых пионов… да даже Не Хуайсан. Если каждый в какой-то момент задумывался: а ну как развернуться и врезать от души. Как врезали Неспящему. Взять и перестать себя экономить, как будто мы всерьез собрались доживать до глубокой старости… но потом каждый оглядывался по сторонам и говорил себе: такое не делается в одиночку. Даже я, полный беспредельщик на всю голову, это понимаю. А кто еще пойдет на такое? Да никто и никогда. Если остальные и согласятся – только затем, чтобы прокинуть по-крупному, когда запахнет жареным.
– Даже если на это подпишутся все, кто стоит за Договором… – Лань Ванцзи помолчал, как будто впервые по-настоящему взвешивал эту возможность. – Даже если гражданские волнения удастся подавить. Даже если мы общими усилиями какое-то время сможем удерживать войска… китайцы просто перекроют подачу продовольствия. И выведут в море флот, чтобы перекрыть нам порты.
– Это херня, Лань Чжань. Что бы они ни направили к нам по воде, если лотосы в деле по-крупному, все их корабли – консервные банки, которыми можно играть в морской бой. Нас этому учили. Сразу после того, как намертво вбили в голову, почему этим никогда больше нельзя пользоваться. А что касается еды… ее гораздо проще доставать снаружи, чем умеренно чистый кокаин, поверь мне. Скажи еще, китайцы ебанут по нам ядерной бомбой. Пусть рискнут. Возможно, у нас нихуя не получится. Возможно, она упадет куда-то еще. Мы никогда не узнаем, пока не попробуем.
– Мы не выживем, если попробуем.
Вэй Усянь нащупал глубокую, напряженную морщину между бровями и принялся медленно, бережно ее разглаживать.
– А оно нам надо, выживать вместо того, чтобы жить, Лань Чжань? Скажи мне честно, мы собирались выжить за гранью, когда оставались тормозить О’Малли? Одно из двух, либо ты неверно оцениваешь штуку, которая сюда прет всем весом, либо она будет похуже, чем он. И если я хоть что-то знаю про людей – так это одно: они пойдут за тобой до конца, пока считают, что ты им единственная защита. Но досиди до того, когда поджимать начнут тебя, – они не станут вписываться. Никто не вписался за Глубины. Никто не вписался за Пристань.
– Мясник хотел. Оба раза. Они оба его остановили. Мой отец и Цзян Фэнмянь.
– Таких больше не делают, – проговорил Вэй Усянь. – За это его и положили.

Время в темноте бежало совсем иначе. То тревожно замирало, вытягивалось каждой секундой, то остервенело срывалось с тормозов. Там, снаружи, с равной вероятностью прошло два, три, четыре часа. Каждый из них помнил об этом, каждый сидел так, будто никакого “снаружи” не существует. Лань Ванцзи снова уложил его к себе на колени и мерно перебирал волосы. Вэй Усянь терся затылком о мягкие шерстяные брюки, сглатывал все чаще, трепался о том, насколько паскудная штука “меньшее зло”. Оно породило О’Малли, оно породило Цзинь Гуанъяо, оно выстроило Неспящий, и лотосы тут постарались ровно так же, как Лани. Забавная получалась закономерность, чем больше и сильнее были люди, которые выбирали меньшее зло, тем больше дерьма оно в итоге всем приносило.
– Я не могу представить тебя с помадой, – совершенно невпопад ответил на это Лань Ванцзи. – Я хочу посмотреть.
Щеки загорелись, будто их изрядно пропитали бензином прежде, чем поднести зажигалку к короткой дорожке на бетонном полу.
– Теперь я вряд ли влезу в ее платье, даже если на квартире у Сяо что-то осталось, – хрипло сказал Вэй Усянь. Его скрутило одновременно желанием и отчаянным сожалением, что попробовать это им скорее всего не светит. Из клетки не было выхода. Он раскрывался настолько откровенно именно потому, что из клетки не было выхода и было прикольно воображать, как будто он есть. Чтобы не задумываться, что ждет их обоих за гранью.
– Тебе просто нужно что-то без рукавов, – сообщил Лань Ванцзи.
– Разобраться с Мэн Яо и платье без рукавов, – хохотнул Вэй Усянь. – Отличные планы на вечер. Но в “Мандарин” я с тобой в нем не поеду.
– Жаль, там неплохая винная карта.
Его страшно хотелось поцеловать и выпутать из рубашки, так, чтобы пуговицы разлетелись во все стороны, утонули в крови. С ним ни в коем случае нельзя было так поступать. Здесь было слишком грязно для Лань Ванцзи. Здесь было гораздо чище, чем в месте, где он окажется за гранью, упорото не желающий отказываться от своих целей. Даже тибетцы нихера не смогли уйти, хотя больше всего на свете этого хотели. Именно потому, что хотели.
Вэй Усянь до крови прикусил губу.
– Слушай, Лань Чжань… а ты хоть примерно представляешь, куда нас привезли?
– Джордан-стрит шестьдесят пять, – без малейшей паузы отозвался тот, – хотя вероятно, сейчас мы под соседним зданием. Они оба были выкуплены еще Цзинь Гуаншанем, насколько я знаю.
– Джордан-стрит шестьдесят пять, – ошалело повторил Вэй Усянь. – Откуда ты знаешь адрес?!
По дороге в аэропорт, спокойно пояснил Лань Ванцзи, он сбросил с хвоста внедорожник, но по-прежнему был уверен, что кто-то незаметный остался висеть сзади. Поэтому он свернул на ближайшую заправку, остановился там и стал ждать звонка от Алекса. Когда разумное время ожидания вышло, он позвонил Алексу. Потом он еще раз позвонил Алексу.
– Его уже нет, – сказал Лань Ванцзи. Вроде как утвердительно, но с отчетливой тенью вопроса.
– Его уже нет, – севшим голосом повторил Вэй Усянь. Требовалось немедленно что-то добавить. Что-то, что уведет разговор так далеко отсюда, как только возможно.
– Как вас перехватили? – спросил Лань Ванцзи.
Как ему можно было на это ответить? Давай промотаем, неважно, какая разница, так ты уверен в адресе или нет, это наш первый реальный шанс выйти отсюда, мы как идиоты сидим на нем несколько часов, мы уже даже ебаное платье успели на меня примерить… все это было одинаково лживым. Каждая секунда молчания давала ответ за него. Время – подлая штука, когда рядом сидит человек с абсолютным слухом.
– Ясно, – сказал Лань Ванцзи, как провел черту. – Это моя вина.
– Ты… – Вэй Усянь шумно выдохнул. Спорить с ним, снова с треском захлопнувшим створки, было совершенно безнадежно. – Ты так и не досказал, откуда здесь взялся.
У заправки притормозил “роллс-ройс”, продолжил Лань Ванцзи. Оттуда вышел незнакомый седой водитель в черной рубашке. Подошел к родстеру, постучал в окно. Сказал: вас заждались, мистер Лань. Еще немного, и с вашим приятелем начнут говорить без вас. Позвольте свой телефон, будьте так любезны.
В словах водителя не было ни капли лжи. Поэтому Лань Ванцзи протянул телефон, оставил в машине ключи, опустился на заднее сиденье лимузина и позволил довезти себя до Джордан-стрит.
Сами знаете, что дальше, сказал водитель, остановившись.
Высадил его и уехал.
– И что дальше? – уточнил Вэй Усянь.
– Дальше я позвонил в дверь и сказал открывшему, что у него есть три минуты, чтобы привести ко мне Цзинь Гуанъяо, иначе я открою огонь на поражение.
Шань-чу Ланьлин Цзинь появился за десять секунд до конца отведенного срока. И с нежной шакальей улыбкой сказал, что поднимать такой шум было совершенно не обязательно, но ночная охота действительно увенчалась успехом.
– Он тебя здесь не ждал… – Вэй Усянь уперся ладонью в бетон, медленно сел.
– Он прислал за мной машину. Разумеется, он меня ждал.
– Джордан-стрит шестьдесят пять… или соседний дом. Ты помнишь, как он выглядит?
– Зеленый, тоже трехэтажный.
Вэй Усянь запустил руки в волосы, остервенело потер виски. Клетка ничего не пускала наружу, но позволяла делать что угодно внутри. Клетка не давала видеть снов, по меньшей мере ему. И, возможно, Вэнь Нину, если его и правда до сих пор держали где-то неподалеку. Клетка позволяла делать что угодно внутри.
– У меня есть идея, Лань Чжань, – медленно проговорил он. – Она дикая, она совершенно не обязательно сработает.
– Как сухогруз с продовольствием? – донеслось из-за спины.
– Как полтора сухогруза, – хмыкнул Вэй Усянь. – Ты сможешь… поделиться со мной силой? Я хуевая лиса и не умею брать сам иначе, чем… все целиком. А мне нужно совсем немного.
– Ты выйдешь, если возьмешь все целиком? – отстраненно спросил Лань Ванцзи.
– Кто тогда купит мне платье без рукавов?
На солнечное сплетение легла ладонь, стало сперва тепло, а потом немного щекотно. По каналам потекла чистая, солнечная сила.
– Хватит, – попросил он. – Серьезно, хватит. Иначе это начинает отвлекать.
– Неправда.
– Еще не начинает, но вот-вот начнет. Хватит, Лань Чжань.
Полтора сухогруза, вот что было неправдой. Про себя он оценивал это в три-четыре сухогруза, не меньше. Но наколка на бедре, расколотая яичная скорлупа, которую он набил себе в ту же ночь, когда набивал змею, свернувшуюся на пальце Цзян Чэна, по-прежнему была жива и охотно впитывала силу.
Осталось только заставить ее пульсировать. Длинным. Коротким. Коротким. Коротким. Длинным… Отстукивать по ней детский, выдуманный во время бесконечных игр на Чаукун-тоу код. Возможно, рано или поздно он поплатится за этой головой, улыбнулся Вэй Усянь. Но где-то там на Лантау – если он все рассчитал правильно – единственный доступный сейчас, идеально настроенный на его частоту приемник пульсировал знак за знаком: “Передай Тони Суну, место для облавы – подвал под зеленым домом рядом с Джордан-стрит 65. Я его жду”.
– Что ты делаешь? – спросил Лань Ванцзи.
Вэй Усянь улыбнулся.
Как-то раз они с Цзян Чэном лежали на песке, голова к голове. Смотрели на полную луну. Днем Одноглазый рассказал, что она вечно повернута к земле одной стороной. Воображение немедленно дорисовало там, с другой стороны, лунных лотосов. Которые посмеивались, глядя в лунные бинокли на высадившихся американцев. Гоняли тайфуны по лунным морям. Переправляли трафик с Меркурия на Сатурн.
По щекам зачем-то бежали тихие, совершенно лишние слезы.
– Ссорюсь с ним окончательно. Но иначе он приедет сюда сам. И что будет, если он опоздает?

Chapter Text

– Кажется, я придумал, – сказал Сун Лань.
Он не отрывал взгляда от просвета между домами, в который наблюдал за происходящим на Джордан-стрит. Рука вслепую потянулась к бардачку за сигаретами, но прежде чем он успел нащупать там пачку, Сяо вручил ее, уже открытую. Это было таким прежним, таким привычным, что Сун Лань сперва даже не осознал, что произошло, успел еще машинально ткнуть пальцем в прикуриватель, и лишь потом обожгло, подступило к горлу: они с Сяо. В машине. Как раньше, опять вдвоем.
Даже когда они ехали в Глубины, это не было настолько невыносимо остро.
Он тряхнул головой, чтобы прийти в себя.
– Нам нужно как-то отвлечь этих мудаков, которые там тусуются…
Три тачки, припаркованные у дома Цзинь Гуанъяо, Сун Лань насчитал, когда они проехали по Джордан-стрит, прежде чем свернуть в проулок и найти удобное место для слежки. Пионы прогуливались вдоль ограды, курили, о чем-то вяло базарили, трое играли в карты прямо на капоте джипа. Человек десять в общей сложности – и это только те, кого он видел. Кто-то наверняка торчал в доме. Кто-то еще – на задах.
Соседний с домом шань-чу зеленый трехэтажный особнячок с заколоченными окнами, явно ждущий сноса, отлично просматривался отовсюду, подобраться туда под носом у всей этой кодлы было невозможно, Сун Лань отмел этот вариант сразу.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – спросил Сяо. – Вызывать сюда антитриады – не лучший вариант. Нам понадобится ордер, это займет время. И даже когда мы вломимся в дом, есть риск, что мы не доберемся до Вэй Усяня вовремя.
– Да положат они его, как только увидят копов. Нет, у меня другая идея.
Сяо выжидающе молчал.
Он был очень спокойный – с момента, как Сун Лань позвонил Тенцину, а потом, убрав телефон, пересказал Сяо всё, что Цзян Ваньинь передал через своего человека.
Ночная охота пионов увенчалась успехом. Что именно у них там произошло, каким образом Вэй Усянь угодил на Джордан-стрит – Змей либо не знал, либо не счел нужным говорить. Тенцин звучал встревоженно, когда пересказывал все, что знал про особняк и подвалы, но было очевидно, что никакой другой помощи лотосы первыми предлагать не намерены.
Что ответит Змей, если напрямую об этом попросить, Сун Лань проверять не стал. Втравливать Юньмэн Цзян в прямую стычку с пионами он не собирался. Решил, что сперва они с Сяо осмотрятся на месте, а там будет видно.
Потом у него вызрел план.
– Короче, так. Отвлечь их проще всего на тебя. Нормально?
Сяо задумчиво посмотрел через лобовое стекло.
– Почему бы и нет. Мне интересно посмотреть вживую на Цзинь Гуанъяо.
Вживую… Сейчас не время было спрашивать, почему он попросил у Лань Сичэня только голову Квая. Но рано или поздно Сун Лань хотел бы услышать ответ.
– Отлично. – Он хлопнул ладонью по колену. – Смысл в том, чтобы ты не просто пришел, постучался в дверь и попросил, чтобы тебя пустили к шань-чу. Это нам ничего не даст, улица на такое не среагирует. Нет, ты должен подъехать с помпой и шумом.
– Предлагаешь вызвать оркестр?
– Лучше. – Сун Лань ухмыльнулся. Если его задумка сработает, это будет не просто оркестр, а ебаный цирк. – На разговор к шань-чу тебя привезет мой дядюшка. Ты позвонишь ему – я дам сейчас номер, – и забьешь стрелку. Они, конечно, охренеют, с чего ты решил выйти на Цзинь Гуанъяо именно так. У них будет столько вариантов ответа, что мало не покажется. Ты можешь говорить про ночную охоту, которая беспокоит копов: на улицах дохрена машин с вооруженными людьми, одного этого достаточно, чтобы антитриады захотели вежливо намекнуть пионам о возможных последствиях. Если покажется мало, докинь про Лайчикок... Неважно, что ты будешь говорить. Важно, что Яо Фэнсянь тебя привезет сюда. Я знаю старого мудака, он одной тачкой не ограничится, у тебя будет эскорт на пол-улицы. А дальше они сцепятся языками с местными, все будут гадать, какого хера ты приперся… Мне этого хватит, чтобы пройти.
Сяо выслушал его молча. Кивнул. Потом посмотрел на Сун Ланя этим новым своим нечитаемым взглядом, светлым, как утренняя роса.
– Твой дядя. Глава одной из семей Ланьлин Цзинь.
Ну да, блядь. Об этом он почему-то забыл упомянуть, когда пошел служить в полицию. Сун Лань раздавил в пепельнице сигарету, мрачно уставился перед собой.
– Мой дядя. И что?
– Тебя что-то тревожит. Вот здесь. – Сяо коснулся лба Сун Ланя, задержал пальцы на пару секунд, убрал руку, только когда тот сердито мотнул головой. – Когда ты назвал его имя. Ты так хмуришься, когда не хочешь говорить о чем-то, что тебя беспокоит.
Сун Лань раздраженно вздохнул. Сяо опять сказал совсем не то, чего он от него ожидал. Плохо это или хорошо, он понятия не имел, это выбивало из колеи всякий раз заново, заставляло терять почву под ногами. Какого черта?
– Дядюшка ни разу не позвонил мне за эти дни. У них же там, блядь, ночная охота! Он ни разу не спросил, где может прятаться Вэй Усянь – не для того, чтобы его ловить, ясное дело, – а чтобы не оказаться ненароком там, где начнется стрельба. Это же дядюшка Яо. – Он не знал, поймет ли его Сяо. Для него то, о чем он говорил, было ясно, как белый день, но как объяснить кому-то другому, почему это вызывало у него глухое, мутное беспокойство…
Сяо кивнул.
– Да, это странно. Ты прав. У тебя есть объяснение? Или ты хочешь, чтобы я попробовал понять, пока буду говорить с ним наедине, до Цзинь Гуанъяо?
Прежний Сяо сказал бы "выяснить". "Разобраться".
Прежний Сяо никогда бы такого не предложил.
– Если сможешь. – Он не был уверен, что сумел удержать голос ровным. Но Сяо улыбнулся с таким видом, будто ничего другого не ждал.
– Дай мне его телефон.

Сун Лань отвез Сяо в Хоманьтинь, высадил за два квартала от места, где Яо Фэнсянь должен был его встретить, а сам вернулся в Яматей и занял прежнюю точку для наблюдения. По его прикидкам, у него было не меньше часа. Самое время подготовиться к походу в подземелье.
Тенцин подробно описал подвалы, как он их запомнил – длину коридоров, направления, развилки, пустовавшие камеры рядом с той, где держали Вэнь Нина. Он понятия не имел, разумеется, куда могли засунуть Вэй Усяня, но Сун Лань сказал, что с этим уж как-нибудь разберется.
"Я не видел там, внизу, такого места, где охранники могли бы сидеть подолгу – знаешь, комнаты с телевизором или чего-то вроде. Нас Цзинь Гуанъяо вообще водил туда сам. Так что вряд ли в подвале много народу. Пара человек у двери камеры, я бы сказал, и все. Шань-чу мало кому доверяет".
Сейчас, размышляя об этом уже чуть спокойнее, чем когда он выслушивал Тенцина по телефону, Сун Лань подумал, что тот и правда старался быть полезным, насколько мог. В обход Змея? Черт его знает. Лотосы – это всегда было сложно. Лотосы и Вэй Усянь… сложнее еще примерно раз в двадцать.
Ему нужен будет амулет, чтобы пробить себе путь в подвал, когда он проберется в зеленый особняк: Сун Лань не сомневался, что если там и был какой-то люк, его давно и надежно замуровали. Еще один амулет – для ограды. Парочку – а еще лучше штук пять, про запас, – чтобы разобраться с охраной.
Удачно, что он сгрузил в багажник все свои запасы шелковой бумаги, кисти и тушь перед тем, как ехать на Чаукун-тоу. Удачно, что за эти годы он натренировался рисовать в любых условиях, при любом освещении, даже на ощупь в полной темноте. Отец пришел бы в ужас, если бы увидел…
Или наоборот, как знать.
Методично растирая палочку туши в каменной чашке, используя кровь, натекшую с надреза на запястье, вместо воды, смачивая кисть и выводя одну черту за другой, он думал ни о чем – и обо всем сразу. У него ушли годы на то, чтобы осознать, насколько это состояние на самом деле ему нравится. Первые годы в тюрьме, когда он только взялся за каллиграфию, Сун Ланя вело вперед упрямство, злость на весь мир и на себя самого, желание сосредоточиться хоть на чем-то кроме тупого звериного выживания. Пустоту он воспринимал как неизбежность, погружался в нее как в черную воду, умирал для всего внешнего – и начинал рисовать.
Любить эту пустоту он научился много позже, уже на Бондари-роуд. Из нее рождались лучшие его амулеты. Она говорила с ним – не говоря ничего.

Он закончил как раз вовремя, на Джордан-стрит вплыли три черных внедорожника дядюшки Яо, остановились, перегородив всю улицу. К ним подошли вразвалочку охранники шань-чу. Не нужно было стоять рядом, чтобы представить себе дальнейший разговор – ленивую перебранку, в которой все поочередно поигрывали мышцами и позвякивали яйцами, чтобы указать другому на его место в пищевой цепочке… У пионов по-другому не бывало, тут либо ты плюешь в того, кто ниже, либо плюют в тебя.
Кто-то из местных наконец соизволил двинуться к дому, чтобы спросить, примет ли шань-чу гостей. Головорезы из машин, припаркованных дальше по улице, заинтересовались столпотворением у ворот и начали подтягиваться туда… Пора, сказал себе Сун Лань.

Он зашел на Джордан-стрит со стороны особняка, чтобы не светиться перед домом Цзинь Гуанъяо. Забор вокруг был неприятный, это он отметил сразу – плотно состыкованные, обшитые металлом деревянные щиты восьми футов в высоту, не считая колючей проволоки, растянутой по верху. Преодолеть его незамеченным ни единого шанса Сун Лань не видел – но в дальнем конце забора имелись решетчатые ворота, замкнутые на толстую цепь с навесным замком.
В него он и вложился – по максимуму, использовав сразу два амулета с запасом ци воды, чтобы наверняка. Мгновенно проржавевшая дужка поддалась, вышла из паза с негромким скрежетом. Сун Лань толкнул створку ворот и, пригнувшись, проскользнул в щель. Аккуратно вернул замок на место.
Получилось не идеально, но в темноте на ржавчину едва ли кто-то обратит внимание, сказал он себе и двинулся дальше, к заколоченному дому.
Тут уже надо было думать о другом: как обойти сигнализацию. Сун Лань не верил, что полуразвалившийся особняк, вплотную примыкавший к дому, где жил шань-чу Ланьлин Цзинь, могли оставить в таком виде по небрежности, просто потому что за все эти годы ни у кого не дошли до него руки. Он прекрасно знал, сколько в этом районе стоит земля под застройку. А значит, особняк могли использовать для хранения чего-то ценного или как путь отхода на случай нападения… в любом случае, от незваных гостей тут не могли не подстраховаться.
Приникнув к стене в самом глухом полумраке, куда не доставал свет уличных фонарей, Сун Лань прижал к каменной кладке ладонь с амулетом, позволявшим чувствовать течение ци. И усмехнулся, осознав, что не ошибся.
Весь дом был окружен чем-то вроде сети. Любое нарушение тончайших потоков энергии, пронизывавших стены, должно было вызывать реакцию – он понятия не имел, какую именно, и не собирался проверять.
Сун Лань поднял взгляд выше. Окна второго этажа, забитые фанерой, манили к себе, словно подсказывая: давай сюда, тут безопасно. И даже водосточная труба имелась – не ржавая, довольно крепкая на вид… Но за эти три года Сун Лань сам ставил достаточно таких охранных систем, чтобы его можно было обмануть. Верх наверняка был укреплен точно так же надежно, если не лучше. Но работать там будет куда неудобнее, не стоит даже пытаться.
Наполнив легкие воздухом, он перестал дышать, сосредоточился. Осторожно, по ниточке, начал пропускать чужую сеть сквозь себя, чтобы понять, как она устроена. Ему нужно было сделаться частью этой системы, вторым ее контуром, крохотной лишней ячейкой…
…отодрать доски, скрывавшие подвальное окно…
…пролезть внутрь – и вернуть сети целостность точно так же бережно, неощутимо, как он ее нарушил. Живая ячейка добавилась, встроилась, а потом выпала незамеченной. Ничего не было. Вам показалось. Ровным счетом ничего…
Сун Лань оказался в темном подвале. Здесь было сыро, пахло плесенью и кошачьей мочой. Свет с улицы почти не проникал сквозь узкие щели, и он рискнул включить фонарик на телефоне, чтобы подсветить себе путь.
Опустился на четвереньки, пробираясь вперед медленно, шаг за шагом. Где-то под этим подвалом должно было начаться нужное ему подземелье.
Отыскать его оказалось несложно: ци текла по-разному в воздухе и в камне, и если бетонный фундамент ощущался стылой неподвижностью, то подземный коридор, по контрасту, жил и дышал сквозняками, влагой, плесенью на камнях, а главное – там были провода.
По металлу Сун Лань и сориентировался. Отыскал проход, ведущий вниз.
Здесь ему пришлось повозиться: на крышке люка стояла отдельная сигнализация – уже не каллиграфическая, самая что ни на есть обычная. Но это было куда неприятнее: Сун Лань без особого труда прощупал, как и куда она идет, но отключить ее безошибочно, с одной попытки, так, чтобы сигнал не пошел на пульт, он не мог.
Петли и замок стального люка трогать было категорически нельзя.
Чертыхаясь сквозь зубы, что не предусмотрел такого варианта, он вгасил четыре амулета, которые берег для охраны, в то, чтобы проплавить крышку посередине. Пятый ушел на то, чтобы рассредоточить ци огня раньше, чем волна жара доберется до проводки.
Как он будет теперь разбираться с охраной внизу – об этом лучше было не думать.
Сун Лань спустился в нижний подвал.

Ни один амулет, нарисованный чужой рукой, не давал такой силы, как тот, который ты создавал под себя, куда вкладывал свою ци, замыкал на собственное средоточие. И не потому – тут Сун Лань не строил особых иллюзий, – что он был выдающимся каллиграфом. Конечно, нет. Отец умел и знал куда больше. Но с его амулетами Сун Лань не мог и десятой доли того, на что оказался способен, когда начал рисовать сам.
Понимают ли это другие пионы? Старые мастера? Он не знал, и задать эти вопросы было некому: с Сун Ланем никто не стал бы говорить в Ланьлин Цзинь.
Наверняка Сун Лань знал лишь одно: в тот миг, когда бумага или шелк, исчерченные тушью, наполнялись для него живой, гудящей силой, он чувствовал себя по-настоящему живым.

…Он так увлекся своими мыслями, что едва не споткнулся о труп.
Луч фонарика выхватил из темноты мощный бритый затылок, шею с татуировкой, черное пятно запекшейся крови на майке.
Пулевое отверстие. Кто-то пристрелил этого кабана. Неужели Вэй Усянь успел спасти себя сам?
Тихий свист донесся из камеры. Сун Лань замер, прижавшись к стене.
– Тони, ты дохрена бесшумный спецназ, – донеслось из-за решетки. – Мы тут уже ставки десять раз сделали.
– Твой букмекер тебя надул, – беззлобно огрызнулся он. И осекся. "Мы"? Шагнул к двери, заглядывая внутрь, рассмотрел в темноте вторую фигуру. – Ого! Извини за букмекера, я в курсе, что Лани на ипподроме не зарабатывают.
– Ты можешь снять "клетку"? – без лишних предисловий спросил Лань Ванцзи.
Вот от кого не стоило ждать сюрпризов. Сразу к делу, никаких ненужных прелюдий. Сун Лань ухмыльнулся.
– Сейчас узнаем. Никогда не пробовал, если честно. Не получится – будем ждать, пока вы похудеете настолько, чтобы просочиться через решетку.
Он провел руками по стене и поморщился от отвратительного ощущения – внутри все помертвело, стоило зайти в зону действия ограждающего амулета.
Надо было найти замыкающий знак. У любой “клетки” он имелся, иногда не один, и разбить ее было невозможно, не уничтожив узловой амулет.
Вэй Усянь, кажется, что-то сказал. Сун Лань не ответил, полностью сосредоточившись на своих ощущениях…
Ничего на решетке камеры. Но это и не удивительно: “клетку” должны были ставить шире, иначе пленник мог протянуть руку через прутья и воздействовать на них с внешней стороны.
Ничего на стене.
Да где же этот сучий ключ?
Он опустился на колени, пошарил по полу. Глухо. Но пыль на каменных плитах навела его на мысль.
Отступив от камеры на пару шагов, Сун Лань пустил слабую волну огня, поджигая мелкий мусор. Огненные искорки взлетели в воздух, заплясали и тут же погасли, очерчивая границы “клетки” – ту область, куда ци Сун Ланя пройти не могла.
Вот по этой линии и нужно было искать.
Сун Лань направил луч света на потолок. Да, точно, вот и ключ – рисунок в две ладони размером, полускрытый толстыми черными проводами.
Он прикинул, как туда дотянуться. Черт, слишком высоко… Бить огнем напрямую было рискованно: стоит задеть проводку, в доме поднимется тревога.
Сун Лань прищурился, глядя на тонкую паутину трещин, испещрявших бетонный потолок…
Амулетов у него больше не было, но ему не впервой было рисовать собственной кровью.
Ци воды пошла вверх, заполняя все пустоты, все крохотные каверны в бетоне.
Ци огня пошла вниз, Сун Лань вобрал ее в себя, охлаждая воду до максимума.
Лед расширял трещины. Послышался негромкий хруст.
Куски цемента, на которых был начертан ключ, посыпались вниз.
– Прикольно, – донеслось от Вэй Усяня так легко, с веселым интересом, как будто они с Лань Ванцзи не просидели несколько часов в ожидании, пока Цзинь Гуанъяо решит их судьбу. – И часто ты такое вытворяешь?
– В первый раз попробовал, – хмыкнул Сун Лань, поднимаясь, и подошел вскрыть замок на решетчатой двери. С другой стороны ему навстречу уже двинулся Лань Ванцзи.

Как только “клетки” не стало, воздух в коридоре тут же сделался легче, прозрачнее, несмотря на то, что тут по-прежнему воняло кровью.
– Где-то здесь держат Вэнь Нина, – было первое, что сказал Вэй Усянь, выйдя из камеры. Он повел носом по сторонам, точно принюхиваясь.
– Думаешь, он еще жив? – негромко спросил Лань Ванцзи, появляясь следом.
Выглядели оба хреново, это было заметно даже в свете фонаря: грязные, все в засохшей крови, Вэй Усянь – со ссадинами и багровыми кровоподтеками на лице и на груди. Ну, хоть на ногах держался, и то хорошо.
Главное – добраться до машины, решил Сун Лань, а там они как-нибудь разберутся.
До него запоздало дошло, что Вэй Усянь уже двинулся вперед по коридору. Дорогу он выбирал медленно, что-то явно прикидывая в уме, но при этом точно знал, куда идти. Сверившись мысленно с картой, которую Сун Лань для себя нарисовал, слушая Тенцина, он понял, что можно не уточнять, куда они направляются. Вэй Усянь, похоже, знал, где искать Вэнь Нина, не хуже его самого.
– Вэнь Цин на Пристани, – вполголоса бросил он Вэй Усяню в спину. – Ты в курсе?
Тот затормозил, но не обернулся.
– Вот даже как? Нет, я об этом не знал. Хорошо.
Лань Ванцзи чуть ускорил шаг и пошел с Вэй Усянем рядом, готовый то ли поддержать его, если понадобится, то ли рвануть, прикрывая, если впереди обнаружится кто-то чужой.
Но это не понадобилось. В гулких каменных коридорах все было мертво и пусто, даже вода тут не капала и не шуршали крысы. Это значит, понял Сун Лань, подвал не имеет выходов на подземные ходы под городом, не соприкасается с канализацией. Единственной дорогой наверх для них по-прежнему оставался заброшенный особняк, если, конечно, они не хотели сделать сюрприз шань-чу пионов и вылезти наверх посреди его резиденции.
…Все это время он старательно избегал думать о Сяо.
Нет, он был уверен, что Цзинь Гуанъяо не настолько безумен, чтобы угрожать человеку, который номинально все еще возглавляет антитриады, и не сомневался, что Сяо выкрутится, даже если что-то пойдет не так. Он просто не хотел об этом думать. Перебирать варианты всего, что могло произойти у них там, наверху. Он отправил Сяо в дом главы Ланьлин Цзинь, полный вооруженного быдла. Он никого не предупредил, не подстраховался. Он нихера не предусмотрел на случай, если Сяо придется вытаскивать. Он просто отправил его туда, помахал рукой на прощанье – и забил.
Чертов безответственный идиот.
– Тони, – окликнул Вэй Усянь, который за это время успел уйти с Лань Ванцзи вперед, а теперь остановился, упираясь руками в стену. – Я его нашел. Поможешь открыть?
Такая же решетка, такая же "клетка". Что-то еще… он ощущал это подкожно, на самом дальнем краешке сознания, но чем жила эта защита, для чего она служила – понять не мог. Впрочем, чем бы это ни было, на металл оно никак не влияло, только глушило Вэнь Нина внутри.
– Сейчас.
Силы в средоточии оставалось уже на донышке, он изрядно потратился, но сказал себе, что его хватит и на это. Должно хватить.
Ци потекла через пальцы, горячая, живая. Металл замка поддался медленно, как теплый воск.
Когда дверь камеры распахнулась, Вэй Усянь зашел туда первым. Сун Лань попытался было двинуться за ним: Вэнь Нину, валявшемуся неподвижно в углу, очевидно нужна была помощь, – но Лань Ванцзи неожиданно вытянул руку, преграждая путь.
– Не надо. Он сам.
Луч фонаря выхватывал из темноты очертания лежащей фигуры и второй, опустившейся на колени рядом. Вэй Усянь приподнял Вэнь Нина, что-то ему зашептал. Тот, кажется, пришел в себя и даже что-то ответил – Сун Ланю было не слышно слов.
…Зато хруст шейных позвонков прозвучал неожиданно громко.
Вэй Усянь еще секунду задержался над трупом, сжимая его голову в ладонях. Если он что-то еще сказал – это было уже совсем тихо.
Когда он поднялся и вернулся к Сун Ланю с Лань Ванцзи, лицо не отражало ничего. И голос, когда он сказал: "Теперь всё. Уходим", – тоже.

Никто не помешал им покинуть подвал. Никто не ждал их в подвале особняка, куда они выбрались через дыру, проплавленную Сун Ланем. Вэй Усянь, посмотрев на потеки металла, повисшие в проеме люка длинными нитями, присвистнул. Лань Ванцзи не отреагировал никак.
Какое-то время через щели они наблюдали за улицей. Сумятица, возникшая после приезда Сяо, давно улеглась. Тачки пионов стояли на прежних местах, охрана шань-чу прохаживалась по Джордан-стрит, внедорожники дядюшки Яо, насколько мог судить Сун Лань, свалили восвояси.
Сяо вышел? Или все еще там? Или…
Он запретил себе думать об этом и отправил Сяо на мобильник короткое: "Вышли".
Две секунды спустя на экране высветилось ответное: "Жди гудка".
Гудка? Какого нахрен гудка?
Сун Лань какое-то время смотрел на свой телефон и пытался понять. Может, Сяо опечатался? Но что он в таком случае имел в виду?
…Его размышления прервал громкий – слишком громкий даже для центра города, низкий и протяжный, почти как пароходная сирена, – клаксон.
И рыбный фургон, выплывший на Джордан-стрит из-за угла, размерами скорее напоминал сампан. Кто только пустил его на узкие улицы Чимсачёя?
Фургон неторопливо миновал дом Цзинь Гуанъяо… а когда почти поравнялся с заброшенным особняком – внезапно начал разворачиваться. Посреди двухполосной, совершенно непригодной для таких маневров Джордан-стрит.
И, разумеется, ради этого ему пришлось заехать на тротуар, упереться задом в забор – и на добрых десять минут, пока его с руганью и угрозами не убрали оттуда пионы, напрочь перегородить им обзор.
Тачка Сун Ланя, за рулем которой невозмутимо восседал Сяо, подкатила к воротам с другой стороны Джордан-стрит ровно в тот момент, когда они уже протискивались в щель между створками.
– Я подумал, – сообщил Сяо вместо приветствия, окидывая окровавленных Вэй Усяня и Лань Ванцзи таким взглядом, словно ничего другого и не ожидал, – что вы можете не захотеть лишнего внимания на выходе. – Он улыбнулся Сун Ланю. – Я был прав?
Ты чокнутый, хотелось ему сказать. Ты ебанутый псих, ты напрочь свихнулся, когда воскрес, ты никогда в жизни не сделал бы ничего подобного в прошлом, мне страшно от тебя-нового, мне страшно за тебя, больше всего сейчас мне хочется тебя поцеловать…
Кажется, хотя он не произнес ни слова, у него было достаточно красноречивое лицо.

– Мне нужно вернуться в Облачные Глубины.
Машина как раз выворачивала на Бондари-роуд. Сун Лань с Вэй Усянем, повернувшись к Лань Ванцзи, смерили его одинаково изумленными взглядами.
– Ты с ума сошел.
– Там сзади лежит мой пиджак, – сказал Сяо, не оборачиваясь. Он, когда был за рулем, никогда не отрывал глаза от дороги. – Возьми его. Кровь на рубашке тебе лучше прикрыть.
Он вывернул к обочине и включил аварийку.
– Я должен поговорить с братом. – В сторону Сяо Лань Ванцзи благодарно кивнул, но обращался он к Вэй Усяню. Голос звучал спокойно, однако напряжение в нем ощущалось многослойным, густым и полным скрытых значений. – Мне нужно обсудить с ним то, о чем мы с тобой говорили в подвале. Без его согласия не будет ничего.
Вэй Усянь помолчал. Видно было, что он собирался возразить, но в последний момент по какой-то причине сдержался:
– Ты уверен, что это безопасно? – это всё, о чем он спросил.
– Для меня сейчас Глубины – самое безопасное место в Гонконге. – Лань Ванцзи вопросительно посмотрел на Сун Ланя. – Ты присмотришь за ним?
– Охренеть, – фыркнул тот, – ты в меня веришь как в бебиситтера. Скоро почасовую оплату брать начну.
Когда Лань Ванцзи потянулся в карман, в первый момент Сун Ланю показалось, что сейчас тот вытянет бумажник… Но нет. Он достал листок бумаги, попросил у Сун Ланя ручку, написал телефонный номер и протянул Вэй Усяню:
– Если я не проявлюсь в течение суток – звони ему. Скажешь, что ты от меня и тебе нужно убежище. Это Панчен-лама, он друг.
Вэй Усянь забрал бумажку.
– Ты же говорил, что доверяешь своему брату.
Без единого слова Лань Ванцзи вылез из машины и двинулся прочь. Сяо так же молча вырулил обратно на дорогу.
– Он не говорил, что не может ошибаться, – вздохнул Сун Лань. Полюбовался на разукрашенное синяками лицо Вэй Усяня, разбитую губу, рассеченную бровь. – Ладно. Сейчас ко мне доедем, приведем тебя в порядок. Дальше видно будет... Кстати, – ему внезапно стало любопытно, – поделись, что вы такого задумали? На что Лань Ванцзи нужно согласие старшего брата?
Он ожидал чего угодно. Собрать всех бойцов Гусу Лань и объявить Цзиням войну… Запустить над Островом фейерверки в честь выхода Вэй Усяня с Лань Ванцзи из подвала… Взять у Лань Сичэня заём и открыть на пару с Вэй Усянем лапшичную на площади Статуй… Уехать в Британию, наконец.
– Мы подумали, – ухмыльнулся Вэй Усянь по-мальчишески беззаботно, – нахер этих красных. Кому она вообще нужна, Передача? Объявить в Гонконге независимость куда прикольнее, согласись.

Сун Лань держался, пока они не доехали до дома. Завел Сяо с Вэй Усянем к себе на второй этаж, достал из холодильника пиво. Поручил Сяо позвонить в соседнюю пиццерию и заказать у них три "маргариты". Сам спустился в мастерскую и выгреб из ящиков все амулеты, пригодные для лечения, чтобы обклеить ими Вэй Усяня.
Когда поднялся наверх, они говорили про Роберта.
– Нихера бы ему это не понравилось. – Он встал посреди комнаты, зло глядя на Сяо. – Не рассказывай сказки. Роберт мог сколько угодно собачиться с Лондоном, но это был его Лондон. Какая нахрен независимость, вы о чем вообще?
– Почему нет? – Сяо уступил Вэй Усяню кресло, а сам расположился на кровати. Сидел вольготно, сцепив пальцы в замок на затылке и запрокинув голову, правую ногу поджал под себя... Вообще не его поза, непривычная. Сун Лань чем больше на него смотрел, тем меньше узнавал. – История знала и не такие примеры.
– История. – Сун Лань стиснул зубы. Эти двое что, вконец рехнулись? Трое – если считать Лань Ванцзи. – Хочешь, чтобы Гонконг вошел в твою сраную историю как самое кровавое китайское приобретение со времен Воюющих Царств? Китаю мы нужны как символ, для них это очень много. А еще им нужны наши деньги. Гонконгская биржа, бабло, которое тут крутится… Мы ебаный финансовый центр всей Юго-Восточной Азии. По-твоему, красные поаплодируют и утрутся? Да они нас в порошок сотрут.
– Попробуют. – Вэй Усянь усмехнулся. – И узнают, на что мы способны.
Торчать и дальше столбом между ними двоими было глупо, еще и с кипой бумажек в руках. Сун Лань примостился на подлокотнике рядом с Вэй Усянем и стал активировать амулеты.
– Большим Драконом хочешь шарахнуть по красным?
Он собирался пошутить. Только договорив – и вспомнив, куда поехал Лань Ванцзи, – осознал: блядь, нихера это, кажется, не шутка.
– Если придется, – невозмутимо кивнул Вэй Усянь. – Согласись, это многих заставит задуматься.
Сяо слушал со своей неизменной улыбкой, ясной, как рассвет над морем.
– Лань Сичэнь не станет его слушать, – сказал Сун Лань. – Как только Лань Ванцзи откроет рот, в него зальют порцию мозгопромывочного средства и будут трясти до тех пор, пока весь ваш бредовый план не вымоется из головы. Или как там принято в Гусу Лань, я не знаю… Посадят медитировать на месяц.
– Чем тебе так не нравится эта идея? – Сяо смотрел на Сун Ланя с таким видом, словно ничего удивительнее в своей жизни не видел.
И правда. Человек, который изрекает простые, общедоступные истины. Голос здравого смысла в безумную ночь. Самое время полюбоваться на него, как на диковинную зверушку.
– Тем, что здесь будет море крови? Красные поднимут всю шваль, которую успели заслать в Гонконг, и всех, кого успели тут купить. А потом раздавят нас танками – как своих студентов на Тяньаньмэнь.
– Если триады выдержат первый натиск, – с прежней лучезарностью возразил Сяо, – и Гонконг успеет получить политическую поддержку снаружи, никто не сможет предсказать, куда качнутся весы.
Сун Лань уставился на него. Рука с очередным амулетом, который он собирался налепить Вэй Усяню на ребра, замерла в воздухе.
– Ты серьезно? Хочешь, чтобы о триадах узнал весь мир?
– Я – нет. – Сяо поменял позу. Теперь он сдвинулся вперед, упираясь в колени локтями, словно ему до смерти интересно было, что Сун Лань делает со своими бумажками. – Это их план. – Он кивнул на своего сводного брата. – Я просто говорю, что он совсем не обязательно провальный. Никто из нас не может знать наверняка.
– Не попробуем – не узнаем, – донесся голос Вэй Усяня из-под амулета. – Сколько можно прятаться и отступать?
Тебе мало было землетрясения? – едва не рявкнул Сун Лань. – Гонконг тебе настолько осточертел?
Взгляд Сяо заставил его прикусить язык. Спокойный, как водная гладь, под которой могло скрываться все что угодно. Акулы, кракены, обломки утонувших подлодок.
Вконец разозленный, Сун Лань налепил Вэй Усяню последний амулет, поднялся и ушел вниз. Там должны были вот-вот доставить пиццу. Хоть что-то нормальное – в этой ожившей радиопостановке "Войны миров".

…– Если сможешь заснуть сейчас, – услышал он голос Сяо, когда поднялся к ним вновь и приоткрыл локтем дверь. Руки были заняты коробками, – составишь мне компанию? Я хочу убедиться, что Роберт ушел так, как нужно. У него была плохая смерть, и я не уверен, что в одиночку справлюсь.
Тем же тоном он мог бы сказать: "давай сгоняем за пивом" или "включи телек, посмотрим футбол".
– Нет проблем, – ответил ему Вэй Усянь.
Сун Лань поставил пиццу на пороге и бесшумно вернулся к себе в мастерскую. Можно было напиться. Нарисовать новые амулеты взамен потраченных. Разобрать бардак в лавке. Сломать что-нибудь, наконец.
Бесконечное разнообразие вариантов…
Чего он точно не хотел, – это больше ни с кем говорить.

Разбудил его звонок Арестанта. Сун Лань сам не заметил, как заснул, а теперь за окнами было уже светло. Потянулся за телефоном, чертыхнулся от боли в затекших мышцах.
– Чего тебе?
Прозвучало не слишком по-доброму, но у него не было настроения подбирать слова.
Арестант, судя по голосу, вроде не обиделся.
– Вы там в порядке?
– Все живы. – Сун Лань секунду подумал, поправился: – Кроме Вэнь Нина.
Если Змею что-то нужно было от Вэнь Цин, такой вариант его, скорее всего, устраивал. Спасенный из подземной тюрьмы или мертвый – Вэнь Нин одинаково переставал быть средством потенциального шантажа.
Возможно, подумалось Сун Ланю, когда Вэй Усянь убивал своего бывшего Генерала, этим он передавал своеобразный привет названому брату?
Хотя навряд ли.
– Я в городе сейчас, – сказал Арестант. – хотел кое-что отдать. Пересечься сможем?
Приглашать его на Бондари-роуд Сун Лань не стал, договорились встретиться через полчаса в забегаловке на Тунчой-стрит, где подавали лучший в городе рис в лотосовых листьях… Если в этом и была скрытая ирония, ни один, ни другой вслух не сказал ничего. Сун Лань вообще сомневался, есть ли у Арестанта чувство юмора. Возможно, его отсутствие было одним из условий вступления в Юньмэн Цзян.

Арестант ждал снаружи, на крохотной, битком забитой стоянке у эстакады. Несмотря на жуткую загазованность и вечный шум от трассы, проходившей почти над головой, очередь в лапшичную тянулась на полквартала. Понятно стало, почему он туда не пошел.
– Погоди, – сказал Сун Лань вместо приветствия. Покопавшись в телефоне, отыскал номер Сюзи Чжан. Отстучал смску, чтобы им вынесли на парковку рис и "что захочешь еще, на твой вкус – главное, побольше". Получил десяток смайликов в ответ: Сюзи была щедрой во всем... – Я голодный, не знаю, как ты.
– Тоже, – кивнул Арестант. – Спасибо. – Он кивнул на свою машину. – С раннего утра по городу мотаюсь.
Салон джипа, насколько было видно Сун Ланю через лобовое стекло, был битком забит коробками и пакетами из дорогих магазинов. Лотосы все делали основательно и всерьез, даже шопинг. Он вопросительно поднял бровь.
– Ты сказал, что хочешь что-то отдать. Я вроде ничего не терял.
– Не ты. – Арестант открыл заднюю дверцу, и Сун Лань остолбенел: там поверх прочего барахла облаком кружев разлеглось необъятно пышное белоснежное платье. Арестант как ни в чем не бывало вытянул из-под него потрепанную спортивную сумку. – Это для Вэй Усяня. Босс просил вернуть, если будет возможность.
Сюзи выбежала из ресторана с подносом, от которого шел горячий пар. Умчалась обратно, оставив еду на капоте и радостно сжимая в кулаке честно заработанный полтинник.
– А в сумке что? – спросил Сун Лань, который никак не мог оторваться от созерцания свадебного наряда. – Костюм жениха?
Чувство юмора у Арестанта и правда отсутствовало, сейчас он убедился в этом окончательно.
– Женится босс. А в сумке… – лотос наморщил лоб, припоминая, – мобильник, револьвер, пистолетные обоймы, нижнее белье, носки, старые газеты, путеводитель по Гонконгу.
– Заботливо, – сказал Сун Лань, вешая сумку на плечо. – Ну, мои поздравления Змею. И кто счастливая невеста? Вэнь Цин?
– Н-нет. – Было видно, как Арестант опешил. На секунду даже перестал разворачивать листья, в которые был упакован рис. – Ло Цинъян. – Он задумчиво посмотрел на Сун Ланя. – Она требовала твою голову в качестве свадебного подарка.
Чертова злопамятная сука. Сун Лань осклабился, опершись ладонью о дверцу джипа. Если это ловушка, если Арестант выманил его сюда, чтобы…
– Босс ей отказал.
– Вот как. – Сун Лань не поменял позу. Ухмылка тоже осталась прежней, разве что сделалась еще шире. – И что теперь, свадьба отменяется?
– Нет. Свадьба будет. Но босс сказал госпоже Ло, что не убивает друзей.
Он не был другом Цзян Ваньиня, хотел возразить Сун Лань, спасибо, конечно, но свои проблемы он привык решать сам. Их со Змеем история трехлетней давности, книга с шифром и всё остальное вряд ли так дорого стоили.
– За что мне такая честь? – спросил он, в упор глядя на Арестанта.
– Ты помог в Лайчикоке.
– Это вы меня вытащили оттуда. Я не сделал ничего.
– Я тебя пил, – перебил Арестант, – чтобы мы добрались до выхода. Сам я не вышел бы живым и не вывел бы наружу А-Лина.
Змей ценил своего человека. И все знали, что он обожает сына покойной сестры. Что ж, если глава лотосов решил закрыть их с Сун Ланем счеты настолько широким жестом – пусть будет так.
Внезапно, глядя на Арестанта, Сун Лань сообразил, что зудело у него в памяти с того самого дня, как Вэй Усянь попросил его помочь разобраться с аварией на эстакаде у ипподрома.
– А Цзян Ваньинь вообще знает, что Вэй Усянь не убивал Цзинь Цзысюаня и Яньли?
– Знает, конечно. – Арестант рассеянным жестом потер горло, пересеченное длинной корочкой поджившего шрама. – Но не от своего названого брата. – На губах мелькнула невеселая усмешка. – Это моя вина, что одиннадцать лет Вэй Усяня считали убийцей. Все эти годы босс искал не того, кого нужно было искать. О том, что Вэй Усянь отомстил за смерть госпожи Яньли, я знаю, потому что он давал клятву. Удавки на нем больше нет, а значит, убийца мертв. Но он не сказал Змею ничего, босс до сих пор не знает, кто был убийцей и как все произошло. Вэй Усянь оставил это своим личным делом.
Как если бы у Яньли не было другой семьи, кроме него? Сун Лань поморщился, рассеянно подхватывая палочками горячий рис.
– Змей считает, это предъява за то, что он не отомстил сам?
– Вина на мне, – кивнул Арестант. – Но это ничего не меняет.
Картинка рисовалась паскудная, с какой стороны ни зайди.
– Так вы все-таки умыли руки или нет – я понять не могу. Ночную охоту твой босс поддержать отказался. Но когда пионы взяли Вэй Усяня, вы за ним не пошли. И не говори, что Змей остался в стороне только потому, что Вэй Усянь попросил о помощи меня, на это могло быть дохрена причин. Твой босс не из тех, кто станет кого-то слушать, если ему упрется.
– Он женится, – сказал Арестант так, словно это что-то объясняло. Потом неожиданно улыбнулся. Улыбка вышла совершенно детская, неправильно невинная – на слишком тонком красивом лице. – Потом начнется новая жизнь.
– Хочешь сказать, все будут договариваться по новым правилам?
– Наверное. – Улыбка никуда не делась, но из глаз внезапно ушло тепло. Мгновенно, точно подул зимний ветер. – Твой друг, которого мы вернули с серой дороги…
– Оставьте его в покое, – прервал Сун Лань. Он сам не знал, что заставило его так резко вскинуться. Просто нехрен было вмешивать сюда Сяо. – Ему ни с кем не надо договариваться. Ни о чем.
Арестант кивнул, как будто не ожидал ничего другого.
– Если ты собираешься говорить за него – так тоже можно. Главное, чтобы он это знал.

Разговор оставил во рту дурной привкус. Дело было во всем сразу: и в чужой сумке, неудобно повисшей на плече, и в лотосах с их запутанными проблемами и не менее замороченными способами их решать. А еще… Роберта больше не было, закончились его поручения. Чем заниматься дальше, Сун Лань понятия не имел. Ответ "просто жить" звучал бессмысленно и ровным счетом ничего не значил.
Сяо оставался еще одним знаком вопроса, от которого было муторно и тревожно.
Кто они теперь друг для друга? Как в этом разобраться? Сун Лань раздражался на Сяо, он его по-прежнему хотел, он злился, он думал о Сяо каждую секунду, когда того не было рядом. Он хотел с ним говорить, не замолкая, он хотел заткнуть ему рот, как только Сяо вновь выдавал нечто такое, от чего волосы вставали дыбом. Он не знал, как его понять. Он…
А, к черту всё.
Не заходя в мастерскую, он занес Вэй Усяню сумку на второй этаж. Тот мирно спал, уткнувшись в подушку. Сяо рядом не было. Можно было остаться здесь. Подремать в кресле. Он не обязан был идти вниз.
Отсутствие Сяо ощущалось, как остывшая половина постели, когда, пробудившись один, шаришь спросонья там, где еще недавно было чужое тепло, и ничего не находишь.
– Я привез завтрак, – сказал он, спустившись в лавку. Сяо сидел в старом продавленном кресле Сун Ланя, в окружении амулетов, стопок чистой бумаги, тушечниц и кистей и выглядел так, словно здесь ему было самое место. – Рис в лотосовых листьях и креветочные шарики. Будешь?

– Это красиво, – произнес Сяо медленно, кончиками пальцев проводя по иероглифам на амулете. Он сдвинул бумаги в сторону, чтобы освободить стол, на который Сун Лань выставил еду, и вернул обратно, как только с завтраком было покончено. – Мне хотелось бы видеть, как ты рисуешь.
Сун Лань неловко пожал плечами, не зная, что на это отвечать.
– Ты так и не рассказал, как всё вчера прошло у тебя. Цзинь Гуанъяо, ваши переговоры… И откуда взялся этот ебаный фургон?
Вид у Сяо сделался задумчиво-радостным… Еще одно из его странных новых выражений лица, к которому Сун Лань никак не мог привыкнуть.
– Да, это оказалось удивительно к месту. Я на него наткнулся за два квартала от дома Цзинь Гуанъяо, уже когда оттуда ушел. Фургон стоял на аварийке и примеривался, как ему развернуться. Там было слишком узко, я подошел и предложил ему сто долларов за то, что он не станет разворачиваться здесь – а сделает это на Джордан-стрит, когда я дам ему знак, что пора. – Сяо засмеялся. – Оставалось только дождаться твоего звонка.
– Как тебе в голову такое пришло вообще?
– Не знаю. Я просто его увидел.
Просто увидел. Просто сунул сто баксов – и отправил блокировать Джордан-стрит.
– А что с Цзинь Гуанъяо?
– Ничего эпохального. – Сяо пожал плечами. – Мы поговорили ровно так, как ты и предлагал. Мне показалось, он слишком настойчиво намекал, что я больше не отвечаю за антитриады. Мой преемник, очевидно, устраивает его куда больше, и это интересно, я никогда не подозревал Реджи Квона в контактах с преступными элементами. Думаю, мне стоит съездить и посмотреть, что происходит в отделе… Но это терпит, не вижу смысла спешить.
На мгновение Сун Ланю показалось, что перед ним прежний Стивен, деловой, сосредоточенный, почти хищный в своей целеустремленности. Но одно движение ресниц, поворот головы, задумчиво склонившейся к плечу – и всё исчезло, как не было. Лицо вновь сделалось безмятежным. Ветерок налетел, нагнал рябь на воду и тут же улегся. Как у него это получается, черт возьми?
– Насчет Яо Фэнсяня ты оказался прав, – продолжил Сяо после недолгой паузы. Если он и заметил слишком пристальный взгляд Сун Ланя, то никак этого не показал. – Твой дядя был изрядно напуган, когда я к нему приехал.
– И чего же он боится, кроме своей жены?
– Он убил кого-то, кто был ценным человеком для Цзинь Гуанъяо, – пояснил Сяо безмятежным тоном. – По его словам, это вышло случайно. На его территории – или где-то рядом – находился склад с метамфетамином, принадлежавший покойному Сонному Циню. Яо Фэнсянь поехал туда, чтобы… как он выразился “защитить товар”. Но та же самая мысль, видимо, пришла в голову еще кому-то из пионов. Их приняли за грабителей, началась стрельба.
– Он тебе в этом признался? Ты что, – Сун Лань остолбенело уставился на Сяо, – его пытал?
– Нет, конечно. – Сяо развел руками. – Я сказал, ты прислал меня позаботиться о его безопасности.
– И этого ему хватило?
– Не совсем. Но я попробовал убедить его, что разумный человек в такие непростые времена, как сейчас, не кладет все яйца в одну корзину. И что их шань-чу – к сожалению или к счастью – не вечен. Он возмутился, разумеется: как может полицейский рассуждать о таких вещах...
– А ты? – Сун Лань осознал, что окончательно утратил способность удивляться.
Сяо развел руками.
– Я спросил, помнит ли он, кто хозяин Острова. И где, по его мнению, решается будущее пионов – прямо сейчас? После этого он отвез меня в дом Цзинь Гуанъяо. Вот, собственно, и всё.
– Погоди. Постой, я хочу быть уверен, что не ослышался. Ты это серьезно? Ты посмотрел моему дяде в глаза и заявил, что говоришь с ним от лица Гусу Лань?
Улыбка Сяо сделалась искрящейся, мальчишески лукавой. Да, он прекрасно осознавал, что сделал – и не видел в этом ничего особенного. Абсолютно ничего.
– Я не сказал ни слова неправды. – Сяо всмотрелся в Сун Ланя. – Ты злишься?
Вот как с ним было таким разговаривать? Прежний Стивен никогда бы…
Сун Лань сглотнул. Пора запретить себе сворачивать на эту дорожку. Ни к чему хорошему она привести не могла.
– Я не злюсь. Просто охреневаю.
Сяо немного подумал.
– Хорошо.
– Хорошо?
– Да. Я беспокоился за тебя, за то, как всё там у вас пройдет. Я до последнего не был уверен, что действую правильно. До грузовика, пожалуй. – Сяо помолчал. – Знаешь, это ощущение – как будто внезапно всё складывается, до невозможности четко. Только что мир был расфокусирован, а потом колесико повернулось, и ты вдруг начинаешь видеть… У меня такое впервые.
– Ты всегда знал, куда движешься, – возразил Сун Лань на автомате. Это всегда отличало Сяо в его глазах, внутренняя нацеленность, с которой ничего невозможно было поделать. – Ты не настолько изменился.
– Я не могу понять, это нравится тебе или нет? – Сяо с таким вдумчивым вниманием всматривался в Сун Ланя, что желание запустить в стену чем-то тяжелым сделалось нестерпимым. – Нет, не так… Я не могу понять, нравлюсь ли я тебе.
– А это важно? – Сун Лань стиснул зубы. – Блядь, Стивен, прекрати надо мной издеваться!
Хуже всего, что непонимание, отразившееся на лице Сяо, выглядело совершенно искренним.
– Все, что есть ты – для меня важно. Это как точка сборки. Я смотрю на мир вокруг через тебя, это не преднамеренно, просто так есть, ты высвечиваешь значимое, и оно делается таким, ты убираешь ненужное, и оно исчезает. Мне это… правильно, я не знаю другого слова. Потому что иначе я перестаю отличать одно от другого, забываю, где заканчиваюсь я и начинается что-то еще. Это сложно объяснить, но, Тони, мне нужно, чтобы…
– Нужно? – Столик опрокинулся, веером рассыпались амулеты. Случайно задетая тушечница полетела с подоконника на пол. – Тебе – нужно?! Стивен, да я ебал, что нужно тебе, я ебал, что у тебя там фокусируется, я не сраная линза и не прицел! – Его понесло, он не знал, как остановиться, и уже не хотел. – Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как будто я ебаный музейный экспонат шестого века до нашей эры. Как будто меня надо то ли склеить, то ли продать на аукционе подороже, то ли сдувать пылинки и держать под стеклом… Я это ебал! Я не знаю, что с тобой случилось за гранью, ты нихера мне не говоришь. Я сто тысяч раз повторял себе, что это шок. Что ты – после всего, что накрутил этот уебок Сюэ Ян, – должен выдохнуть, собрать себя заново по частям, что тебе надо дать время… Но нихера. Ты стряхнул это всё, как ничего не было, ты нас – то, что между нами было – с себя стряхнул. Я не знаю как, я не знаю, что там в памяти, которая к тебе вернулась, я не понимаю ни черта, что у тебя в голове… Но я знаю одно. Ты не тот Стивен, который меня хотел.
Губы Сяо чуть заметно дрогнули. Улыбка никуда не делась, она по-прежнему светилась в глазах.
– Я не тот Стивен, которого хочешь ты. Вот почему ты злишься.
– Нет. – Сун Лань упрямо мотнул головой и принялся собирать бумаги с пола. Каллиграфию нельзя было топтать ногами. – Это вообще не про меня. Я не поменялся.
– Поменялся. – Сяо присел на корточки, вытащил из-под кресла залетевшие туда амулеты. – И куда сильнее, чем ты сам о себе знаешь. – Его голос по-прежнему звучал совершенно спокойно. Здесь, наверное, могла бы взорваться атомная бомба, Сяо и этого не заметил бы. – Потому я и спросил, нравлюсь ли я тебе – такому, как ты есть сейчас. Я ничего о тебе не знаю.
– Прекрати.
Сяо протянул руку, касаясь пальцев Сун Ланя.
– Я не хочу прекращать. Я хочу, чтобы мы – были.
– Какие еще "мы", черт бы тебя побрал? Никаких "нас" давно уже нет.
– Конечно, есть. – Сяо смотрел в упор своими прозрачными светящимися глазами, и от его взгляда Сун Ланю делалось не по себе. Он отдернул руку, разрывая прикосновение, Сяо ему позволил и не потянулся вновь. От этого стало еще хуже. – Просто... другие. Ты больше не тот Тони, который пользовался своей свободой как хлыстом, потому что у него не было иного способа управлять человеком, не понимавшим другого языка, кроме боли. Я больше не тот Стивен, который пил тебя, сам не понимая, что делает, и скорее был готов убить, чем отпустить. А когда наконец пришлось отпустить – жил только снами, в которых ты ему являлся. Но это больше не мы. По крайней мере… я на это надеюсь. Я не знаю, что мы такое, Тони, точно так же, как и ты. Я не знаю, что есть я. У меня, – он нахмурился, между бровей залегла складка, и Сун Лань отвернулся, чтобы избавиться от желания коснуться ее и разгладить, – очень сложно с концепцией "я", оно все время плывет и теряется, стоит мне перестать говорить с тобой. Это неважно сейчас, но…
– Так, всё. Хватит, – перебил Сун Лань. – Заебала сраная метафизика. Прекрати. Отвечая на твой вопрос – нет, нихера ты мне не нравишься. А теперь ответь на мой: ты хочешь меня или нет?
Сяо растерянно заморгал.
– То есть… физически?
– Нет, блядь. Метафорически. – Черт бы побрал Роберта и все его итонские слова. Черт бы побрал его последний привет из-за гроба – идиотскую книжку, в которой не было никакого смысла, кроме непрошибаемо британского принятия того, что жизнь чудовищно нелепа и безжалостна и только ирония придает ей какое-то подобие выносимости. – Ты хочешь, чтобы я взял тебя прямо сейчас? Чтобы я тебя раздел здесь, на полу, чтобы я кусал твои губы, трогал тебя повсюду, оставлял на тебе засосы, чтобы я в тебя вошел без подготовки, потому что слишком тороплюсь, чтобы я делал тебе больно, чтобы я дрочил тебе, чтобы я кончил в тебя, а потом перевернул тебя на спину и отсосал… Пот, слюна, царапины, содранные в кровь колени и локти – ты хочешь?
Он с трудом дышал, когда заканчивал говорить, голос срывался, воздух в легких был таким горячим, что все плавилось внутри.
– Я… не знаю, – сказал Сяо очень медленно. – А ты?
– Нет, – выплюнул он. – Иди нахер, Стивен.

Он сел рисовать. Когда уехал Сяо, он не заметил, поглощенный тем, как ложится тушь на бумагу. Будь он настоящим каллиграфом, он создал бы амулет, который делает чисто и пусто внутри… но Сун Лань не был уверен, что даже отец такое умел.
Поэтому он делал, что мог. Как всегда.
И этого, как всегда, было слишком мало.

Chapter Text

– Обожаю "Парк юрского периода". – На финальных титрах в кинозале зажегся свет. Не Хуайсан запустил руку в картонное ведерко с попкорном, пошарил там, с огорченным видом извлек последние крохи. – Смотрю его в восьмой раз и истекаю слезами зависти. Нам в Гонконге, хоть застрелись, такого не снять, все наши спецэффекты на фоне голливудских – как привидения из простыни. Не могу передать, до чего обидно.
Он подумал было озвучить вопрос, который не давал ему покоя весь просмотр: а сумел бы кто-то из Ланей застрелить, к примеру, анкилозавра, если бы зарядил свою пулю самой отборной ци? – но еще раз взглянул на напряженное лицо Гуанъяо и решил промолчать. Хотя сам Не Хуайсан считал, что анкилозавра вряд ли, все-таки шесть тонн и зверская броня. А вот велоцираптора – почему бы и нет.
В поединке с велоцираптором Лань Ванцзи бы отлично смотрелся.
Впрочем, лишний раз упоминать Лань Ванцзи при Гуанъяо, наверное, и правда не стоило.
– Ты хотел бы снять нечто подобное? – с вежливой улыбкой спросил Гуанъяо.
Он позвонил Не Хуайсану, как раз когда динозавры гонялись за детьми по гостевому центру – в самый напряженный момент. Пришлось сказать охране, чтобы проводили гостя в кинозал: останавливать просмотр на этом месте было бы преступно. Он очень надеялся, что Гуанъяо оценил кульминацию, даже если не видел всего, что к этому привело.
– Подобное – нет, тут слишком много цифры. Я, конечно, мечтаю снять эпик, но про людей, а не про зеленый экран.
Он увидел непонимание в чужих глазах и еще пару минут потратил на объяснение того, как делаются современные спецэффекты.
– Очень интересно… А я и не знал, что у тебя тут целый кинотеатр, – рассеянно произнес Гуанъяо, окидывая взглядом разбросанные по залу бинбэги всех цветов радуги. – Я помню, ты нас приглашал на какой-то фильм, но думал, – он натянуто улыбнулся, – что речь идет просто о видео.
Не Хуайсан пожал плечами.
– Жить прямо над ночным клубом все равно невозможно, никакая звукоизоляция не спасает. – Он отлично помнил это приглашение, которое оба его старших побратима любезно отклонили. Вероятно, "Чувство и чувствительность" Лань Сичэнь с Гуанъяо посмотрели где-то в другом месте, он ничуть не был на них в обиде. Да и фильм, откровенно говоря, оказался так себе. – Зато я никогда не опаздываю на сеанс, не стою в очереди за колой. Ну, и рекламу смотреть не надо, я ее терпеть не могу.
– Удобно, – с прежней улыбкой проговорил Гуанъяо. – Если бы была такая возможность, я тоже собрал бы в своем доме все, что мне нравится, и никуда бы не выходил.
– Разве что в "Золотой Феникс"? Хотя у вас выборы раз в три года – наверное, можно перетерпеть.
Гуанъяо посмеялся его шутке. Не Хуайсан подумал, не пора ли ставить памятник своему чувству юмора, но что-то подсказывало, что нет. Вежливость незваного гостя была тоньше целлулоидной пленки, он сидел на мешке, набитом пенопластовыми шариками, почти так же неловко, как актер в костюме Годзиллы на своем табурете в перерыве между съемками. Но тому хотя бы мешал хвост.
Молчание затягивалось.
С обеспокоенным видом Не Хуайсан поерзал, потянулся за сигаретами.
– Так собственно… Ты сказал по телефону, что хотел со мной о чем-то поговорить.
– Я думаю, ты знаешь о чем. – Гуанъяо наконец нашел позу, которая его устраивала: наклонился вперед, уперся ладонями в расставленные колени. – Старшего брата тревожит ситуация на севере. Я хотел бы обсудить это с тобой, – он кинул долгий, внимательный взгляд на Не Хуайсана, – до того, как он решит, что пора приехать сюда самому. Люди с Новых Территорий заявляются на Остров, устраивают там беспорядки. И это не просто случайное быдло, они хорошо организованы и вооружены. Старший брат говорит, их привозят с четкими инструкциями, как себя вести. Его беспокоит, что на севере по-прежнему нет порядка. И он совершенно прав, так быть не должно.
Палитра: растерянность. Палитра: неловкость. Нет, лучше сразу дать кросс-процесс – это очень сложная сцена, нет смысла экономить выразительные средства. Не Хуайсан дернул лицом, страдальчески поморщился, глубоко затянулся, отворачиваясь в поисках пепельницы, которая стояла с другой стороны.
– Ну… это север. Там всякого понаехало с материка, ты же знаешь.
– Если мы, – увещевательно покачал головой Гуанъяо, – не можем их контролировать – грош нам цена. Передача еще не состоялась, а они уже позволяют себе наглеть. Что будет через полтора месяца? А через полгода? Ты гарантируешь, что они оставят Остров в покое?
– Как тут можно что-то гарантировать? – Сейчас Не Хуайсан был живым воплощением несчастья. – Я даже не знаю, о ком идет речь. Это точно шваль из наших районов?
– А из чьих же еще?
И действительно…
Не Хуайсан вздохнул. Рот жил своей жизнью: кривился и морщился, подрагивал, сжимая сигаретный фильтр.
– Послушай. Я все понимаю, Лань Сичэню это не объяснить, но твои-то люди на севере тоже сидят, ты знаешь, насколько там мутно. Как я должен их контролировать? Ходить и билеты в кино раздавать – типа, сходите сами, девушек своих сводите, всё лучше, чем на Остров мотаться с бейсбольными битами? Так у них и девушек, наверное, нет. Я не знаю.
Гуанъяо по-прежнему на него смотрел. Никакой брезгливости, одно сплошное сочувствие. Легкая тень намека на улыбку, уже не целлулоидную – настоящую.
– Конечно, я понимаю. Север – это черная дыра, ржавый котел, из которого вытекает дерьмо. Можешь мне поверить, я делаю все, чтобы объяснить старшему брату, насколько сложную задачу он перед нами ставит. Проблема в том, – он доверительно понизил голос и очень натурально вздохнул, – что настало время, когда одних объяснений мало. Нужны действия. Никакое северное быдло не должно больше высовывать нос за пределы Бондари-роуд. Иначе…
– Лани приедут разбираться сами?
Гуанъяо выразительно молчал. Дал камню скатиться по склону, гулко ухнуть в воду, пустить круги.
– Я не знаю, – повторил Не Хуайсан.
Гуанъяо молчал.
– Нет, правда. То, о чем ты сейчас говоришь… Это же вроде как нарушение Договора?
– А разве у старшего брата есть выбор? Он хочет порядка в Гонконге. И если мы с тобой скажем, что не способны удержать север – что ему остается?
Интересно, знает ли Лань Сичэнь, что его имя используется в качестве кнута? Ужасно тяжело, вздохнул Не Хуайсан, быть непонятливой, упертой овцой.
Подумав, он вздохнул еще раз. Теперь получилось намного более звучно.
– Послушай, я на той неделе вообще собирался в Эл-Эй, у меня уже билеты куплены, гостиница, все дела.
Гуанъяо был преисполнен сочувствия. И тревоги за город. И желания уладить все миром как можно скорее.
– А что если, – предложил он наконец, когда Не Хуайсан почти поверил, что их совместными переживаниями за зловредные Новые Территории весь сегодняшний разговор и ограничится, – пионы помогут вам навести порядок со своей стороны? С теми из наших, кто уже сидит на севере, я мог бы договориться, они выделят людей. Ребята пройдутся по самым твоим беспокойным районам, нагонят страху на отморозков… Что скажешь?
– Не знаю, – поморгал Не Хуайсан.
Он и правда не знал, что на такое сказать.
– Это лучше, чем если к вам придут боевики Гусу Лань, – напомнил Гуанъяо.
– Ты думаешь? – Он осознал, что это прозвучало слегка двусмысленно и поспешил уточнить: – Твои согласятся… просто помочь – и всё?
– Конечно, – поспешил заверить Гуанъяо. – Смотри, как мы можем сделать. Это будет просто, удобно для всех, и потом ты сможешь со спокойным сердцем улететь в Штаты. – Он уговаривал Не Хуайсана мягко, как капризного ребенка, объясняя почти по слогам. – Приезжай сегодня вечером на сходку, там как раз будут все наши. Выборы пройдут, мы с тобой вместе поговорим с Яо Фэнсянем, с Цзинь Иньчуанем и с Коротким Сюем. Пока не закончена ночная охота, они имеют право заходить куда хотят, так что Договор не будет нарушен. Но они в моем присутствии подтвердят тебе, что не станут делать ничего лишнего и не задержатся у тебя дольше, чем нужно. Тогда и старший брат останется доволен, и ты будешь точно знать, что на твоей земле порядок. Годится?
– Ну… – Не Хуайсан задумчиво посмотрел на пустой белый экран, где еще недавно трицератопсы перекусывали пополам беспомощных посетителей Юрского парка. – Наверное. Если под твои гарантии, и вообще.
– Я понимаю, – ласково сказал Гуанъяо, – насколько тебе нелегко. Новые Территории никакой прибыли не приносят, а проблем с ними – выше головы. Любое дерьмо, которое оттуда лезет… За это спрашивают с тебя. А что ты можешь?
– Да ничего, – подтвердил Не Хуайсан. – Абсолютно ничего. Ты совершенно прав.
Пора было выкладывать самое главное. Раз уж все так задушевно сложилось.
– Знаешь… – Он медленно вытащил сигарету из пачки, повертел ее в пальцах, стал медленно сгибать туда-сюда. Табак внутри чуть слышно похрустывал, но бумажная оболочка пока еще не порвалась. – Я все чаще думаю, насколько это не мое – вся эта триадная круговерть. Разборки, терки, ночная охота… В кино все проще, там у любого сценария есть завязка, развитие, кульминация и финал. Есть правила.
– Тут тоже правила, – улыбнулся Гуанъяо. – Но они, конечно, несколько жестче. Сам понимаешь.
– Да ясное дело. Я вроде как в этом вырос. Но… это как со стрельбой. Не могу – и всё.
По лицу Гуанъяо было видно, что он готовится сказать что-то сочувственное. Подбирает правильные слова. Не Хуайсан нажал чуть сильнее, и сигарета наконец сломалась пополам. Табачные крошки посыпались на пол. Он растерянно на них посмотрел.
– Мне тут Ведьма Ло звонила. Просила помочь. Я ей отказал.
– Ло Цинъян? – Гуанъяо тревожно приподнялся на своем бинбэге. – А что за помощь ей была нужна?
Вздох. Взгляд на свои пальцы, нервно уничтожающие остатки сигареты. Потом на экран.
Славные были динозавры, хоть и компьютерные. Люди намного хуже.
– Она сказала, что у нее Вэнь Цин. И попросила их обеих где-то спрятать так, чтобы никто не узнал. – Короткий, неловкий взгляд на Гуанъяо. И сразу в сторону, в никуда. – Я отказался ей помочь. Ты понимаешь почему?
– Да, – очень медленно проговорил Гуанъяо. – Я понимаю. Ты все сделал правильно. И я благодарен за то, что ты мне об этом сказал.
– Я вообще был уверен, что Вэнь Цин давно нет в живых. – Теперь самое время было передернуть плечами. Впустить в голос нотку раздражения. – Это было неожиданно. Это было…
– Это было нечестно с ее стороны – тебя о таком просить. – Если бы они сидели чуть ближе, Гуанъяо сейчас бы, наверное, утешающе положил руку ему на плечо. Не Хуайсана передернуло – вполне натурально. – Если Ло Цинъян решила мутить воду в Ланьлин Цзинь, она не должна была впутывать в свои интриги человека, который всегда был ей самым лучшим, преданным другом. Я всегда говорил, что она не стоит твоего хорошего отношения. Вся семья Ло… вот тебе люди, для которых честь, преданность и благодарность – пустые слова. Сонный был ничем не лучше. Это он прятал Вэнь Цин у себя, она варила для него мет. – Гуанъяо встал, заложив руки за спину. Ласковая благожелательность сползала с него, осыпалась, как бумажные обрывки из ладони Не Хуайсана. – А теперь, я так понимаю, Ло Цинъян решила пойти по его стопам.
– Она собиралась варить свой мет у меня?
– А как ты сам думаешь? – Гуанъяо обернулся. Улыбка на тонких губах была колючей и бледной. – Раз уж она просила убежища… Хорошо бы ты выглядел в глазах всего города, когда это выплыло бы наружу.
– Тебе бы это не понравилось.
– Нет. Мне бы это не понравилось. Я не люблю ни с кем ссориться, ты меня знаешь. Я спокойный, мирный человек. Но не надо копать мне яму у меня за спиной. Не надо меня шантажировать. Не надо… – Его голос сорвался. Он отлично себя накручивал, просто отлично, камеру бы сейчас сюда. И софиты. – Ты знаешь, младший брат… Они убили мою мать.

– Мать он действительно любил. – Не Хуайсан прошелся по спальне, задумчиво разглядывая одежду, вываленную на кровать. Чжулю, сидевший на краю постели, внимательно следил за ним, но не помогал сделать выбор. – Яо перестарался.
– Да, Мадам Мао много могла рассказать, если бы удалось вывезти ее живой. – Чжулю безучастно пожал плечами. – Или нет. Ты не можешь этого знать. И не ждешь, что каждый твой план сработает безупречно.
В этом он был прав, как и во всем остальном.
Под серебристый пиджак можно было надеть черную футболку со Звездой Смерти, все равно никто из пионов не поймет, что это такое. В лучшем случае примут ее за мяч для гольфа.
– Гуанъяо перенес место сходки, – сообщил Не Хуайсан, потому что дальше говорить про ошибки не было никакого смысла. – Сразу после того, как я слил ему Ведьму Ло. Когда мы прощались, он сказал, чтобы я приезжал в "Шангри-Ла", а не в "Феникс".
Чжулю прищурился, глядя в зеркало на отраженного там Не Хуайсана, который смотрел в то же самое зеркало на него.
– Тебе незачем ехать туда, если так. Я бы поставил три к одному, что до разговора о твоей территории дело не дойдет. У него другие планы.
Три к одному? Не Хуайсан дернул бровью, отлично зная, что насмешливая гримаса не пройдет незамеченной. Тони все-таки заразил Чжулю своей страстью к скачкам. Эти двое плохо друг на друга влияли.
– Не согласен. Что бы Гуанъяо ни собирался устроить в "Шангри-Ла", он захочет выйти оттуда полноценно коронованным шань-чу. Тогда северные кварталы он выложит на стол в самом начале, чтобы купить на них тех, в чьих голосах до сих пор не уверен.
– Какая разница. – Чжулю состроил самое скучное лицо из своего бесконечного репертуара. – Ты выбьешь из-под него эту подпорку, если просто там не появишься. Без тебя он никак не сможет убедить пионов, что их пустят хозяйничать на земле Цинхэ Не. Результат будет тот же самый.
Нет, решил Не Хуайсан, вновь переводя взгляд на свой гардероб, Звезда Смерти подождет. Раз уж он вспомнил о Тони, пусть будет что-то полицейское. Ярко-желтое – это же почти золото, верно?
– Зануда, – сообщил он Чжулю, подошел вплотную, положил ладони на плечи. Когда тот не шелохнулся – уселся ему на колени, широко раздвинув ноги. Выгнул спину, так, чтобы сосок с пирсингом оказался прямо перед лицом Чжулю. – Ты прекрасно знаешь, что я выгорел. Меня мутит. Я хочу, чтобы все это закончилось как можно скорее. Мне хочется раздеться догола, снять с себя кожу, снять с себя память, снять с себя этот город, снять с себя абсолютно всё. Это отвратительное ощущение, я его ненавижу, и если буду сидеть сложа руки, я сойду с ума.
– Это не повод, – ровным тоном отозвался Чжулю, – чтобы играть в самоубийцу. Ты помнишь, что я тебе говорил, когда мы только начинали?
Он легко коснулся губами серебряного колечка, потянул – ровно так, чтобы вызвать чуть слышный стон.
– Помню.
Сейчас важно было держаться. Сосредоточиться на ощущениях. Последние полгода Не Хуайсану нравилось играть в терпение, нравилось играть в боль. Это тоже был плохой признак, он не строил иллюзий, они оба знали, что наступит момент, когда он начнет срываться. Они три года делали всё, чтобы этот момент наступил как можно позже, Чжулю держал его на поверхности воды и давал дышать, без него Не Хуайсан давно бы ушел на дно. Но глаза хотелось закрыть все чаще. Не думать, отпустить. Хотелось просто… быть.
Не обязательно даже собой. Он не был уверен, что вспомнит как это. Он больше ни в чем уже не был уверен.
– Ты говорил, – продолжил он едва слышно, запрокидывая голову, ощущая, как напрягается шея, все тело, как тепло прокатывается волнами по позвоночнику вниз, – что последний этап операции самый сложный. Что на нем расслабляются, забывают об осторожности. Начинают праздновать победу слишком рано и упускают что-то важное, как раз когда противник максимально сосредоточен на выживании. Но я не расслабляюсь. Я просто…
Он замолчал. Чжулю сильнее потянул за кольцо, напоминая, что ждет ответа. В паху было уже горячо. Всё внутри желало одного: перестать быть пустым. Где-то глубоко в гортани саднило от крика, который жаждал выплеснуться наружу.
– Я просто хочу нас с тобой. Настоящих. Я хочу ссориться с тобой из-за какой-нибудь ерунды, мириться, завоевывать тебя обратно, если мне начнет казаться, что ты слишком далеко, дразнить тебя, придумывать что-то, что тебя увлечет. Я хочу перестать смотреть на мир в прорезь прицела, говорить чужим голосом, постоянно просчитывать даже с близкими, хорошими людьми – где и как то, что я сейчас сделаю или скажу, может случайно пробить брешь в декорациях, которые мы возводим. Я устал жить в постоянном ощущении софитов вокруг, работающей камеры, грима на лице. Я хочу с тобой трахаться так громко, чтобы было слышно на полгорода. Я хочу тебя. Я хочу себя. Я…
Выдох боли был похож на всхлип. Чжулю отпустил кольцо. Язык прошелся по соску, вжался в кожу. Боль иголочками расползлась по груди.
– Я тоже, – шепнули губы. – Тебя хочу.
Его мобильник выбрал именно этот момент, чтобы зазвонить. Не Хуайсан со вздохом потянулся за телефоном, валявшимся на постели.
– У меня гость, – сообщил он, выслушав охранника "Юдоли" и вырубив связь. – Придется жить неудовлетворенным.
– Я тебе нужен внизу?
Не Хуайсан помотал головой.
– Отдыхай, я сам.
Проблема с парком Юрского периода была в одном: уж если ты навылуплял из яиц динозавров, их никак нельзя было перестать кормить.
Он натянул футболку и джинсы и спустился в клуб. Маску натягивать было не нужно. Она так плотно приросла к коже, что он сомневался, сумеет ли когда-нибудь ее отодрать.

Chapter Text

Все мечтали о войне в детстве. Часами штурмовали мусорные крепости, тщетно дожидались запоздавшего подкрепления, пробирались мимо вражеских патрулей с важным грузом. Ни на старой Пристани, ни на Чаукун-тоу они никогда не разделялись с Цзян Чэном. Никто не заметил, как это стало нерушимым правилом жеребьевки. Цзян Чэн тянул, Вэй Усянь присоединялся. В их команде всегда было меньше людей, чтобы уравнять силы. Их команда все равно побеждала. Нет ничего невозможного, смеялся Вэй Усянь, отогреваясь под двумя одеялами. До этого он больше часа скрывался в заболоченной протоке от облавы и дышал через соломинку. Облава была подлой, с собаками. Цзян Чэн отдал ему карту и оттянул на себя внимание. А он, холодея от приближающегося лая, прыгнул в воду, пока никто не видел. Дальше оставалось просто дотерпеть под деревянным причалом, пока сядет солнце. Потом все долго спорили над разбухшим в воде куском бумаги, где с трудом выходило разбирать пометки: засчитывать ли это за выигрыш. От позорной ничьей их спас Джуниор, который вовремя напомнил: никто ведь не договаривался заранее, как должна выглядеть карта. Джуниор, которого вывели из игры самым первым, он еще слишком плохо знал Пристань и намертво заблудился в узких переходах между домами. Тогда Вэй Усянь и сказал: для нас реально нет ничего невозможного, даже с того света мы уделаем любого врага.
Цзян Чэн с Джуниором переглянулись и громко, обидно завыли.
Почти ничего невозможного, поправился Вэй Усянь.

Лопасти вентилятора под потолком вязли во влажной духоте.

Все играли в ночную охоту, когда начали выбираться на Коулун. Джуниору помогали парни с Мясного, заполняя стены, столбы, скамейки едва заметными метками – от самой пристани Юньфат до окрестностей Бондари-роуд. Круче всего было, когда в охоту встревали пионы. Кто-то велся и по-взрослому заявлял, что на охоту чужакам тут не давали разрешения. Кто-то просто обзывал их сопляками и пытался прогнать взашей. Так детская забава превращалась в настоящую, злую драку. Каждым сломанным ребром гордились по несколько недель, как военным трофеем. Госпожа Юй часами отчитывала Цзян Чэна: что же он, наследник семьи Юньмэн Цзян, снова позволил втянуть себя в нелепый балаган… он выходил из ее комнаты злой и растерянный, загруженный по уши воображаемым позором, навлеченным сразу на всех лотосов. Вэй Усянь чувствовал себя обязанным его поддержать, но понимал, что любые разговоры или попытки свести все к шутке в такое время чреваты серьезной ссорой. Лучше всего помогала рыбалка или возня с катерами в ангаре. Иногда быть наследником оказывалось тяжелее, чем просто не помнить своих родителей.

В стекла глухо ломился дорожный шум. Низкий солнечный луч простреливал комнату в паре дюймов от головы Вэй Усяня. Он свесил руку с кровати, нащупал провод, подтянул к себе красную “нокию”. Ни одного нового звонка от Лань Ванцзи, ни одного сообщения. “Ты живой там?” – написал ему Вэй Усянь еще ночью. И получил самый информативный ответ на свете: “Да”. В голове шуршали обрывки недавнего разговора с Тони. Чистое безумие… Лани его не выпустят… Тони точно хотел как лучше. Они теперь стали вроде как почти друзьями. Просто знали друг друга слишком хреново для того, чтобы понимать, когда свои мысли стоит придержать при себе. Тут такое дело, чуть не сорвался в ответ Вэй Усянь, один – неплохой, наверное – чужой друг получил пулю в голову, когда решил, что предательство – единственный способ спасти Лань Ванцзи.
Алекс это все, кажется, уже тогда предвидел.

Телефон глухо стукнулся о постель. Вэй Усянь утер испарину со лба, прикрыл ладонью глаза. Из темноты проступило заплывшее, измученное лицо Вэнь Нина. “Отпусти” – прошептал тот, запертый в умирающем теле с перебитыми костями. Его ведь можно было вытащить. Положить где-нибудь, обклеить амулетами. Сосать у кого-то вроде Тони силу, забивать новые татуировки поверх старых. Долго ждать… закрыть помещение “клеткой”, чтобы не позволять Вэнь Нину ускользнуть за грань… и чем бы Вэй Усянь тогда отличался от его предыдущего тюремщика?
Со стороны это, наверное, смотрелось дохера цинично. Но человеку, на которого охотилось полгорода, было, в общем, не привыкать. Вэй Усянь понятия не имел, не одичает ли Вэнь Нин за гранью со временем, и все равно не собирался больше держать его на цепи. В нем по-прежнему оставалось достаточно от поломанного пацана, который, несмотря на свою слабость, несмотря на уебищный Неспящий вокруг, вырос удивительно светлым и открытым. Сложись все немного иначе, Вэй Усянь наверняка научил бы его сбивать чужие пули. Вэнь Нин до безумия мечтал об этом с тех самых пор, как увидел их тренировку в тире. Стать хотя бы наполовину таким же сильным или умелым.

Люди, покачал головой Вэй Усянь, медленно обрывая с груди влажные от пота, давно остывшие амулеты, делятся на тех, кто до смерти хочет сделаться сильнее, и тех, кому жизненно важно сделать слабее других. Они говорили об этом с Лань Ванцзи в те незапамятные времена, когда войной в городе уже изрядно пахло, но мало кто мог распознать этот прелый, гнилостный запах в сотнях других, пропитывающих Гонконг. И это единственное, что по-настоящему определяет людей. Не история, не воспитание, не любые другие привязанности. Мы с тобой, сказал тогда Вэй Усянь, в этом смысле одной породы. И Вэнь Нин ничем от нас не отличается. Вот почему мы должны его учить. Люди одной породы обязаны держаться вместе.

Он свесил ноги с кровати, размял плечи, ощупал поджившие ссадины. Тело ныло, будто его несколько раз переехали танком, но довольно сносно шевелилось. Вэй Усянь включил телевизор, загнав в видак первую попавшуюся кассету. Комнату затопил густой звук из напольных колонок, отрезая напряженный голос Тони, доносившийся все это время с первого этажа, из-под половиц. Парамаунт пикчерз и двадцатый век фокс представляли что-то наверняка интересное. Толпа народа махала огромному лайнеру, с высоченной палубы тоже махали белые женщины, дети и старики. Возможно, они просто сняли кино про Передачу заранее. Шумно выдохнув, Вэй Усянь достал из-под кровати дорожную сумку, сдвинул в сторону одеяло, вытряхнул все содержимое. Взвесил на руке покореженный томик Шекспира, но открыть уже не смог, страницы слиплись и разбухли, навсегда вплавились друг в друга. Вряд ли книжку кто-то снова недавно притопил на Пристани. Просто она слишком пропиталась тем, что оставалось от О'Малли за гранью. Пожалуй, это был хороший знак. Значит, с тем, что выползло в Лайчикоке, действительно закончили разбираться.

По экрану шли темные волны, отзывались новыми мыслями. Так получалось, что все его вещи с тех пор, как Вэй Усянь очнулся, прибились к Лантау. Цзян Чэн ничего не забыл, в сумке валялся даже револьвер, который Вэй Усянь обронил в руку Тенцину еще за гранью, прощаясь. На всякий случай.
Никаких слов тут не требовалось.
Они уже много лет не играли одной командой. Вэй Усянь сам, еще занимая высотку в Неспящем, сказал оставить его в покое. Вычеркнуть из лотосов. Не вмешиваться.
Это ни хрена не помогло, конечно. Цзян Чэн потом еще не раз приходил. Они ругались, мучительно не способные помириться. Перекрикивались с разных берегов разлившейся протоки, глотали соленые обиды, каждый раз прощались насовсем.
А теперь вот, кажется, и правда попрощались.
Вэй Усянь вытащил из-под носков и трусов свою историю болезни, полистал ее, чтобы занять чем-то руки, но строчки упрямо расплывались перед глазами.

“Прошло восемьдесят четыре года, – сказала голубоглазая старуха с экрана, – а я по-прежнему помню запах свежей краски. Фарфоровую посуду, которую никогда раньше не использовали. Простыни, на которых никогда раньше не спали”. Из-за ее спины вырастало изображение поросшего водорослями корабля на морском дне.

Запах свежей краски, пробормотал Вэй Усянь, поежившись. Несмотря на жару, изнутри его порядком познабливало. Он вытащил из-под футболок и помятых газет путеводитель по Гонконгу. Пролистнул книжку, развернул сложенную вчетверо карту. Внимательно к ней присмотрелся.
А вот же, Лайчикок. Квартал, незаметно заштрихованный черной ручкой.
А вот же, север Санпокона. Черный треугольник на крохотном островке внутри развязки.
Третье такое же, помеченное ручкой место было на Острове. Рядом с печатной надписью по-английски “резиденция губернатора Гонконга”.
Места, о которых еще полторы недели назад мог бы узнать любой, кто изучил бы эту карту как следует. Но сперва Лань Ванцзи было чем заняться, потом Вэй Усянь остался без сумки, а Цзян Чэн, вероятно, удовлетворился историей болезни. Все остальное ему явно показалось лишним хламом, брошенным сверху просто для того, чтобы скрыть важное.
Кто угодно принял бы путеводитель за лишний хлам.
Даже он сам не додумался вовремя…

Толпа на экране снова махала огромному лайнеру. Вэй Усянь прибавил громкости, ушел в ванную и какое-то время, пока текла горячая вода, бездумно стоял под душем. Внутри снова стало пусто. Пусто, понятно и спокойно. От порезов на левой руке давно отшелушилась корочка, остались только бледно-розовые следы. Он побрился, вернулся в комнату и отодрал этикетки с белья и носков. Хлама в сумке из камеры хранения было гораздо меньше, чем всем могло показаться.
Отщелкнув барабан револьвера, Вэй Усянь улыбнулся последнему патрону. Есть игры, в которые невозможно выиграть, подумал он, натягивая джинсы, пряча револьвер за поясом, накидывая бомбер поверх футболки, чтобы его прикрыть. Игры вроде крестиков-ноликов. Если ты знаешь правильные ходы и противник знает правильные ходы – вас неизбежно ждет ничья. Можно только рассчитывать на чужую ошибку.

Он опустил в карман куртки телефон, забрал пачку сигарет с тумбочки, взял в руки ботинки. “Я люблю просыпаться утром, не зная, что меня ждет, с кем я встречусь и где окажусь потом, – жизнерадостно рассуждал белобрысый пацан на экране. – Еще недавно я ночевал под мостом, а сегодня я здесь, плыву на великолепном судне, пью шампанское в изысканном обществе”.
Плохо кончится, хмыкнул Вэй Усянь и прикрыл за собой дверь. Такое всегда одинаково плохо кончалось. Он выбрался на пожарную лестницу, бесшумно спустился на полпролета. В узком проулке между домами никого не было. Вэй Усянь сбросил вниз “мартенсы”, перелез через перила и тихонько спрыгнул. Тони пообещал за ним присматривать и вряд ли согласился бы выпускать его в город. По эту сторону грани у Тони были все преимущества. Средоточие. Амулеты. Здравый смысл. Десять минут разговора заставили бы Вэй Усяня сомневаться. Двадцать минут, упаковка пива и стопка кассет надежно затормозили бы его до позднего вечера. А подмеченный еще из окна скутер стоял на углу Бондари-роуд такой красивый, такой никому не нужный.
До “Юдоли” Вэй Усянь добрался на нем за пять минут.

В поисках входа в клуб он намотал вокруг поднявшейся на месте Мясного высотки несколько кругов, припоминая, с какой стороны стояла бесконечная очередь. Рядом с железным роллетом, больше всего напоминавшим заглушку на въезде в узкий подземный гараж, желтела неприметная кнопка звонка. Он помахал в камеру видеонаблюдения над роллетом, зажал кнопку и долго не отпускал.
Сзади легко ткнули в плечо. Парень был пониже его, но заметно покрепче. С пижонской щеточкой усиков и стрелой, сползающей от губ к подбородку. В щеголеватом пиджаке, как ночные охранники, но с ощутимым средоточием.
– Тебе куда?
Вэй Усянь молча достал чудом не проебавшуюся пластиковую карту с бычьей головой. Выпятив губу, парень задумчиво посмотрел на нее, потом выплюнул: ща. Достал телефон, подождал ответа, лениво почесывая затылок.
Он явно был из свежих, откуда ему знать Вэй Усяня в лицо. Особенно в поцарапанных темных “авиаторах”, которые тот стащил с подоконника перед тем, как валить.
– Босс, тут это. Черная карта пришла. Его куда?
Динамик у него был достаточно громкий, чтобы ликерно-тягучий голос оттуда донесся разборчивыми словами:
– Да куда хочет.
Пока парень вел его к боковой двери, откуда явно вышел сам, Вэй Усянь впервые задумался о том, сколько черных карт за все время, что здесь стояла новая “Юдоль”, выдали на руки посторонним. Сигарета в пепельнице у стола, заставленного крохотными телевизорами, на которых отражались разные участки вокруг здания, дотлела до фильтра. Парень кивнул в сторону длинного полутемного коридора – проходи, мол. И вернул зад в продавленное офисное кресло, потянулся к отложенному на край стола “Плэйбою”. Беззаботный, как теленок.
Стало даже немного обидно.
Зато теперь Вэй Усянь точно знал, что сказать Не Хуайсану, который плавал в марихуановом облаке за барной стойкой.
– Слышь, ты на меня, говорят, охотиться подписался. Ну, я, короче, сдаюсь.
– Отлично! – без малейшего удивления воскликнул тот. Махнул рукой в сторону низкой сцены за танцполом. – Мы как раз приготовили клетку к вечернему выступлению.
Пока Вэй Усянь ее не ощупал, клетка выглядела зверской. Ржавой, с кучей зазубрин на металле. Даже на прежнем Мясном такой жести не водилось, насколько он знал. Хотя идея была неплохая… но резиновые прутья охотно сжались под пальцами. Сзади, покачиваясь, приближался Не Хуайсан с двумя стаканами в руках.
– Это решительно надо отметить по-взрослому. Рановато, но что поделать, раз ты сам пришел. Ну, за хорошую сдачу!
Скотч приятно разогрел горло.
– Мне тут сказали, Джеймс Бонд успел дважды поменять лицо, пока меня не было, – улыбнулся Вэй Усянь. – И это вывалил на меня совершенно посторонний человек. Не стыдно?
– Ни капельки, – парировал Не Хуайсан, усевшись на край сцены. – Я уже не помню, как было в то время, а сейчас людям не принято напоминать о возрасте. Это сразу множит вокруг человека скелеты тех, кто не дожил… но слушай, избавь меня от того, чтобы объяснять тебе про СПИД.
– Про что?
– Это такая всемирная ночная охота на пидоров. Вошла у вирусов в моду вскоре после того, как ты эффектно самоустранился. Клянусь, ты ничего не потерял.
– Я сейчас понял все слова по отдельности, но нихера не понял, – признался Вэй Усянь, присаживаясь рядом. За это Не Хуайсан отобрал у него пустой стакан и вручил собственный.
– Не забивай этим свою прекрасную голову. Расскажи лучше, что у вас там было в луна-парке. Нас там еще до заката собрал Лань Цижэнь. Не знаю, как остальные, а я серьезно струхнул. Был уверен, он всех выстроит в колонны, а потом гаркнет, как в прежние времена: триста отжиманий! Как вы собираетесь стрелять, если до сих пор не умеете работать с отдачей?! Но увы. Нас всего лишь заставили согласиться с тем, что пылесосить этот туман Лани собираются в рамках самозащиты. От кого – вот что я хотел бы понять. Там кто-то копал подводный тоннель на Остров?
– Прикол в том, что я заметно облегчил работу тем, кто это делал. Или не я. – Вэй Усянь поболтал льдом в тяжелом стакане. Пригубил. – Хер его знает, отчего под Синьхуа на самом деле собрались люди. Но пацанов, которые там, под Синьхуа, оказались первыми, точно сложили бы гондоны с севера, если бы мы с Мо Пином не вписались. Чьи они вообще? Эти, северные?
Слова гулко разносились по пустому залу. Казалось, еще немного – и перевернутые стулья начнут аплодировать ножками. Вэй Усянь невзначай покосился за спину. Сквозь тонкую стену просматривалось приглушенное мерцание чужого средоточия.
– А тут вопрос, кого слушать. – Не Хуайсан повел плечами, будто сбрасывал невидимый пиджак. Черную футболку облепили желтые полицейские ленты, сплошное накладывающееся друг на друга “не пересекать”. В полумраке они казались почти выпуклыми, поддерни за край – и размотаются. – Само себя это быдло наверняка считает самостоятельным. Для красных они пушечное мясо. Пионы – кто про них знает – вряд ли расходятся с красными, но хотят это мясо себе. Однако боюсь, что у Ланей на сей счет имеется свое мнение, по крайней мере, сегодня.
– В смысле?
– Бронированные микроавтобусы, – улыбнулся Не Хуайсан. Карие глаза блестели в полутьме, как янтарные шарики, которые разогрели шлифовальным кругом и бросили в холодную воду. Зрачки в них казались застывшими в древней смоле частицами доисторических растений. – Целых шесть штук. С полудня торчат на ключевых точках Новых Территорий. Понятия не имею, чего до сих пор ждут. Вряд ли на эту охоту Лани станут спрашивать у кого-то разрешения.
– Значит, быдлу разрешили потусить на Острове, потом тихо отследили и теперь собираются выпилить, – подумал вслух Вэй Усянь. Неудивительно, что Лань Ванцзи до сих пор не позвонил. Какой от человека без средоточия теперь был прок на их семейном стрельбище.
– Очень четко сработали. – Не Хуайсан вздохнул. – Я вообще подозреваю, что Большим драконом нас в Лайчикоке пугали специально. Чтобы никто не заметил, когда они сделают что-то по-настоящему важное.
– Если это был вопрос, – Вэй Усянь покачал головой, снова звякнул льдом о стенки стакана, – то я без руля. Если смотреть со стороны, все, что делают Лани, они делают специально.
Поджав колено к груди, Не Хуайсан устроил на нем подбородок. Задумчивое лицо перечеркнула вызывающе длинная малиновая прядь. Кажется, в прошлый раз ее не было, хотя даже за это Вэй Усянь не стал бы ручаться.
– Ты не смотришь на Ланей со стороны. Это самое сложное, если честно. Понять, как ты на них смотришь.
– Я думаю, это с самого начала было ясно, – тихо проговорил Вэй Усянь. – С того самого дня, когда я отдал им бумаги про эфедрин. Уже которые сутки ломаю голову, что с ними еще можно было сделать. Наверняка был какой-то поворот, которого я не заметил…
Не Хуайсан сидел в прежней позе, такой же мягкий, как его резиновая клетка.
– На самом деле, если совсем начистоту, – сказал Вэй Усянь, – я давно должен был извиниться. Мы тебя наебали…
– Это несложно, – с усмешкой ввернул Не Хуайсан.
– …и Цзян Чэн тут совершенно ни при чем. Это целиком и полностью моя вина. Мы нихера не знали настоящего кода лотосов, когда ты спросил… когда я спиздел, что мы, разумеется, в курсе. Потому что ты уже отлично понимал, как работает Мясной. И рассказал нам, как вы похищаете белых, чтобы потом требовать выкуп. Нужно было дать тебе что-то взамен или признать, что мы сопляки, которых еще не подпускают к серьезным грузам. Тогда я и начал учить тебя коду, помнишь? Мы сидели в Большом доме, жрали сушеную рыбу под пиво. Это было наше второе пиво в жизни, так что меня нормально понесло. Цзян Чэн бы наверняка заставил меня заткнуться, не будь он тоже поддатый, он мне потом не один год выговаривал. Это был не тайный код лотосов – то, что я нашел на своей руке, когда проснулся. Это был код, который я выдумал для нас троих. Для меня, Цзян Чэна и Яньли. И ни одна живая душа, кроме меня, Цзян Чэна, Яньли и тебя, про него не знала.
– Один – ноль. – Не Хуайсан поморщился. – Это было лишнее.
Дуло револьвера смотрело ему в лоб.
– Я досчитаю до трех и выстрелю, – сказал Вэй Усянь. – Человеку, который сейчас в меня целится, за это время лучше бы показаться. Раз.
Не Хуайсан покачал головой.
– Ты блефуешь.
– Два.
– Это слишком театрально даже для ме…
За спиной послышались шаги. Впервые за все это время Не Хуайсан отчетливо напрягся.
– Поднимись на сцену, – не оборачиваясь, сказал Вэй Усянь. – Я учился в Глубинах. Даже с простреленным затылком я успею нажать на спусковой крючок.
По ушам резанул знакомый глухой смешок.
– И что тебе это даст? – спросил Коулунский Палач.

Как назвать чувство, когда бросает в пот и при этом сковывает ледяным холодом. Когда подрагивают колени. Когда рукоятка “кольта” становится слишком тяжелой. Когда все старые шрамы одновременно напоминают о себе. Улыбка Вэй Усяня могла бы соперничать с земным экватором по ширине.
– Ты же умный человек, Красный. Как по-твоему, сколько людей одновременно узнают о том, кто за всем стоит, если я отсюда не выйду?
– Я бы снял об этом кино, – вздохнул Не Хуайсан. – В Гонконге еще никто не делал настоящих вестернов, а чем мы хуже итальянцев?
Палач наконец поднялся на ебаную сцену. Теперь Вэй Усянь краем глаза видел короткое дуло “глока”, самого скучного пистолета из выдуманных человечеством.
– Прослушка в Чункине все это время была самым идиотским моментом. Вы ее специально для этого засадили? Чтобы все сломали голову, чья это работа?
Он уничтожил Пристань, билось в голове. Он запытал бы Цзян Чэна, если бы того не успел вытащить Вэнь Нин. Он битый месяц выворачивал наизнанку меня.
– Один – один, – спокойно ответил Красный. – Моя ошибка.
У Вэй Усяня ушло несколько секунд на то, чтобы сообразить: ответ наполовину предназначался не ему.
– Как давно вы меня нашли? – спросил он без всякой уверенности, к кому теперь лучше обращаться.
– За два месяца до того, как ты очнулся, – ответил Не Хуайсан. – Не то чтобы мы именно тебя искали в больнице… но согласись, так получилось гораздо лучше.
– Вы завели туда Красного санитаром, чтобы он нашел бумаги про эфедрин.
– Он уже много лет как не Красный. – Не Хуайсан демонстративно неторопливо полез в задний карман, достал оттуда сигаретную пачку. – Сногсшибательный был бы кадр, вы бы себя видели.
– Это вы отправили детей в Лайчикок, – продолжил Вэй Усянь. – Когда поняли, что я не повелся на путеводитель, а потом там пропал Тони. Потому что вы хотели спасти Тони. Потому что он был вам для чего-то еще нужен.
– Два – один не в мою пользу, – грустно сказал Не Хуайсан и прикурил сигарету.
– Я не люблю спагетти-вестерны, – нарушил тишину Коулунский Палач. Вот кто поверил в несуществующую “мертвую руку” с такой силой, что Вэй Усяню стало почти неловко за ее отсутствие. – Что дальше?
Дальше мне очень не хватает средоточия. Или пары трупов, чьих жизней мне с лихвой хватило бы для того, чтобы скормить тебе твое собственное еще пульсирующее сердце, оскалился Вэй Усянь.
Да нахуй сердце. Полчаса за гранью, и я бы выжрал тебя всего. Вывернул бы тебя наизнанку. Расчленил бы на десяток отдельных яогуаев.
В заднем кармане оглушительно громко завибрировал телефон. Видимо, Тони с Сяо временно отвлеклись от напряженного выяснения отношений и поднялись на второй этаж.
– Дальше я вам не нужен, – сказал Вэй Усянь. – Вы уже сдвинули камень с горы. Кто бы ни расстрелял всех шлюх в борделе на севере Санпокона – это ваша работа. Понятно зачем. Лавина ебанет на сходняке пионов. Но как и принято у нас, беспредельщиков, я появляюсь где хочу и качаю права. Мне нужен север. Я что-то нихуя не сомневаюсь, что он на самом деле остался за Мясным, как и раньше.
– Тебе нужен север, – повторил Коулунский Палач с интонацией дипломированного психиатра.
– Иначе, когда все начнет сыпаться, вас сожрут первыми. Просто потому что смогут и поимеют повод, – улыбнулся Вэй Усянь, впервые повернувшись в его сторону. – В доме Цзинь Гуанъяо все это время был ваш человек. Так вы и узнали, когда меня туда привезли. Так вы направили туда Лань Ванцзи. Не для того, чтобы меня спасать. Для того, чтобы Цзинь Гуанъяо обосрался по-настоящему. Вас бы вполне устроило, если бы мы не вышли оттуда оба.
Кольт в руке по-прежнему смотрел куда надо.
Его чему-то и правда обучали в Глубинах.
О том, как лихо он крутанул барабан с единственным патроном перед тем, как засунуть револьвер за пояс, никому не стоило знать.
– Лани, – добавил Вэй Усянь, – придут в восторг, когда о тебе услышат. У них там как раз нарисовался один геморройный закон…
– Перевесить всех красных на меня – это вариант, – согласно кивнул Коулунский Палач. – Лани его оценят. Это позволит вывести Цзинь Гуанъяо из-под удара. Возможно, в благодарность за это они согласятся отменить на тебя охоту.
Меньшее зло, кивнул Вэй Усянь – не так ему, как себе.
Столько трепаться о том, какое это дерьмо, чтобы теперь с ним разговаривать.
– Двенадцать лет назад ты нашел предателя на старой Пристани и ее уничтожил. Теперь ты выдумал, как поднять меня из мертвых и перевести все стрелки на новую Пристань. – Вэй Усянь покачал головой. – Ты вряд ли всерьез рассчитываешь, что я спущу тебе это с рук.
– А кто тебе сказал, что нынешний глава Юньмэн Цзян недоволен тем, как все получилось?
Рука с “глоком” у Красного ни разу не дрогнула за это время, он тоже умел ждать.
Только успевший заткнуться, телефон в кармане снова завибрировал. Вэй Усянь достал его, опасаясь пропустить что-то слишком важное.
– Где ты? – спросил Лань Ванцзи.
Из десятка правдивых ответов Вэй Усянь выбрал самый мерзкий.
– Вышел проветрить голову. Вы там закончили, что ли?
– Мы начинаем. Вернись к Тони, я заеду за тобой через полчаса.
Пропитанный холодной, практичной уверенностью голос заставил улыбнуться. Лань Ванцзи повесил трубку, не прощаясь. Пунктирная линия коротких гудков разделила жизнь Вэй Усяня на прежнюю, в которой все было по-разному, но на самом деле просто, – и новую. В новой жизни он целился в голову лучшему другу детства, находясь на прицеле у Коулунского Палача, который каким-то чудом пережил их разговор в моторке у пристани Юньфат.
– Да, – задумчиво кивнул тот, – живым ты становишься опасен. Но ты прекрасно знал об этом, когда шел в “Юдоль”. Значит, ты принес сюда ультиматум.
Не Хуайсан громко вздохнул и провел ладонью по лицу, стаскивая с челки фальшивую малиновую прядь.
– Мне ужасно не хочется вас прерывать, но к сожалению, шоу в “Шангри-Ла” вот-вот начнется, и я слишком долго выпрашивал себе билет в вип-ложу, чтобы теперь опаздывать. Вэй Ин, извинения приняты, над ответными мне придется подумать, когда протрезвею. Давайте теперь как-нибудь это между нами… распутаем, а?
Выстрелить в какой-то момент захотелось невыносимо.
Но даже в барабане его “кольта” пять из шести гнезд были на стороне Коулунского Палача.
– Ты ошибся, – качнул головой Вэй Усянь. – Я уже сказал все, что собирался. Теперь ход за вами.
Он снова перевел взгляд на Не Хуайсана. Тот задумчиво потирал воротник футболки, как еще с детства делал, когда решал что-то по-настоящему серьезное.
– Слушай… а не хочешь поехать со мной? Второго такого шоу в твоей жизни не будет. Я почти уверен в том, что гарантирую тебе безопасность. Если мы и правда скажем, что ты мне сдался – у тебя будет отличный шанс на сольный выход…
– Ты охуел, – улыбнулся Вэй Усянь. – Какими еще словами тебе повторить? Никто больше не станет превращать меня в ручной гранатомет.
– Как сказать. – Палач хмыкнул. – Пока у тебя нет своих людей, ты всегда чье-то чужое оружие. Был нашим, станешь островным. Не устроит Остров, найдутся еще чьи-то руки… Посмотри хотя бы на меня.
Он заговаривал зубы, оттягивал внимание на себя – точно так же, как это делал за гранью сам Вэй Усянь, когда О'Малли угрожал Лань Ванцзи. Это было до одури странно. Невообразимо. Коулунский Палач и Джуниор.
– Насмотрелся, – процедил он, отступая на шаг. И еще на шаг. И еще на шаг.
Крестик за ноликом, крестик за ноликом, вот они и заполнили поле.
Очередная дурацкая ничья.

Он намотал пару кварталов, протиснулся через забитый мусорными баками переулок, снова выехал на Бондари-роуд уже у самой лавки Тони. В сизых сумерках окно второго этажа то подсвечивалось, то опять темнело, разумный человек на месте Вэй Усяня сидел бы там по-прежнему, смотрел бы, как дурацкий белобрысый пацан расплачивается за шампанское на палубе первого класса. Заказал бы еще пиццы. Дождался бы Лань Ванцзи. Сказал бы: знаешь, мы тут немного потрепались с Тони, и он прав. Меня занесло. Тебя тоже, наверное, занесло. Твой абсолютный слух, Лань Чжань, – твое проклятие. Ты реально заводишься, когда слышишь что-то настоящее. Ты забиваешь на логику и устраиваешь пожар до неба на Чаукун-тоу. Но Чаукун-тоу был уже мертвый и он был самую малость поменьше Гонконга. Да, все мечтали о войне в детстве, потому что война казалась самым быстрым и красивым способом стать сильнее. Сделать что-то по-настоящему запоминающееся. Оставить след. Но тебе, в отличие от меня, дохера чего есть терять. Вам всем, в отличие от меня, дохера чего терять. Вы…
Он выбросил недокуренную сигарету, когда голубой “порше” резко вывернул из-за угла, пролетел на мигающий желтый и затормозил у лавки. Глушить мотор Лань Ванцзи не стал, машина сорвалась с места, стоило Вэй Усяню захлопнуть дверцу. Если не рассказать ему сейчас о Мясном, об этом никогда нельзя будет говорить. Если рассказать ему о Мясном… Вэй Усянь нахмурился. Нет, Лань Ванцзи это вряд ли забудет или простит. Это слишком близко затрагивает его семью. Ебучее меньшее зло.
Чем бы тот ни занимался последние сутки, он даже не переоделся. На рубашке под помятым пиджаком багровели давно засохшие пятна крови. Возможно, там были и новые пятна. Хер знает. Лань Ванцзи выглядел усталым и неожиданно уязвимым.
– Все… не в порядке? – осторожно спросил Вэй Усянь.
– Пока что нет, – отозвался Лань Ванцзи. – Но мы это исправим.
Вэй Усянь улыбнулся. Каждое сказанное слово ложилось дополнительным слоем скотча на чужую тайну, которую он, сам того не желая, прямо сейчас подписывался хранить.
– Отличный план. Куда мы теперь, на север?
Родстер мотало из полосы в полосу, он пролетал перекресток за перекрестком, как выпущенная пуля с подкрученным центром тяжести, которую неумолимо несло к цели. Стало отчетливо ясно, что с Лань Ванцзи сейчас совершенно бесполезно разговаривать, он слишком внимательно слушал дорогу, чтобы не терять ни секунды. Где-то он проскакивал на красный, где-то притормаживал, потому что из-за перекрестка нетерпеливо рвался кто-то другой.
Уже не на север, их только что вынесло на Нэйтан-роуд.
На площадь Статуй. На Пристань. На Тайвань. Вэй Усянь был готов к любому ответу, кроме того, который еще через пару кварталов слетел с плотно сжатых губ.
– В “Шангри-Ла”.

Chapter Text

Когда Вэй Усянь ушел, Не Хуайсан еще долго смотрел ему вслед. Достаточно долго, чтобы услышать, как Чжулю наконец шевельнулся.
– Просто чтобы убедиться, что мы с тобой одинаково оцениваем происходящее… – проговорил он, по-прежнему не оборачиваясь. – Только что отсюда вышел человек, который – в лучшем случае – никогда не забудет того, что мы сделали. В худшем – не успокоится, пока тебя или нас двоих не прикончит.
– Вероятно, – сказал Чжулю.
– Пока он думал, что я все это делал в одиночку, мы могли еще как-то договориться. Но тебя он мне не простит.
Не Хуайсан подождал. Молчание затягивалось. Он раздраженно вздохнул. Перемолчать Чжулю у него никогда не получалось.
– Так расскажи про план эвакуации. Мы перебираемся на плацдарм в Лос-Анджелесе? Ты уже говорил с Куань Тином про тамошний чайнатаун? Сколько человек мы забираем с собой?
– Говорить с ним про Эл-Эй должен ты. Но я бы сказал, что рассчитывать надо человек на двадцать. Меньшим числом они там территорию себе не отобьют.
– И когда я должен свалить из Гонконга? – обманчиво мягким голосом уточнил Не Хуайсан.
– Сейчас. Я прилечу, как только здесь все закончится. Куань Тин и его парни – как ты решишь.
– Отлично, – сказал Не Хуайсан.
Было слышно, как Чжулю облегченно выдохнул. Очень тихо.
– Отлично, – повторил Не Хуайсан. Он поднялся и встал напротив Чжулю, чтобы наконец-то посмотреть ему в глаза. – Я рад, что ты до последнего не был уверен в успехе. Я не заподозрю, что тебя мучила совесть за этот идиотский, паскудный, совершенно мерзкий шантаж, потому что совесть ты, очевидно, отключил вместе с мозгами, когда вышел поиграть с Вэй Усянем в ковбоев… Но по крайней мере, у тебя оставалось хоть какое-то уважение ко мне. Небольшое. Ладно, хоть так.
Даже в полутемном зале было видно, как Чжулю напрягся, плотно сжатые губы побледнели.
– Лучше молчи, – кивнул Не Хуайсан. – Это правильно, потому что если ты сейчас скажешь хоть слово, я начну на тебя орать, потом дам тебе пощечину, потом развернусь и уйду, мы надолго поссоримся. Я этого не хочу. Я бескрайне, чудовищно зол на тебя за то, что ты сделал. Но расходиться так – не хочу.
Чжулю молчал.
– Я помню все, что говорил тебе наверху. Ты правда решил, что я не смогу дойти до конца? Ты посмотрел на меня и увидел человека, которого нужно заставить уехать из Гонконга – ради его же блага? И поэтому решил вскрыться перед Вэй Усянем?
Чжулю молчал.
– Свою слабость, – Не Хуайсан сделал еще один шаг к нему. Теперь они стояли так близко, что почти касались друг друга, – я доверяю тебе точно так же, как доверяю всё остальное. Потому что я твой целиком, без остатка, и ты знаешь обо мне то, чего не знает никто другой. Не используй это против меня. Никогда. Я в следующий раз не смогу простить.
– Я… – Чжулю сглотнул. Медленно поднял руку, касаясь груди у сердца. – Ты знаешь.
Не Хуайсан уперся лбом ему в плечо и постоял так, пока изнутри не начало уходить напряжение. Оно вытекало медленно, как вода из прохудившегося бака, после него осталась гулкая, темная пустота.
– Я поеду в "Шангри-Ла", – сказал он наконец, когда в горле рассосался колючий ледяной комок. – Придется взять мопед, иначе я не успею по этим чертовым пробкам. Перезвони Тони. Он что-то говорил про копов и, кажется, был на взводе. Я не успел его дослушать, но это может быть важно.
– Когда он звонил?
– Я как раз сюда спускался. Полчаса назад.
Чжулю кивнул.
– Гуанъяо мог узнать о том, что Лани положили северную шваль, на которую он рассчитывал, и тогда копы – его запасной план. Он мог их задействовать через Квая, новый босс антитриад работает на Пекин, это тоже было на пленках из дома свиданий.
– Скажи об этом Тони. Может, он сумеет выяснить детали операции… Только убеди его, что Сяо не должен мешать.
– Я знаю, что я виноват, – вздохнул Чжулю. – Но не учи меня моей работе.
Не Хуайсан приподнялся на цыпочках и чмокнул его в кончик носа.
– Всё, я помчался. Мы же не хотим, чтобы выборы прошли без меня. И не забудь – ты мне должен долгий страстный горячий секс. С того самого места, где нас прервали.
…Вопрос, которого он все это время ждал, долетел ему в спину, уже когда он соскочил со сцены.
– Почему ты не хочешь уехать? – спросил Чжулю.
Он обернулся, сбавляя шаг.
– Ты слышал Вэй Усяня. У них там что-то закручивается… Я не знаю с кем, не знаю зачем и что именно, но очень хочу узнать. А ты разве нет?
– Ты знаешь, чего я хочу. – Чжулю с мрачным видом кивнул на фальш-стену, из-за которой он так красочно и по-идиотски вышел двадцать минут назад. – Твоей безопасности. На что ты рассчитываешь?
– На свое безграничное обаяние, на что же еще. И он сам сказал: ему нужен север. – Всем был нужен север, черт побери. Еще немного, подумал не Хуайсан, и он сам поверит, что прекраснее Новых Территорий нет ничего в целом свете. – Значит, попробуем поторговаться.
– Это не похоже на продуманный план.
Чтобы не продолжать бессмысленный спор, Не Хуайсан показал ему средний палец – и трусцой устремился на выход.
Очень по-взрослому. Как настоящий глава Цинхэ Не.

"Шангри-Ла" с ее тяжелыми лакированными дверями, задраенными наглухо окнами и курящими у входа пионами в кожаных пиджаках напоминала осажденную крепость. Приткнуть мопед там было негде, разве что предложить кому-то из мускулистых телохранов подержать его под мышкой на время сходки, но Не Хуайсан сомневался, что они с восторгом встретят эту идею.
Боковой проезд, который вел к стоянке на задах ресторана, он тоже отверг. Не было сомнений, что очередной джип, заезжая, придавит крохотную "веспу" своим многотонным задом. Потом перед Не Хуайсаном даже извинятся, наверное, но…
В общем, он проехал лишний квартал мимо пафосного одежного магазина, примыкавшего к ресторану слева, приткнул свой мопед рядом с чьим-то спорткаром и вернулся обратно пешком, на ходу позвонив сперва Куань Тину, чтобы узнать последние новости, а потом – Гуанъяо, чтобы обеспечить себе беспрепятственный проход внутрь. Объясняться на пороге с цзиньскими шестерками у него не было настроения.
– Давай через черный ход, это сбоку. – Голос Гуанъяо прорывался сквозь возбужденный гул, радостные возгласы "тысячу лет здравия нашему шань-чу!" и звон бокалов. Праздновать они там, похоже, начали, не дожидаясь голосования. – Я скажу, чтобы тебя пропустили.
В чем нельзя было отказать Гуанъяо, это в безграничной ласковой предусмотрительности.
Вместо верительной грамоты на входе Не Хуайсан оттянул ворот футболки, демонстрируя своего быка. Здоровенные шкафы, каждый из которых был на полголовы выше и примерно вдвое тяжелее, не сговариваясь, хмыкнули. В поисках оружия охлопали вяло, без удовольствия: то ли никто всерьез не верил, что он может носить при себе пушку, то ли опасались шуточек от приятелей, что слишком долго лапали "голубого".
Потом он прошел по узкому полутемному коридору мимо кухни, где суетились повара. И наконец оказался в зале.
До сих пор про "Шангри-Ла" он слышал только от Тони. Любимый кабак пионов после "Золотого Феникса", этим все сказано. Алые полотнища с золотыми иероглифами – пожелания счастья, богатства и долголетия, упитанные самодовольные каменные драконы, громадная золотая люстра под потолком… Столы по случаю торжественного сборища были составлены подковой, которая занимала добрую половину ресторана. Почти все места уже заняты, отметил он.
Гуанъяо сидел во главе. По правую руку от него стоял еще один стул, и судя по тому, как глава Ланьлин Цзинь приветственно махнул Не Хуайсану рукой, – он предназначался для него. С почетной левой стороны от шань-чу было пусто: никого из глав других цзиньских семей сажать за свой стол он явно не собирался.
– Ого, как вас тут много, – пробормотал Не Хуайсан, пробираясь за спинами пионов к своему месту.
Он ни разу до сих пор не видел их всех в сборе. Пятнадцать человек, включая самого Гуанъяо. Весь цвет Ланьлин Цзинь, хозяева Коулуна и окрестностей. И куска севера, уж если на то пошло.
Он приветственно кивнул тем, кого знал лично: племяннику Сонного, Яо Фэнсяню, Ворону, Цзинь Иньчуаню. Короткий Сюй пока отсутствовал, но нечего было сомневаться, что скоро и он появится, ему просто было дальше ехать: Сюй пролез на север глубже всех. И это его безмозглых подопечных сейчас расстреливали снайперы Гусу Лань – потому что нечего всякому сброду соваться на Остров.
– Предлагаю тост, – провозгласил Гуанъяо, поднимаясь ему навстречу, – за наших верных друзей и союзников. За моего брата, главу Цинхэ Не.
– За шань-чу, чтоб его стол всегда ломился, а бокал был полон до краев! – выкрикнул Яо Фэнсянь.
– Тысячу лет благоденствия нашему шань-чу!
Гуанъяо приобнял Не Хуайсана за плечи. Продемонстрировал всем – пусть видят настоящее братство. Не Хуайсан растянул рот в улыбке так широко, как только мог.
– Так он чего, правда собрался валить в свои Штаты? – донеслось откуда-то сбоку.
– Давно пора, – хохотнул другой.
Еще шире улыбнуться, к сожалению, было физически невозможно. Не Хуайсан ограничился тем, что повернулся со своим бокалом и отсалютовал им всем скопом.
– Америка – страна безграничных возможностей. Но с Гонконгом, конечно, ее не сравнить.
Насколько он мог судить, эту часть "подковы" оккупировали самые голосистые сторонники Гуанъяо. На противоположной стороне восседал толстяк Юй с изрытым оспинами лицом, Лю Тянью по прозвищу Семь Сирот, известный тем, что проиграл однажды в маджонг половину своей территории. Потом, правда, вроде бы отыгрался… Рядом с ним, если память на лица не подводила Не Хуайсана, сидел Чжао Цзяньфэй, заикающийся тихоня, который уцелел в конце восьмидесятых только потому, что Тони Сун расстрелял Вонтона, с которым они всерьез месились из-за наркоты. После этого Чжао стал вести себя еще незаметнее, больше не пытался варить мет в обход шань-чу и кое-как дотянул до нынешних времен.
Троих других он не знал. Место главы клана Ло по-прежнему пустовало.
Появление Короткого Сюя встретили радостными возгласами, ему тут же налили штрафную. Руки у него подрагивали, отметил Не Хуайсан, когда он потянул бокал ко рту, и взгляд избегал останавливаться на лице шань-чу. Гуанъяо наградил его безмятежной улыбкой и отвернулся к остальным.
– Ну что, все в сборе наконец?
Кто-то неуверенно заметил, что за столом все еще нет представителя семьи Ло.
– А кто у них теперь за главного вообще? Ло Чжэнхоу больше нет. – Племянник Сонного брюзгливо шлепнул губами. – Может, там того… уже землю делить пора?
– Это шань-чу будет решать, кто и какую землю делит, – тут же встрял Яо Фэнсянь. – А ты помолчи.
– Да ладно, – хмыкнул Ворон. – Там мужиков в роду не осталось.
– И что, закончилась семья?
– Выходит, закончилась.
– Так и нехрен их ждать тогда!
– Тысячу лет жизни шань-чу!
– Тысячу тысяч лет!
Гуанъяо позвенел палочками по краю бокала.
– Тихо! – заорал на весь зал Яо Фэнсянь. – Шань-чу будет говорить!
Взгляд Гуанъяо скользнул по пустому стулу. Губы поджались на мгновение и тут же вновь растянулись в улыбке.
– Друзья мои, братья, почтенные дядюшки, родичи. Моя семья. – Он не спеша, с достоинством поднялся. Взял бокал, в который кто-то успел предусмотрительно подлить вина – не годилось шань-чу произносить тост, когда его бокал наполовину пуст. Или наполовину полон? В Ланьлин Цзинь предпочитали определенность. – Видеть всех вас здесь – большая честь для меня и большое счастье. Мы вместе за эти три года проделали долгий путь. Он не всегда был простым и безоблачным, мы понесли потери – и непременно вспомним сегодня поименно каждого из тех, кто был нам дорог и чье место навсегда останется и за этим столом, и в нашем сердце. Но мы также многое приобрели. И я говорю сейчас не даже о бизнесе, не о земле, которая стала нашей, не о деньгах у нас на счетах – я говорю о братстве, о поддержке, которую мы даем друг другу, о самом главном в нашей жизни…
– Об уважении? – раздался звонкий голос с другого конца зала.
Никем не замеченная, пока все преданно внимали Гуанъяо, там появилась Мяньмянь. В черном платье-футляре, расшитом золотой нитью, с высоким воротником-стойкой и разрезом до бедра.
Сногсшибательная. Божественная. И не одна.
Поддерживая ее под локоть, безупречный в своем темном пиджаке, рядом красовался Цзян Ваньинь.
– Я рада, что вы нас дождались. Вот теперь можно и начинать.
Уверенным шагом, цокая каблуками, она двинулась к столу. Короткое движение бровями – и несколько человек тут же вскочили, засуетились… и два стула сами собой переместились за главный стол, по левую руку от Гуанъяо.
– Конечно, мы всегда рады видеть главу клана лотосов. – Улыбкой шань-чу Ланьлин Цзинь, если ее смешать с чем-то съедобным, можно было бы травить крыс. – Но сегодня…
– Сегодня, – перебила его Ведьма Ло с непрошибаемой уверенностью женщины, привыкшей, что все молчат, когда ей есть что сказать, – мой муж здесь представляет не лотосов. Он пришел, потому что я попросила его об этом. Потому что я, Ло Цинъян, дочь Ло Фахая и законно избранный глава клана Ло, заявляю свои права на то, чтобы возглавить Ланьлин Цзинь на ближайшие три года.
Вообще-то, подумал Не Хуайсан, такое заявление заслуживало бы восхищенного молчания – хотя бы минуты на полторы. Так, чтобы было слышно, как покачивается потрясенная люстра. Как давится слюной Цзинь Инчуань, как Ворона хватает апоплексический удар… хотя нет, для этого нужен кто-то потолще.
Но это были пионы. Поэтому в зале тут же поднялся галдеж.
– Твой муж? Это когда ж ты успела?
– Женщина не может стать шань-чу!
– Да какая она женщина… кошка драная!
– Тысячу лет жизни молодым!
– Поздравляем!
– Глава клана Ло? Она?!
– Десять тысяч лет счастливой жизни молодым!
С Цзян Ваньиня, усевшегося рядом с Ведьмой Ло, впору было писать картину. Нет, правда.
– Я думаю, – прорезался сквозь общий гам голос Гуанъяо, – мы все заслуживаем объяснений, Ло Цинъян. Что всё это значит?
А вот это он зря, – с отстраненным сочувствием подумал Не Хуайсан. Конечно, когда такая новость валится на голову, первым делом хочется выскочить из-под лавины, отдышаться и понять, куда бежать… Но с Ведьмой Ло так нельзя. Эта лавина ждать не станет – догонит и придушит. С нескрываемым наслаждением.
Из золотого клатча Ло Цинъян извлекла бумаги, развернула их на столе.
– Это наш брачный контракт с главой лотосов. – Она обвела стол взглядом, исполненным плотоядной любви. Всех, кроме Гуанъяо, на которого демонстративно не смотрела. – Я знаю, о чем вы думаете сейчас. Ло продались Юньмэн Цзян. Ло Цинъян привела сюда Змея, чтобы нас всех подмять под себя. Но в этом договоре, – длинный вишневый ноготь выразительно постучал по верхней странице, – записано другое. Гарантии, что со мной вы будете только приобретать и не потеряете ничего. У нас с мужем – раздельное владение имуществом. Никакого контроля над тем, что принадлежит мне. И полная свобода решений. – Ее рука сместилась, накрывая пальцы Цзян Ваньиня. – Мой муж здесь только потому, что он поддерживает меня. А я – потому что Ланьлин Цзинь заслуживает лучшего главы, чем тот, кто обманывал вас три года, убивал, продавал вас направо и налево все…
– Заткнись!
– Подстилка!
– Заткнитесь сами! Я хочу ее послушать!
– Пусть говорит!
Цзян Ваньинь поднялся. Сжатый кулак заискрил силой так, что даже Не Хуайсану с его места сделалось не по себе.
– Тут кто-то пытался оскорбить мою жену?
Видно было, как вжал голову в плечи племянник Сонного, оравший громче всех. Следом за ним пригнулись и Ворон с Коротким Сюем.
– Вот правильно! Нечего грязь языком мести! – Юй затряс толстыми щеками. – Шавки сраные!
Не Хуайсану, сидевшему рядом с Гуанъяо, было видно, как тот пытается взять себя в руки. Пальцы, сжимавшие ножку бокала, побелели, губы превратились в бесцветную линию.
– А с чего бы женщине не стать шань-чу? – Лю Тянью привстал с места под одобрительные возгласы соседей по столу. – Ло Фахай был головастый мужик, при нем в Ланьлин Цзинь всегда был порядок…
– А легавым он нас сливал по какому порядку, когда его посадили?!
– Вопрос – кто его посадил. – Лю Тянью осклабился, в упор уставившись на Ворона. – И куда ушло бабло, за которое он отвечал – и которого никто из нас не увидел. Может, точно так же уплыло в чьи-то карманы, как когда за решетку отправился Чжу Баовэй? Или Лысый Чжан? И не надо мне рассказывать, будто вы не помните, кто на их посадке нажился. – Он уперся ненавидящим взглядом в Гуанъяо. – Мы все это знаем.
Три, два, раз, – отсчитывал не Хуайсан про себя. Сейчас Гуанъяо призовет их к порядку. Потом кто-то скажет, что лотосы вконец зарвались. Потом Гуанъяо напомнит им о том, что до Передачи полтора месяца – и все их контракты на застройку завязаны на него и на Гусу Лань.
Очень вовремя. Пора наконец выложить карту Гусу Лань на стол, это козырь, который побьет любую другую…
Что будет потом?
Ло Цинъян выложит мет. И Вэнь Цин.
Гуанъяо разыграет карту Вэй Усяня.
Или нет? Крапленая все-таки карта, как ни крути. И ее он играл уже столько раз, что она успела всем надоесть.
Не Хуайсан был рад, что сюда приехал. Вживую выборы у пионов проходили куда веселее, чем в любом сценарии, который могло подкинуть воображение. Надо будет Джонни потом рассказать – без имен, конечно… он как раз с ума сходит, хочет что-то снять про выборы в триадах.
– …Мы не будем устраивать балаган. – Гуанъяо поднялся с места. В зале воцарилась тишина. – Это не то место и не то время. Ло Цинъян, мы услышали достаточно, тут больше никому не интересны женские истерики. Глава клана Ло мертв, и новый не был утвержден мною. Тебя я не утверждаю. На этом всё.
– Я не нуждаюсь в твоем утверждении. – Ло Цинъян вскинула руку с золотым перстнем. – Вот что дает мне право голоса, и отнять его у меня не сможет никто.
– Ты нарушаешь порядок, заведенный еще Цзинь Гуаншанем.
– И ты еще смеешь поминать его имя, отцеубийца?!
Черт, приходилось признать – он ошибся. Карты ложились на стол совсем по-другому. Теперь пионы кинулись обсуждать, кто на самом деле мог хотеть смерти старого шань-чу… как будто за последние четыре года им и мысли такой в голову не приходило.
Не Хуайсан вежливо прикрыл ладонью рот и зевнул.
Взгляд Цзян Ваньиня, который он стойко игнорировал до сих пор, уперся в него с вопросом: а ты что тут делаешь, черт возьми? Не Хуайсан беспомощно повел плечами в ответ: не видишь, что ли – страдаю.
Чего он совершенно не ожидал, так это появления Цзян Ваньиня на сходке, но Ведьма Ло умела добиваться своего. Наконец надела Змею кольцо на палец и, похоже, успела перетащить на свою сторону по меньшей мере треть семей, составляющих Ланьлин Цзинь. Пусть не самых крупных, зажатых в угол, обиженных, тех, кого Гуанъяо не добивал, кажется, только потому, что всегда нужно оставлять кого-то, на ком остальные смогут топтаться. Но на выборах шань-чу голос Юя стоил столько же, сколько голос племянника Сонного, а голос заики Чжао звучал не менее громко, чем голос Ворона. На это и ставила Ло Цинъян.
Оставались еще колеблющиеся. Те, кто молчал сейчас, метал настороженные взгляды то в одну сторону, то в другую, решая, к кому примкнуть. За них, на самом деле, шла вся борьба.
Это им с улыбкой на хищных губах Ведьма Ло указывала на Змея: посмотрите и подумайте, идиоты. Когда придут красные, Гусу Лань могут и не уцелеть, а контрабандисты не денутся никуда. Кто возит через Гонконг наркоту? Через кого вы поставляли в Шэньчжэнь телевизоры, микроволновки, стиральные машины, магнитофоны, которые там улетали по пятикратной цене?
– Вы хотите знать, кто убивал ваших химиков, варивших мет? – Ло Цинъян сыпала именами, не глядя на тех, к кому обращалась: у тебя, Сюй, взорвалась лаборатория в восемьдесят девятом… вспомни, Чжао, как у тебя в девяностом неудачно выпал из окна Очкарик Лим… – Вас всех заставили покупать дурь втридорога – из руки шань-чу. Вас лишили права зарабатывать самим. Я верну вам это право. Я верну вам уважение к себе…
Оставалось только закричать: "Свобода, равенство, братство!"
Гуанъяо не уступал. Женщине не место во главе триады, вспомните традиции, вспомните заветы отцов. Женщины сеют ложь и раздоры. Ло Цинъян явилась сюда под ложным предлогом. Всего полчаса прошло – и она уже пытается стравить нас друг с другом. Что она сделает за три года?
Догадывался ли он – с того момента, когда Не Хуайсан рассказал ему про Вэнь Цин, – что Ведьма придет на сходку и будет говорить от имени своей семьи? Вероятно. Он поминал грешки Ло Фахая и промахи Ло Чжэнхоу как человек, который не поленился освежить в памяти все свары между кланами за последние десять лет. Когда и кому Ло не пришли на помощь, где нарушали обещания, кого напрямую кидали ради собственной выгоды… Гуанъяо смотрел в упор на толстяка Юя, когда говорил об этом: вспомни, дурак, они же оттеснили вас от Цзинь Гуаншаня, заняли ваше место – так на что ты рассчитываешь теперь?
Даже если Гуанъяо попросту тянул время и на самом деле строил совсем иные планы на то, чем должен завершиться сегодняшний вечер, Не Хуайсан еще трижды подумал бы, прежде чем делать ставки, как по итогам разложатся голоса.
– Никогда больше не стану смеяться над американцами, – пробормотал он, зачарованно наблюдая за поединком Ло Цинъян с Гуанъяо. Отравленные стрелы носились рикошетами, летали вкруговую, выделывали пируэты и взрывались потоками взаимных обвинений и угроз. – Предвыборные дебаты лучше всякого ипподрома.

– Ты обвиняешь мою семью во всех возможных грехах. – Ло Цинъян в гневе была божественно прекрасна. Как Цзян Ваньинь удерживается от того, чтобы не завалить ее прямо тут, на столе, – Не Хуайсан понятия не имел, однако такая прелюдия к первой брачной ночи его впечатляла. – Но давай вернемся к тому, как ты вычищал из Ланьлин Цзинь всех, кто тебе мешал. Еще при жизни прежнего шань-чу ты бил по тем семьям, которые сами пытались варить мет и им торговать, потому что они раздражали Цзинь Гуаншаня. Так ты поднялся, стал для него незаменимым. Потом ты убедил шань-чу, что против него зреет заговор, отправил в тюрьму "отсидеться" – и подослал к нему наемного убийцу. Ты занял его место обманом и шантажом и продолжил ослаблять тех, кто мог стать для тебя угрозой. Мы знаем поименно всех, кого убил для тебя Вэнь Нин. Мы знаем, кого ты отправил за решетку, слил антитриадам. Вы все, – она обвела взглядом зал, – знаете их. Наш так называемый шань-чу обещал в начале вечера, что мы помянем всех, кого с нами больше нет… так давайте сделаем это сейчас. И начнем с Цзинь Гуаншаня. Что скажете?
Племянник Сонного, Ворон и Короткий Сюй замолотили кулаками по столу:
– Ложь! Пусть шань-чу ей ответит!
– Это ложь, – повторил Гуанъяо, когда в зале восстановилось подобие порядка. – Подлая, наглая ложь. С чьих слов ты говоришь об этом, женщина?
– Вэнь Цин готова подтвердить. Ее брат убивал по твоему приказу.
– Вэнь Цин? – Голос Гуанъяо сочился уже не ядом, а концентрированной серной кислотой. – Твоя любовница Вэнь Цин, которая была до того любовницей Вэнь Жоханя? Лживая красная шлюха, лиса, сообщница Вэй Усяня… Это ей мы должны поверить? – Он театрально развел руками, приглашая остальных разделить свое возмущение. – Не знаю, что и сказать. Ты считаешь, здесь собрались идиоты?
– Она варила для тебя мет. Ты прятал ее в Чункинских особняках, потом перевез в Санпокон, и там за ней присматривала твоя мать. Ты не свалишь это на Сонного, Гуанъяо. Мадам Мао делала только то, что велел ей ты. И здесь есть те, кто знает об этом больше.
Ведьма Ло повелительно смотрела на Яо Фэнсяня, как будто ждала от него чего-то. Не Хуайсан тоже с любопытством скосил глаза в ту сторону. Но Яо Фэнсянь, до того голосивший едва ли не громче всех – причем так, что под конец уже совсем непонятно стало, на чьей же он собственно стороне, – внезапно пригнулся, точно пытаясь сползти под стол, и замотал головой.
Ло Цинъян сжала губы. Она явно рассчитывала на другое.
– Моя мать мертва. – Гуанъяо ударил бокалом по столу так, что тот разлетелся на куски. – Я найду ее убийц, и не сомневайся, я ними поквитаюсь. Не смей поминать ее имя!
– Как же вовремя она умерла, – молниеносно взяв себя в руки, Ло Цинъян с недоброй усмешкой повернулась к племяннику Сонного. – А давно ли ты видел свою сестру, Цинь Шансюй? Смотри, как быстро исчезают все женщины, которых Цзинь Гуанъяо считает лишними. Не пора ли тебе как главе семьи забрать Цинь Су домой, пригласить к ней нормальных лекарей, а не тех, что намеренно сводят ее с ума… и когда она придет в себя, спросить про разговор, который она подслушала. Кто в доме шань-чу говорил о том, что с Сонным пора кончать, – как раз накануне того вечера, когда Вэнь Нин его прирезал?
– Все знают, – отчеканил Гуанъяо прежде, чем ошеломленный Цинь Шансюй успел среагировать, – что Вэнь Нин был орудием Вэй Усяня. Мы слышали его признание. – Он посмотрел в упор на Цзян Ваньиня. – Ты сделал ошибку, придя сюда, Змей. Забери свою женщину, сделай так, чтобы она прекратила болтать чепуху. Мне плевать, обманули ее те, кто хочет войны между нами, или она сама придумала эту ложь, но сейчас я говорю тебе: Цзян Ваньинь, это слишком далеко зашло. Если ты не хочешь, чтобы лотосы с пионами стали врагами, ты должен сказать свое слово.
Змей медленно поднялся с места, его голос заполнил зал, заставил притихнуть всех остальных. Негромкий, но в нем хватало власти и силы, никому и в голову не пришло его перебить:
– Хорошо, я скажу свое слово, Цзинь Гуанъяо. Ло Цинъян – моя жена, но не "моя женщина". И она – ваш будущий шань-чу. Я не верю, что здесь есть хоть кто-то, – он обвел взглядом зал, поочередно останавливаясь на каждом, – кто захочет, чтобы во главе Ланьлин Цзинь еще три года оставался слабый, трусливый щенок, каким ты себя показал.
– Твой названый брат…
– Мой названый брат ответит за себя сам. Но то, в чем ты его обвиняешь, – ложь. Я слышал Вэнь Цин, и я верю ей, а не тебе.
Это особое умение, восхищенно подумал Не Хуайсан, – ждать молча, неподвижно, не выказывая нетерпения, никого не подгоняя… чтобы встать потом вот так – и приковать к себе все взгляды.
– Ты отказался присоединиться, когда на него объявили ночную охоту. – Гуанъяо оскалился. Сейчас в нем не осталось ни капли обычной мягкости. – Значит ли это, что все это время ты был с ним заодно?
– Ты так сильно хотел этой охоты. – Змей ни на йоту не изменился в лице. – Не потому ли, что отводил подозрения от себя?
Кто из них первым скажет: "Давайте проголосуем"? У кого сдадут нервы – и кто все-таки возьмет верх?
За себя Не Хуайсан готов был сказать точно: у него уже никаких нервов не осталось. Украдкой вытащив телефон, он торопливо отстучал смску Чжулю: "Тут круто, жаль тебя нет, Змей точно кого-то прикончит! На кого ставишь?"
Ответ пришел почти мгновенно:
"Не знаю. Я за рулем".

Chapter Text

Широкие внедорожники и низкие покатые седаны заштриховали окрестности ресторана в непроглядный черный. Вереница машин выливалась из проулка, полностью перегораживала одну из полос Такмань-стрит.
– Проще было дойти пешком, – усмехнулся Вэй Усянь. Последние пять минут родстер и на дюйм не сдвинулся с места. От гудящих на все голоса клаксонов поднывало в висках.
Лань Ванцзи постучал пальцами по рулю. Еще сильнее сдвинул брови.
– Странно. Слишком мало машин.
– Мало?!
– Час пик. Где-то впереди улицу наверняка перекрыли.
– Северные гости? – Вэй Усянь прикусил язык. Он уже второй раз поминал север. Сейчас Лань Ванцзи достаточно спросить, откуда он знает…
– Не исключено, – отозвался тот. – Мы могли найти не всех.
Дорога наконец двинулась, им с трудом удалось переползти перекресток.
– По информации дяди Цижэня, Цзян Ваньинь женился.
Вэй Усянь переплел пальцы, размял ладони. Потянулся, душевно хрустнув суставом. За всю дорогу они так и не обменялись больше ни словом. Наверное, это и называлось доверием.
– На Ло Цинъян, – продолжил Лань Ванцзи после небольшой паузы. Он по-прежнему к чему-то прислушивался. – Дядя уверен, что это блок. Юи и Ло. Старики неохотно высовываются, но некоторые с ним по-прежнему говорят. Они понимают гораздо больше, чем кажется.
– Юи… – Вэй Усянь хмыкнул. – Он с ними вдребезги разосрался еще на войне, когда мы положили предателя.
– Неважно. Это блок. Больше у пионов сейчас не с кем говорить.
Может, и стоило отвлечь его от дороги раньше. Вэй Усяню все меньше это нравилось.
– А ты едешь туда говорить?
– Предлагаешь их молча перестрелять? Это был план Цзинь Гуанъяо. Мы его сорвали. – Он помолчал. Медленно выдохнул. – Нам нужны профсоюзы коулунских фабрик, иначе нет смысла начинать. За большей частью профсоюзов давно стоят пионы. Старики поставили на выживание, их не убедить, если не включатся нынешние главы семей.
Пальцы на рычаге переключения передач ощутимо напряглись. Только теперь стало окончательно ясно, насколько он заведенный. Как тикающая бомба. Как натянутая до дрожи струна. Вэй Усянь накрыл чужую ладонь своей, она была ненормально горячей. Но спрашивать, что с ним не так, было немного поздно.
– Не отходи от меня, – сказал Лань Ванцзи. Встроившись в хвост крайнему внедорожнику, он заглушил мотор. – Что бы ни случилось.
Вэй Усянь кивнул. Как будто у него оставался выбор.

Случайных прохожих у пышного фасада “Шангри-Ла” не осталось, так что их заметили сразу. Совершенно не стесняясь открытой улицы, достали пушки. Лань Ванцзи упреждающе выставил руку, заслоняя Вэй Усяня.
– Я безоружен. Я привел человека, на которого объявили ночную охоту. Мы должны говорить с шань-чу.
В дочерна загустевших ветреных сумерках ало-золотые полотнища на стенах ресторана надувались как паруса, заглушали побежавшие вдоль машин разговоры. Кто-то подходил ближе, с пушкой в руке или с рукой в кармане. Другие наоборот предпочли наблюдать с расстояния. Если бы не эта толпа, ресторан легко сошел бы за закрытый – поверх сомкнутых ставней на широких окнах были опущены массивные решетки. Низкие каменные львы у крыльца взирали на всех с откровенным презрением.
– Шань-чу велел пропустить, – спрятав телефон, сказал один из охранников. Другой отворил лакированную дверь. Понтанулся – Вэй Усянь отметил вспышку силы при касании. Зато вышло красиво, дверь отлетела в сторону, как бумажная.
– Слишком мало машин, – еле слышно повторил Лань Ванцзи. И, поднимаясь на крыльцо, поправил изрядно измочаленный галстук.
Кольнула запоздалая мысль: они же так и не обсудили, о чем говорить, в каком порядке. Вэй Усянь прикусил щеки, чтобы не улыбаться: наконец стало ясно, что задумал Лань Ванцзи. Ему понадобилось попасть на чужой решающий сходняк миром. И он использовал для этого самый удобный входной билет.
Был нашим оружием, станешь островным, сказал Коулунский Палач.
Вспомнить бы еще, что тогда заставило столкнуть его в море недобитым…

Уже в вычурном, залепленном слепящей позолотой фойе, из зала донесся голос Цзинь Гуанъяо:
– … значит, придется послушать.
В аквариуме у стены сплелись в тесный клубок желтобрюхие змеи. Вэй Усянь с трудом удержался от смешка, так удачно на них наложились взорвавшиеся в зале голоса.
– Слушать Беспредельщика? Не ты ли говорил, что он одним голосом сводит людей с ума?
– Сбавь обороты Яо, здесь его брат.
– А что? Охота есть охота!
– Шань-чу сказал, послушаем!
Здесь тоже дежурили двое громил, накачанных, но совсем сопливых. Лань Ванцзи приоткрыл полы пиджака, этого хватило, обыскивать их так и не стали.
Таким образом на случай, если все пойдет совсем, вообще, нихрена не по плану, у них на двоих оставался один патрон в револьвере.
Уже чуть больше, чем ничего.

В гробовом молчании, которое окутало зал, стоило им показаться в дверном проеме, тихо похрустывали кожаные пиджаки. Вэй Усянь пробежал взглядом по двум длинным столам и не узнал в лицо ни одного из сидевших там людей. Трое были его ровесниками, остальные постарше… но это все равно выглядело странной постановкой, настолько он привык думать, что у Цзиней всем рулят выжившие из ума маразматики.
“Они неохотно высовываются”, – сказал Лань Ванцзи. Неудивительно, если все годы здесь то сливали пионов под Сяо, то отдавали на съедение Вэнь Нину.
Третий стол в центре, замыкавший подкову, заставил Вэй Усяня сглотнуть.
Он никогда в жизни не сможет доказать Цзян Чэну, что до последнего сюда не собирался… Прищуренные глаза сверкали чистой, неразбавленной яростью. Сила клокотала, готовая выплеснуться наружу, до того яркая, что Вэй Усянь с трудом различал цвет его пиджака. Запоздало дошло: Лани убивали быдло на севере, которое собиралось сюда доехать – не вмешайся они, Цзян Чэна могли здесь положить вместе со всеми. Но будет очень большой ошибкой сейчас сообщать ему об этом. Гораздо худшей ошибкой, чем мешать ему на пристани Стэнли…
– Семья Гусу Лань приносит семье Ло искренние извинения и соболезнования, – негромко сказал Лань Ванцзи.
Только тогда Вэй Усянь смог перевести взгляд с названого брата на его новоиспеченную жену. Женщину в черном платье, расшитом золотой нитью, Вэй Усянь с трудом смог узнать. Она выглядела старше лет на десять и настолько же злее. Она как будто успела умереть за время, что они не виделись.
– Того, что произошло, невозможно отменить, но мы готовы возместить родственникам Ло Чжэнхоу их тяжелую утрату, – продолжил Лань Ванцзи.
По боковым столам пробежали шепотки. Наконец, хоть кто-то. Это старший брат заставил. Шань-чу все-таки прогнул их. Да хрен бы он пальцем шевельнул.
Ло Цинъян медленно поднялась.
– Семья Ло принимает соболезнования. Примет ли извинения, мы обсудим в другое время.
– Семью Ло никто не даст в обиду, Лань Ванцзи. – Цзинь Гуанъяо бесшумно отодвинул кресло. Заложив руки за спину, прошел мимо застывшего с демонстративно удивленным лицом Не Хуайсана, остановился в узком проходе между двумя столами. В голосе звенела тихая, уверенная властность. – Но ты не хуже меня понимаешь, что права расписываться здесь семейным именем у тебя нет.
– Это низко даже для тебя, – покосившись в его сторону, негромко процедил Цзян Чэн. Кажется, он тоже откуда-то знал, на что тот намекает.
Лань Ванцзи снова коснулся галстука, немного его распустил. Медленно отвел руку. Смерил Цзинь Гуанъяо ровным взглядом.
– Ты не понимаешь, о чем говоришь.
– Так ты извиняться пришел или отдавать нам Беспредельщика? – спросил крайний слева пион. В открытом воротнике сверкнула массивная белая цепь. Каждая морщинка вокруг хитрых глаз змеилась по-своему. – Может, Ло согласятся взять его как жест доброй воли? Проголосуем, а там можно и расспросить по-людски.
– Гусу Лань вышли из охоты. – Лань Ванцзи снова смотрел прямо на Ло Цинъян. – Ее объявил человек, который пытался скрыть за этим свое предательство. Когда вы выберете нового главу, я рассчитываю, что вы поступите так же.
– Что-то здесь не видно вашего Хозяина Горы. С каких пор ты решаешь за Гусу Лань, сопляк? – каркнул бородатый пион с левого стола. Там явно сгрудилась поддержка их нынешнего шань-чу.
Скрестив руки на груди, Цзинь Гуанъяо с усмешкой качнул головой. Вэй Усянь плюнул на все и достал револьвер. Лучше было уходить так, чем позволять этому разговору дойти до закономерного конца.
– Повтори это и голосовать будешь с того света.
Сразу трое человек из-за правого стола возмущенно вскочили. Кажется, без оружия сюда проходили все, так что Вэй Усянь опять отличился.
– Скрутить его, шань-чу? – предложил один из пионов слева.
– Какая вера в себя, – широко улыбнулся Вэй Усянь. – Выходи, познакомимся поближе.
– Убери оружие, котик, – сказала Ло Цинъян. – Мы обязательно тебя выслушаем, но после голосования.
Лань Ванцзи мягко коснулся его ладонью и кивнул. Пожав плечами, Вэй Усянь прокрутил револьвер на пальце и вернул его за пояс.
– Потрясающее безумие, – вздохнул Цзинь Гуанъяо. Что бы он ни собирался добавить, звонкий голос Ло Цинъян занял в зале слишком много пространства.
– Наверное… – она повела головой, цепко переглянулась с парой пионов справа. – Чтобы мальчики не стояли в ожидании, им тоже надо бы стулья? Раз уж у нас сегодня вечер открытых дверей…
– Когда три года назад я предложил вам – или тем в ваших семьях, кого вы за это время сменили – вернуться к истокам… – Обведя взглядом зал, Цзинь Гуанъяо еще раз вздохнул. Усмехнулся. – Я не думал, что это докатится до такого убогого фарса. Вы слышите эту женщину. Не иначе, она решила, что Лань Ванцзи произвели в Мастера Церемоний, просто забыли нам об этом сообщить.
Не слушая его, двое пионов направились к стене, куда сдвинули лишние столы и стулья. Остальные переглядывались в замешательстве.
– Остановись, – сказал Лань Ванцзи, впервые остановив на Цзинь Гуанъяо взгляд. – Тебе сохранят жизнь. Я даю слово.
– Кто дал тебе право давать мне какое-то слово, человек без облака на груди?
– Ты в своем уме, Гуанъяо? – фыркнула Ло Цинъян. – Это родной брат Лань Сичэня.
В коротком пробеле между взрывом голосов с обеих сторон стола стало слышно, как раздраженно прищелкнул языком Цзян Чэн. Он точно знал. Алекс говорил что-то такое… они пересекались в джунглях… вот оно, кажется, то самое место, из-за которого Алекс пошел на то, чтобы везти его на подвал к пионам.
Лань Ванцзи снова потянулся к галстуку. Вцепился в него, как будто больше некуда было деть руку. Цзинъ Гуанъяо заметил, конечно. Улыбка на мгновение стала шире, а потом надломилась, губы дрогнули, словно он собрался кого-то оплакивать.
– Я молчал все эти годы из уважения к твоему старшему брату. Но ты слетел с катушек, Ванцзи. Возможно, это твой приятель. Или то место, куда ты провалился. Или это случилось гораздо раньше. Одиннадцать лет назад, когда ты застрелил последнего сына Тихого Хо, своего лучшего друга – спасая жизнь этому человеку.
Они же здесь все это время меряются, запоздало, вместе с выступившим на спине потом, дошло до Вэй Усяня. Ярость отступила так же быстро, как до этого залила глаза. О чем бы они ни говорили вслух, на самом деле Цзинь Гуанъяо и Ло Цинъян делили людей. Значит, здесь осталось достаточно самостоятельных голов, за них и шла война.
В которой – судя по возгласам, заполнившим зал, Цзинь Гуанъяо только что легко отыграл преимущество, воспользовавшись поспешностью соперницы.
Пионы постарше вспоминали Тихого Хо. Цокали языками. Обгладывали Лань Ванцзи откровенно презрительными взглядами. У того бисерился пот на виске. Напряженно дрожала жилка.
– Именно после этого, – затянув паузу, пока зал снова не затих, продолжил Цзинь Гуанъяо. Теперь каждое слово слетало резко, как пощечина. – После того, как ты пренебрег интересами семьи. Предал семью ради безумца, убившего собственную сестру и моего сводного брата. Ты лишился своего облака. Мне чудовищно, невыразимо жаль смотреть, как ты позоришь имя своего старшего брата, Ванцзи. Но если бы он хотел нам что-то передать от Гусу Лань, ты – последний, кого он бы сюда направил.
– Я не стану обсуждать дела своей триады с человеком, который хотел уничтожить собственную.
Лань Ванцзи неторопливо снял галстук и бросил его на пол. Он снова смотрел на Ло Цинъян. Ло Цинъян смотрела на него, темно-вишневые губы сжались в тонкую линию. Градус непоправимого повышался с каждой секундой. Рука Цзян Чэна на столе сжалась в кулак. Даже Не Хуайсан посерьезнел.
– Сейчас мои люди на севере избавляются от того, что должно было сюда приехать, – ровно продолжил Лань Ванцзи, расстегивая рубашку. – Две с лишним сотни, которые мы раньше заметили на Острове. Было мнение, что они подчиняются Сонному. Но Сонного уже нет, а они собрались ехать в центр. С китайскими автоматами и гранатами. Вряд ли они собирались штурмовать “Юдоль”.
Не Хуайсан громко сглотнул.
– Хотелось бы верить. Красиво, кстати. Я думал, ты ничего, кроме облака, никогда в жизни себе не набьешь…
Краска у Лань Ванцзи на груди была нереально яркой, золотое брюхо дракона сверкало в свете ламп. Они должны были потратить на него дохера времени. Вот почему он не отвечал. Вэй Усянь одновременно ощущал гордость и ревность. Это по-прежнему был его контур. Кто-то чужой согласился с его границами, взял его цвета. Вышло гораздо детальнее, пожалуй, чем он смог бы сделать сам. Чешуя выглядела выпуклой и переливалась, совсем как настоящая. Алый глаз насмешливо косился на Вэй Усяня, как будто подначивал: слабо же было постараться так самому, слабо? Когтистые лапы больше не обхватывали голое место ожога. Его искусно превратили в вершину горы, утонувшую в двух переплетенных облаках.
Кресла заскрипели, столы снова говорили одновременно. Это гора. Что случилось с Лань Сичэнем. У них тоже смена. Он хозяин горы. Хозяин Горы. Сюда приехал новый Хозяин Горы.
Цзинь Гуанъяо оторопело, не мигая смотрел на Лань Ванцзи, из него как будто откачали весь воздух. Нижняя губа еле заметно подрагивала.
– И если то, что мы услышали, правда – зачем ты пообещал ему, что никто не станет его убивать? – вкрадчиво спросила Ло Цинъян.
Лань Ванцзи вдруг резко обернулся на зашторенное окно. Одновременно со стороны кухни и из фойе вбежали пионские шестерки.
– Мы в осаде!
– Там легавые!
– Они в броне, суки!
По ушам ударил оглушительный, рычащий голос из мегафона.
– Все, кто находится в ресторане “Шангри-Ла”. Вы обвиняетесь в преступной деятельности. Вы окружены. Сложите оружие. Выходите по одному.
Голос пробирал до печенок, совсем как гнетущий церковный орган за гранью, в глазах вскочивших Цзиней Вэй Усянь находил отражение собственного замешательства. Все они это поняли одновременно, по-животному: что-то крупное, заметно превосходящее в размерах, зашевелилось снаружи, оскалило пасть.
– Вот, значит, как ведет себя новый Хозяин Горы Гусу Лань, – медленно произнес Цзинь Гуанъяо. – Хорошо же, мы выйдем. Я первый выйду с руками за головой.
Застывшую на мгновение тишину снова заполнили негромкие голоса. Возмущенные. Настороженные. Откровенно враждебные. Кого-то нужно было ненавидеть за то, что они почувствовали страх. Почему бы и не Лань Ванцзи.
– Сяо? – беззвучно шепнул тот.
– Нет. Гарантирую, – так же тихо отозвался Вэй Усянь.
– Мы отсидим сутки, другие, – с наигранной, злой веселостью продолжал Цзинь Гуанъяо. Он пошел вперед, поравнялся с Лань Ванцзи. Пахнуло сладковато-горькой туалетной водой с мускусной примесью загнанной в подвал паники. В руках он держал себя охрененно хорошо. – Но мы не забудем. И когда мы выйдем оттуда, ты пожалеешь о том, что сделал.
Левый стол поднялся, все семь человек, переговариваясь, двинулись за ним. На Лань Ванцзи и оттуда, и справа, где все еще колебались, смотрели с одинаковой многообещающей неприязнью. Кто-то сплюнул, кто-то прошипел: лучше пакуй чемоданы.
– Гуанъяо! – Ло Цинъян умела быть проворной, когда хотела, шпильки ей не мешали. Выскочив из-за стола, теперь уже она целилась ему в голову из короткоствольного пистолета. – Мне похер, что там снаружи. Ты ни шагу больше не сделаешь. Мы голосуем. Здесь и сейчас. Никто никуда не выходит.

Когда попадаешь в шторм, учил дядя Фэнмянь, последнее дело шевелиться. Ты уже что-то сделал не так. Или наоборот. Возможно, море позвало тебя, чтобы ты его послушал. Это и нужно делать. Отпусти себя, дай ему пронестись мимо. Человеческое море было ничем не лучше и не хуже. Срывая голоса, оно орало друг на друга. Обвиняло в чем-то Ло Цинъян. Поддерживало Ло Цинъян. Все сгрудились в кучу перед выходом. Раздвинулись – только для того, чтобы пропустить Цзян Чэна, который встал у жены за спиной, тем самым окончательно перекрывая выход. Снаружи снова, заглушая крики, раздался зычный лай мегафона. Никто не стал отвлекаться на легавых, пионы напряглись и без труда перекричали мегафон. Голос Ло Цинъян срывался от напряжения, но оставался безумно красивым. От него по всему залу искрили невидимые пронизывающие молнии. Она настолько яростно наматывала на себя и сторонников, и противников, никому даже в голову не пришло обернуться, что-то сделать с Лань Ванцзи, которого теперь все как один обвиняли в полицейской облаве. Расходились они только в том, когда надо голосовать.
И можно ли было женщине проносить оружие на сходку.
И давайте уже закончим с этим поскорее. Нет, давайте выйдем. Руки за голову. Бешеная сука угрожает шань-чу. Кого ты назвал бешеной сукой?!
Даже все канарейки, попугаи, куры, петухи, кошки и собаки старой Пристани, голоси они хором, не смогли бы создать столько шума.

– Они не ждут нас, – тихо сказал Лань Ванцзи.
Совершенно непонятно, как Вэй Усянь вообще расслышал его в этом адовом гуле.
– Они готовятся штурмовать.
Он кивнул на окна.
– На нас полсотни прицелов. Только с этой стороны. Прямо сейчас.
– Ты сможешь дать мне немного силы? – спросил Вэй Усянь. – Чуть больше, чем в прошлый раз, но… ты заметишь, короче, когда я начну.
Они кивнули друг другу, Лань Ванцзи двинулся за ним к окну. Вэй Усянь отодвинул штору, прижал ладони к стеклу.
Он на самом деле понятия не имел, сколько на это уходит силы.
Когда убиваешь почти ежедневно, быстро перестаешь считать.
Об этом, кстати, никто не предупреждал в детстве, когда все мечтали про войну. В мечтах героизм происходил сам собой, без лишних пожаров и трупов. Там бесследно умирали только лишние безымянные люди. Всех, кто был важен, непременно успевали откачать вовремя.
Ты титан, сказал частицам ци Вэй Усянь. Самое прочное, что он смог придумать.
Сила заструилась из-под пальцев, заставляя их слушать.
Вот чего он так и не смог, кажется, объяснить Тенцину за гранью. Какая разница, что лепить, когда все – одно? Достаточно один раз умереть, чтобы это стало понятно.
Ты – титан, повторил Вэй Усянь стеклу второго окна. Частицы уплотнялись прямо под пальцами. Он действительно по-прежнему справлялся с ними, пусть и на заемной силе. Лань Ванцзи постучал костяшками пальцев по блестящей поверхности, отрезавшей их от двух бронетранспортеров, десятков полицейских машин, прожекторов, перекрытой улицы. Вэй Усянь осознал, что видел все это, только после того, как перестал.
– Еще вход, – сказал он.
Лань Ванцзи вздохнул, обернувшись к месту, где пионы еще крепче вцепились друг другу в горло. Теперь друг в друга целились еще несколько добежавших сюда шестерок.
– Думаешь, они нас заметят? – спросил Вэй Усянь.
Если их и заметили, никто не подал виду. Кроме Цзян Чэна, который заступил Лань Ванцзи дорогу. Тот немедленно, кажется, совершенно рефлекторно и снова чудовищно, непоправимо ошибочно задвинул Вэй Усяня за спину.
– Это твои легавые? – ровным голосом спросил Цзян Чэн.
– Нет, – так же бесстрастно отозвался Лань Ванцзи. – Тут не меньше людей, чем в джунглях под Ченгтуном.
– Будет штурм, – неожиданно сам для себя вмешался Вэй Усянь. – Кто-то должен прикрыть черный ход, пока мы не дойдем.
– Кто-то вам вечно должен. – От ледяной усмешки Цзян Чэна мог бы хрустнуть даже титан, вставленный в распорки вместо стекол. Хорошо, что копы не догадались взять его в штурмовую команду.
– Вход, – напомнил Лань Ванцзи.
Кто его просил…

Первые удары по стеклам, которые больше не были стеклами, загрохотали, когда Вэй Усянь запечатывал дверь. Лань Ванцзи должен был почувствовать это раньше. Вероятно именно тогда его пальцы и сжались на плече. Мы опять вляпались в безнадежное дерьмо, покачал головой Вэй Усянь. Пора признать, что мы просто не умеем жить иначе. Они застыли, пережидая первый залп. Потом Лань Ванцзи молча его поцеловал. Прямо на глазах у размякших под теплыми лампами змей. Сгреб за футболку, притянул к себе и долго не отпускал, как будто воздух из легких Вэй Усяня был единственным, что его по-настоящему питало.
Под ладонью, под тонкой рубашкой, под кровящим драконом, под мышцами и костями – обжигающе гулко билось сердце.
– Мы выйдем, – то ли пообещал, то ли поклялся Вэй Усянь.
Мы выйдем только для того, чтобы я тебе врезал, когда все это закончится.
За то, что ты лезешь, куда тебя не просят. За то, что ты всю дорогу молчал о том, чем ты стал.
Ты же рассчитывал на меня все это время.
Ты же прекрасно знал, что по мне Цзинь Гуанъяо будет гораздо проще все читать. Ты провел его как ребенка, не говоря ни слова лжи, просто потому, что я ничего не подозревал.
Лань Ванцзи молча протянул руку. Вэй Усянь выдохнул сквозь плотно сжатые зубы и вложил ему в ладонь револьвер. Первым делом Лань Ванцзи, разумеется, отщелкнул барабан.
Видел бы он себя в это бесценное мгновение.
– Не думай, что мы квиты, – улыбнулся Вэй Усянь.

Сперва показалось, что зал обезлюдел, но пионы просто рассосались из-под входа и теперь препирались у дальней стены. Цзинь Гуанъяо настаивал, что все еще можно исправить, если все мирно выйдут с руками за головой. Его по-прежнему держала на прицеле Ло Цинъян. Цзян Чэн отвел несколько человек к столам и напряженно с ними разговаривал. Единственным, кто так и не поднялся с места, оставался Не Хуайсан.
– …проход, парковка, фасад, – донеслось от Цзян Чэна, когда у дальней стены ненадолго затихли. – Мы заперты по всем трем сторонам.
– Так может, – звонко раздалось из-за стола, – стоит проломить четвертую?
Сонные глаза Не Хуайсана, как будто с трудом оторвавшись от бокала, медленно обвели зал.
На него покосилось несколько человек.
– А что там с другой стороны? – спросил кто-то, кивая на огромный гобелен.
Лань Ванцзи ускорил шаг в сторону черного хода, явно слыша что-то свое.
Вэй Усянь шел следом, но споткнулся о прицельный взгляд Цзян Чэна.
– Там прикроют, – неохотно сказал тот.
– Мы прикроем, – кивнул Вэй Усянь в спину Лань Ванцзи. – Реально, ебашьте стену. Там вроде был длинный магазин раньше, помнишь? Вряд ли они этого ждут.
– Без тебя бы не разобрались.
Вы бы прямо сейчас глотали пули без меня и моих титановых окон, улыбнулся Вэй Усянь. Ты прямо сейчас терпеть себя за это не можешь.
Как ненавидел себя всю войну – за то, что был вынужден на меня полагаться, прекрасно понимая, какая херь творится у тебя за спиной. Прекрасно понимая, что ты ни хера не врубаешься, кто или что тебе помогает. Каждый день говоря себе: это потерпит до завтра. Сегодня мы еще продержимся.
Наверное, Вэнь Цин так жила все эти годы. Смотрела на своего брата и ежедневно с собой о чем-то договаривалась.
– Извини, – сказал Вэй Усянь. – И спасибо за сумку.
Пули хлестали о затвердевшие окна, как дождевые капли. Из прохода, ведущего на кухню, где исчез Лань Ванцзи, начал клубиться сизый дым, от которого сразу защипало в глазах, стало ясно, что они так и не поговорят. Раздался выстрел – громкий, как взрыв. Вот и вышел их последний патрон, отвлеченно подумал Вэй Усянь.
– Там хватит людей, – отрезал Цзян Чэн. – Убери его оттуда.
Между короткими словами сквозило несоизмеримо дохера смысла. Как будто он отрастил в себе способность менять материю слов с той же легкостью, с которой Вэй Усянь мог менять все окружающее пространство. И теперь каждое слово весило тонны полторы, не меньше.
А ведь они и правда сейчас могли говорить в самый последний раз…
– Мэн Яо не собирался убивать Яньли. Его снайпер, перебежчик из Гусу Лань, должен был снять Цзысюаня на трассе. Во всем остальном по-прежнему виновен я.
Он не стал ждать ответа вовсе не потому, что дымом завоняло сильнее.

В конце коридора, ближе к выбитой двери, шло серьезное месилово. Уцелевшие шестерки тушили дымовые шашки, кто-то хватал едва упавшие и швырял обратно на улицу. Несколько человек, прикрывая друг друга, по очереди отстреливались у самого выхода, сдерживая натиск. Лань Ванцзи видно не было. Вэй Усянь заскочил на кухню и чуть не споткнулся о собственный “кольт”, пролетевший по полу. Он вовремя присел – из-за длинной железной стойки прямо над головой воздух прошило автоматной очередью. Пригибаясь, он перебрался вдоль стойки, мимо пары жавшихся к высокому холодильнику официантов, по луже крови, в которой плавали мелко нарезанные овощи и куски размокшего теста, к углу, где сидел Лань Ванцзи. Он на мгновение показался совершенно седым из-за осевшей на волосах муки. Пули непрерывно решетили стену у них над головами, в лицо летела пыль и мелкая крошка. Подуло гранью, в ладони Лань Ванцзи возникла рукоятка Бичэня. Вряд ли у Гусу Лань не хватало запчастей для своих “рюгеров”. Выходит, времени было вот настолько в обрез…
Хотя ему же не требовались пули, чтобы стрелять на таком расстоянии.
Хватало просто фокуса. И – секундного затишья. Не раздумывая, что он делает, Вэй Усянь поднял с пола свалившуюся крышку от сковородки, швырнул в дальний угол, отвлекая на нее внимание.
Лань Ванцзи резко поднялся и выстрелил шаром чистого огня.
Раздался пронзительный вопль, кто бы ни вылезал из подвала – они то ли спрыгнули, то ли свалились вниз. Вэй Усянь метнулся к люку, перемахнув через стойку между двумя раскаленными плитами, на которых шкворчали обуглившиеся дим-самы. Из-за угла параллельной стойки проворно выбрался бритоголовый верзила, шибанул по люку ногой, закрывая его. Замотал головой: чем бы придавить.
Вэй Усянь опустился перед люком на колени. За спиной оказался Лань Ванцзи, горячая ладонь уже привычно накрыла полость, в которой раньше теплилось средоточие. Ты холодный, мокрый, сырой бетон, приказал Вэй Усянь послушным частицам, составлявшим крышку люка. Ты такой же бетон, как тот, что рядом с тобой. Просто без кафеля.
Ни хера себе, сказал бритоголовый. И повалился с простреленной головой в тот же момент, когда Лань Ванцзи, выбросив руку с остатками Бичэня, ударил по коридору.
Хватит здесь людей, конечно, пробормотал Вэй Усянь, глядя ему в спину. Кухню заполняли раненые, отступавшие с улицы. Кого-то втащили уже умирающим. Кто-то еще бойко отстреливался от прохода рядом с Лань Ванцзи, мешая копам занять коридор. Кто-то жег амулет за амулетом, не позволяя дыму заполнить кухню. Кто-то срывал одежду с трясущегося повара, тщетно пытаясь скрыть змею на груди за униформой, чтобы потом прикинуться обслугой. Кто-то схватил за грудки официанта, выставил его перед собой вместо щита и выскочил в коридор, пытаясь прорваться к главному залу. Кто-то с лязгом выбрасывал кастрюли и сковородки из глубокого нижнего ящика кухонной стойки. Кто-то вцепился ему в пиджак и оттаскивал от ящика. Кто-то воспользовался заминкой и все же туда залез, но не целиком… глаза снова слезились от дыма. На рукаве у Лань Ванцзи расцвело свежее, слишком яркое пятно. Вас здесь два десятка человек, покачал головой Вэй Усянь, а отбиваются от силы пятеро. Кто-то вбежал удивленный с осколком металла в горле. Выдернул его и тут же осел, кровь фонтаном хлестнула в потолок. Выпить всех бесполезных, улыбнулся Вэй Усянь, это же несложно. Он медленно распрямился, под руку удачно лег удобный тесак. Вскрыть и выпить каждого, до последней капли жизни. И потянуться за грань, что бы ни было с той стороны, яогуаи примчатся на свежую кровь. Кому-то из легавых станет странно, кому-то панически страшно. Это даст нам время, а пролом затянется потом сам. Или не затянется. Какая нахрен разница.
Взгляд остановился на спокойных глазах Лань Ванцзи. Тот смотрел в упор, не мигая, как будто все это время Вэй Усянь говорил вслух.
Ладно, улыбнулся он, я могу удержаться сегодня, потому что ты слишком чуткий. Но кто тебе сказал, что я не попробую завтра, если вокруг все по-настоящему ебанет? В этом с такими, как я, весь прикол. Никогда не знаешь, что они вытворят, стоит отвернуться. Как ты сам говорил, ночную охоту ведут не на виновных, а на слишком опасных.
Так есть ли смысл ее отменять?

Не отрывая от него взгляда, Лань Ванцзи как-то странно раскрутил рукоятку пистолета, взялся за нее обеими ладонями. Воздух вокруг него пошел мелкой рябью. По ушам запоздало ударило невыносимо пронзительным писком на грани слышимости. Остальным было не лучше, пионы хватались за голову, зажимали уши, падали на землю. Перед глазами потемнело. Снаружи тряхнуло взрывом – так, что с потолка посыпались пенопластовые панели. К горлу подкатила волна тошноты.
– Не дыши, – откуда-то издалека послышался пепельно-голубой голос Лань Ванцзи. Он что-то сделал с кристаллом, не иначе. Вот почему проход ненадолго освободился. Спасая толпу бесполезных мудаков, он, кажется, навсегда уничтожил свой Бичэнь.
– Ради чего… – пробормотал Вэй Усянь. Что-то волокло его, оглушенного, вперед по коридору, сквозь густой дым, от которого нещадно слезились глаза. Над головой снова был резной потолок, обшитый тиком. Четверо драконов стояли на своем. Кто на цветке лотоса, кто на пионе, кто на облаке, кто на солнце. Быка здесь демонстративно обошли стороной, кому он был важен, тот бык. Выкашливая легкие, Вэй Усянь немного пришел в себя в проломе стены. Он лежал на полу, перед глазами в облаке пыли стояли две пары одинаково грязных туфель, прикрытых такими же изгвазданными брюками. Голос Цзян Чэна над головой спросил: куда. Левее люстры, глухо отозвался Лань Ванцзи.
Вэй Усянь догадался прикрыть глаза, но все равно изрядно ебануло. Каждая пора кожи болезненно отозвалась на разряд чужой силы. Что-то со звоном и треском обрушилось в зале, кажется, потолок. Что-то снова подхватило его под руки, теперь с двух сторон, потащило по ослепительно сверкающему залу, мимо поваленных манекенов, снесенных стоек со шмотками, взвизгивающих продавщиц. Время натянулось и застыло. Нужно побыстрее, пытался сказать Вэй Усянь, мы не успеваем. Мы все время никуда не успеваем, потому что вовремя не увидели карту. Что бы ни сделал Лань Ванцзи, это вставило в самое сердце, он был одновременно кристально трезвым и обдолбанным в нули. Он опять – как в самые лучшие времена войны – слышал грань всем телом. Она была совсем рядом, колебалась, звала. Он совсем немного не успел шагнуть навстречу. Казалось, оттуда что-то говорит Вэнь Нин, этим своим новым слегка растерянным и в то же время наставляющим голосом. До чего же она охуенно тонкая, улыбался Вэй Усянь, качаясь то ли на волнах, то ли на руках. До чего же просто взять и выйти вон. В любой момент, когда понадобится. Порвать, как рисовую бумагу. Ведь ничто на самом деле не отличается от рисовой бумаги. Ни стекло. Ни титан. Ни его собственное тело. Ни белые плитки с черными прожилками, напоминающими застывших яогуаев. Ни бетонные ступеньки… его отпустило настолько же быстро, как накрыло. Все звуки на мгновение показались омерзительно грубыми и плотными. Преломляющимися о тяжелый мясной мешок, нехотя перебирающий ногами. Нам всем, улыбнулся Вэй Усянь, дальше с этим как-то придется смириться.

– Зачем ты сказал, что оставишь его в живых? – уже на лестнице, по которой они зачем-то поднимались, спросил Цзян Чэн.
– Я уже дал слово, – равнодушно отозвался Лань Ванцзи. – Теперь я прошу тебя помочь мне его сдержать.
Тебе он тоже врет, не говоря ни слова лжи, захлебнулся беззвучным смехом Вэй Усянь. Он все-таки, кажется, бредил, в тихий разговор вклинился рявкающий голос Тони Суна, который требовал поторапливаться. Почти к самой лестнице, по которой они, преодолев узкий коридор, спустились, кто-то подкатил большой грузовик. Его крытый кузов насквозь пропах дымом, алкоголем, ужасом и решимостью. Кто-то подсадил туда Вэй Усяня, кто-то изнутри протянул ему руку. Кто-то спросил, как он это сделал, с окнами. Все сидели тесно, плечом к плечу, дружно скрипели пиджаками. В проходе между их ногами валялся Цзинь Гуанъяо. Его прижимали к полу сразу несколько человек, пока Ло Цинъян снимала чулок, которым тут же связали сведенные за спину руки. Кажется, знают пионы об этом или нет, а голосование уже состоялось, ухмыльнулся Вэй Усянь. Невесомая нитка – обещание проследить, чтобы Цзинь Гуанъяо не стал новым шань-чу – натянулась на горле и пропала навсегда. Кто-то пнул его в бок, сунул между зубами металлический ободок фляжки. Глотнув оттуда, он подался назад, уложил голову на плечо, тепло пахнущее цитрусом и сандалом, и с облегчением вырубился.

Chapter Text

Все это обязательно нужно будет потом записать, лихорадочно думал Сычжуй на бегу. Озаглавить толстую тетрадь: “1997. Год, когда у горы поменялся хозяин”. Кто его знает, сколько всем им – тем, кто это видел своими глазами, – осталось. Записать про луна-парк, про ночной допрос на вилле в холмах. Как бы сухо и бестолково, без всякого понимания глубины, это ни было сделано – лучше так, чем довериться памяти. Человек, за которым он гнался, нырнул в подворотню. За спиной громыхнуло сразу несколько слаженных автоматных очередей, такой же рокот донесся издалека. Сычжуй прижался к стене, как учили, прежде чем сунуться за угол. Повел носом, отрешаясь от всего постороннего. Даже сюда долетало сбитое, хриплое дыхание.
Совсем недалеко за поворотом был тупик.
Сычжуй снял пистолет с предохранителя.
И это тоже, кивнул он себе, обязательно нужно записать. Пусть даже никому, кроме него самого через десять-пятнадцать лет, если он сможет их прожить, – толстая тетрадь не пригодится. Сердце гулко стучало в висках. Столько мечтать о первой ночной охоте и оказаться к ней совершенно не готовым. Думать о тетради вместо того, чтобы целиться в коротко стриженный затылок. Было же сказано: не оставлять живых. О чем тут думать…
Сычжуй промедлил, и человек у бетонной стены медленно повернул голову. Он был ненамного старше. Коренастый, с изрытым оспинами лицом и перебитым носом. Густые брови почти срослись на переносице.
– Может, договоримся? – едва слышно спросил он. – Я буду полезным. Я все скажу.
Рукоятка тяжелой “беретты” обжигала ладонь.
Он был совсем пустым, человек, которого Сычжуй догнал в тупике, в квартале от места, где положили остальных. Они все были пустыми. За это сегодня и умирали.
– Мне очень жаль, – сказал Сычжуй.
Нужно было выстрелить до того, как они сцепились взглядами.
Человек метнулся на него так внезапно, что у Сычжуя не было шанса увернуться. Камень разорвал кожу на лбу, перед глазами полыхнуло, как фейерверк на празднике весны. Кровь залила лицо, Сычжуй отшатнулся, но не смог устоять на ногах. Удар по кисти вышиб пистолет, тот со звоном отлетел по асфальту. Еще несколько ударов под ребра на мгновение дезориентировали. Человек вздернул его за грудки, грохнул спиной о железную стенку мусорного бака.
– Тачка есть?
– Ключи в кармане, – сказал Сычжуй.
И ударил, вложив побольше ци металла в кулак. Человека снесло через полпроулка. Он тут же собрался, попытался броситься к пистолету, но Сычжуй уже навалился сверху. Продолжал бить, не разбирая, куда. Заряжая металлом каждый новый удар. Кровь слепила его, но не пугала. От самого себя было ужасно противно. Что стоило выстрелить, человек умер бы тихо и чисто. Что стоило выстрелить вовремя.
– Этому хватит, – донесся сверху негромкий голос.
Сычжуй замер. Стер кровь, заставил себя посмотреть на изувеченного мертвого человека. Сглотнул. Снова сглотнул. Все худшее, что могло случиться, случилось еще и на глазах у Мастера Церемоний.
Перед лицом появилась рука с белоснежным платком. Сычжуй молча кивнул, забрал его, приложил к ссадине. Кровь текла не только оттуда, он стесал себе костяшки пальцев на обеих руках. И до сих пор не представлял, где валяется “беретта”.
Учитель молча помог ему остановить кровь и отошел, заложив руки за спину. Пистолет Сычжуй нашел сам. Вернул в наплечную кобуру. Шумно выдохнул.
Не надо было оборачиваться на мертвеца.
Его все-таки вырвало.

Небо было плоское и какое-то пустое, будто солнце выдернули из розетки, а все остальное забыли включить. Рядом с проулком остановился темно-серый “мерседес”. Сычжуй потянулся к хромированной ручке задней дверцы, но учитель его остановил. Открыл дверцу сам, опустился на сиденье с коротким вздохом. Негромко сказал водителю:
– Открой ему, То. Меньше будешь мыть.
Сычжуй обошел машину, сминая платок в кулаке. Внутри все так трещало, что головной боли он почти не замечал. Он провалил ночную охоту. Он убил человека голыми руками. Он ни на что не годился. Он не смог ничего объяснить на ранчо. Он не убедил мелких вовремя остановиться. Он стал камешком, спустившим огромную лавину с горы.
Мистер То сочувственно кивнул в зеркало заднего вида. Сычжуй вжался в спинку сиденья и опустил глаза на разбитые руки.
– Развернись и езжай на север, до самого моста через Камтин, – негромко сказал учитель.
За окном серели одинаковые прямоугольники новостроек, отделенные от проезжей части узкой зеленой полосой. Молодые саженцы на ней так и не прижились. Тянули к небу голые, засохшие ветки. Сычжуй чувствовал, что должен что-то сказать, но с каждой минутой это было все тяжелее.
Вдалеке, в просвете между домами, мелькнул столб черного дыма. Всего по Новым Территориям таких должно было загореться шесть, по одному на отряд. Тела стаскивали в кучу и поливали бензином. Наверное, если бы дом номер семь по Лицюань-стрит не провалился – с теми, кого там не стало, произошло бы то же самое. Вынесли бы всех на пустырь, пустили бы достаточно ци в разгорающийся костер, окончательно уравнивая убитых с мусором. С ним и перемешали бы прогоревшие останки. Вэни не заслуживали иного погребения.
– Странное время, – проронил учитель, глядя прямо перед собой. В темном стекле отражался его застывший восковой профиль. – Призрак Чжао срочно зовет меня поговорить на чужой земле, чтобы лишний раз не светиться перед своими. Половина наших снайперов мечтают отдать детей в новую школу и не разговаривают с другой половиной. Парни с бывшего Мясного следят с безопасного расстояния, как мы выжигаем мразь с их земли. Или земли Сюя… – Он поморщился. Огладил бородку. – Никто уже не разберется, где у них чья земля. Сверни тут налево, То. Видишь дорожку? По ней до самого конца.
“Мерседес” закачало на грунтовке, под колесами захрустели мелкие ветки. Как кости, почему-то подумал Сычжуй и вздрогнул.
– Ты молодец. – Учитель неожиданно положил руку ему на плечо. – Ни в жалости, ни в страхе нет ничего плохого. Плохо, когда человек не видит у себя внутри их границ. Теперь тебе есть что запомнить.
Листья высоких кустов хлестали стекла машины. Глаза предательски затуманились. Сычжуй тихо сглотнул.
– Я должен был сказать раньше. Я… обо всем вспомнил три дня назад. Там, в Лайчикоке. Теперь я помню, как меня звали. Еще до церемонии я должен был...
– Странное время, – повторил учитель.
“Мерседес” остановился. Впереди темнела река, на узкой песчаной полосе стояли два раскладных стула, между ними прямо на песке сверкнуло что-то вытянутое, издалека оно казалось опасно большим снарядом, но прищурив глаза, Сычжуй распознал обычный походный термос. – Пойдем со мной.
Редкие, седые волосы почти светились в густой полутьме. Опираясь на пластиковые подлокотники дрожащими руками, старик поднялся им навстречу. Мастер Церемоний бережно поддержал его под локоть. Они обнялись и трижды сухо коснулись губами щек. На другом берегу ручья раскинулась широкая промзона, за ней земля бугрилась холмами, словно гигантская рука скомкала ее, никому не пригодившуюся, и сунула подальше от глаз до поры до времени.
Совсем рядом по мосту прогрохотал поезд.
– Мой приемный сын, – дождавшись, пока шум затихнет, кивнул на Сычжуя учитель.
На вид старику было века полтора, не меньше. Подслеповато щурясь, он обернулся. Невесомая ладонь уперлась Сычжую в живот чуть пониже пояса. Из беззубого рта донеслось вместе с затхлым дыханием:
– Хорошая смена растет.
Сычжуй отступил на полшага, склонился в поклоне, сложив перед грудью руки.
– Подожди в машине, – сказал учитель и помог старику опуститься в кресло. Уходя к “мерседесу”, Сычжуй осмотрелся, но не заметил рядом никого живого. Кто бы ни привез сюда старика, ждал на почтительном расстоянии. Только мелкие птицы возились у самой воды, отчего заросли вздрагивали то и дело, будто их знобило несмотря на душный зной.

Беззвучно захлопнув дверцу, Сычжуй поерзал по заднему сиденью.
– Ну, с почином, – сказал мистер То. Протянул ему пластиковую бутылку с водой и пачку бумажных салфеток. Сычжуй отложил на пол окровавленный платок, который по-прежнему мял в кулаке. Смочил салфетку, на ощупь вытер лицо. До него только сейчас дошло, в каком виде он появился перед посторонним.
– В пятидесятых, говорят, пионы только и делали, что дрались. Друг с другом, с Мясным, с Неспящим. – Усмехнувшись, мистер То кивнул в сторону берега. – Думаю, он хорошо помнит те времена. Потому и дожил до своих лет. Признаться, я был уверен, что Призрака еще в начале девяностых не стало. А в юности он чуть Сонного не уделал, говорят.
Сычжуй отпил немного воды, облизал пересохшие губы.
– Это правда, что наши снайперы… ссорятся из-за реформы?
– Почем мне знать, я не снайпер. – Мистер То постучал себя по животу. – Не уродился.
– Но им от этого станет только лучше… – Сычжуй покачал головой. Смочил еще одну салфетку, стал оттирать от крови руки. – Улица регулирует улицу, профессионалы занимаются тем, к чему их готовили…
– У всех есть родственники. Дядюшки, братья, сыновья. Каждый думает о своих. В снайперы мало кто попадает, остальным одна дорога – на улицу. Тем, кто держит отели и рестораны, собирает десятину с районов, отдавать сильных детей в академию означает навсегда отрезать от себя. Загнивать, как деревья, чьи корни уперлись в песок. Знать все меньше. Мало чем отличаться через пару поколений от тех, кого мы сегодня положили.
– Вряд ли всем нравилось переезжать в Гонконг из Китая… – проговорил Сычжуй, водя уже бурой салфеткой по тыльной стороне кисти. И оборвал себя: мысль, казавшаяся правильной внутри, вслух прозвучала грубо и высокомерно. Уж кто-кто, а он не имел никакого права так говорить. Но мистер То с улыбкой кивнул:
– Это точно. Если честно, мне жаль, что все так обернулось. Своих племяшек я бы с удовольствием отправил учиться. Да и тебе в университете было бы, наверное, лучше.
Сычжуй медленно закрутил бутылку, встретился с ним взглядом в зеркале.
– Вы так сказали, будто кто-то уже отменил реформу.
– До нее теперь надо дожить, – невозмутимо хмыкнул мистер То.

Почти сутки назад Сычжуй с трудом отправил спать перевозбужденного Цзинъи и сам битый час ворочался в постели, когда дверь распахнулась. Мастер Церемоний застыл на пороге, негромко бросил: едем в Глубины, соберись. Половицы скрипели все тише и тише под его шагами, а Сычжуй все никак не мог унять бьющееся сердце. Это могло означать, что Вэй Усяня поймали. Это могло означать новые расспросы, где Сычжуй был обязан исправить все допущенные в прошлый раз ошибки.
Внешний вид – первое, за чем люди перестают следить, с детства учил Мастер Церемоний. Потом людям становится наплевать на то, что думают о них посторонние. Потом им больше не важна судьба предков. Потом они прекращают заботиться о своем теле. Потом они больше не люди.
Поймав свое отражение в гостиной, Сычжуй поправил криво сидящий галстук и попытался пригладить непослушные волосы. Уверенности это не прибавило. Учитель что-то негромко говорил у самых дверей мистеру То, который тоже был в костюме с галстуком. Сам он, наоборот, сменил привычную тройку на бледно-голубую шелковую куртку с высоким воротником, расшитую лазурными облаками.
В последний раз Сычжуй видел ее два года назад – в ней учитель набивал ему татуировку.
– Будешь мне помогать, – сказал Мастер Церемоний, когда они сели в машину, втиснувшись втроем на заднее сидение.
Если бы не мистер То, Сычжуй бы сказал. Вряд ли кто-то в Гусу Лань всерьез хотел допустить, чтобы…
– Не волнуйся, – подмигнул мистер То. – Я буду рядом, так что сил тебе хватит.
– В Глубинах всем хватает силы, – отрезал учитель.
Но на самом деле, как выяснилось позже, именно для этого он и взял мистера То с собой. К их приезду явно были готовы – пара десятков людей спокойно, но неумолимо расчищала дорогу к небоскребу. Кого-то оттесняли, кого-то убеждали отойти. Завешанная плакатами, заляпанная краской Коннот-роуд выглядела наполовину празднично, наполовину по-военному. Вместо фейерверка в стекло рядом с мистером То ударило яйцо. Сычжуй вздрогнул, а он даже бровью не повел. Оно просто не разбилось и все. Отскочило от машины, как теннисный мячик.
– Мастер Лань, позвольте мне уйти после того, как все закончится. На улице от меня побольше пользы.
– До пятницы будет спокойно, – непререкаемо сказал Мастер Церемоний. Словно он ежедневно получал прогноз протестов с площади, гораздо более точный, чем метеорологическая сводка.
– А потом? – вырвалось у Сычжуя.
– Потом посмотрим, – похлопал его по колену мистер То.
Подсвеченные голубыми линиями Глубины царапали небо, притягивали взгляд, казались еще выше. Стрелка на часах неумолимо ползла к половине четвертого утра. Вывернув шею, Сычжуй неверящими глазами рассматривал в заднее стекло толпу на Коннот-роуд, людей здесь стало гораздо больше с прошлого раза, на площади Статуй они давно перестали помещаться. И ведь завтра будний день, всем им надо на учебу, работу… залитое красной краской здание законодательного совета, которое весь день показывали в новостях, увидеть так и не вышло, машина въехала в подземный гараж с другой стороны небоскреба. Выбравшись следом за мистером То, Сычжуй впился ногтями в ладони и сосредоточился на том, чтобы все рассказать правильно. Черными джипами и седанами был заставлен весь гараж. О чем бы его ни собирались расспрашивать, слушать приехали все старшие члены семьи.
Из багажника водитель достал и поднес Мастеру Церемоний знакомый кожаный чемодан. Сычжуй попытался перехватить его, но учитель остановил коротким жестом, кивнул мистеру То.
– Отнесешь, но открывать пока не надо. Не будем торопить события.
Тот принял чемодан с поклоном, они молча дошли до лифта. Учитель нажал на две кнопки: сорок четвертый и сорок пятый. Чемодан, напряженно соображал Сычжуй, означал чью-то татуировку. Но для чего тогда здесь потребовалось столько людей? Они с Мастером Церемоний вышли на сорок четвертом, прошли мимо пустого холла с искрящимся в мягком свете каналом. Вода стекала в него по вертикальным колоннам, уходящим в потолок. Алекс рассказывал, в этом здании не было ни единого угла, многократно не перепросчитанного геомантами. С учетом того, как ложатся солнечные лучи в разное время года. С учетом розы ветров. С учетом окрестных зданий – тех, что были, и тех, что только собирались появиться. Сколько себя помнил, Сычжуй всегда немного побаивался Глубин. Изнутри они казались гораздо громаднее и мощнее, чем снаружи.
– Он сейчас выйдет, – окликнул в спину Лань Сичэнь, когда они уже направлялись к коридору с жилыми комнатами. Он стоял у самого окна, полностью скрытый от лифтов и эскалаторов фонтаном. Их разделяло несколько десятков футов, но голос звучал мягко и негромко. Это здание заставляло его услышать, понял Сычжуй, приближаясь к одиноко застывшей фигуре следом за Мастером Церемоний.
– Ты прекрасно знаешь, чего он хочет, – неожиданно сварливым, грубым тоном сказал учитель. – Он ждет, что я здесь до рассвета буду убеждать тебя остаться, пока остальные не позасыпают или не разойдутся восвояси.
Глаза Хозяина Горы были прикрыты, но по губам скользнула тень улыбки.
– Я предупредил его, что ты не станешь. А он убедил меня, что выбрать должен ты.
– Упрямый щенок. – Учитель поморщился. – Выбирает всегда Хозяин Горы.
– Когда гора остается без хозяина, за семью решает Мастер Церемоний. До тех пор, пока не приведет на вершину нового. Но мы не станем дискутировать о нашей развилке наверху.
– Может, и зря. Вам обоим не мешало бы их послушать.
Лань Сичэнь медленно повернулся. Глаза у него были усталые и покрасневшие.
– С твоей помощью я могу поменять исход голосования, но это настолько сильно подставит семью, что можно сразу начинать собирать вещи. К тому же китайцы тогда все равно разгонят законодательный совет первым же делом после Передачи. Мы можем игнорировать принятие закона об экстрадиции и потратить полтора месяца на организацию переезда. Мы можем оставаться, осознавая, что первым арестованным в рамках антикоррупционного закона активом в Гонконге станут Глубины. И действовать исходя из этого.
– Никто не хочет уезжать, – вздохнул учитель. – И ты уже провел семью через одну войну.
– Войну с Неспящим выиграли планы отца и Не Минцзюэ. Я им просто не мешал.
Сычжую было совершенно не место за спиной учителя. Он не имел права все это слышать. Он не понимал больше половины, а то, что понимал – пугало до дрожи в коленях. Но пошевелиться означало привлечь к себе внимание. Поднять глаза от пола означало привлечь к себе внимание.
– Ты держал Не Минцзюэ много лет. Никто не ждал, что он так долго проживет.
– И где он сейчас? Там же, где мои планы бесшовно ввести нас в Китай. Ванцзи предлагает закончить все большой кровью…
– Это вряд ли его идея, – раздраженно перебил учитель.
– Ты знаешь Ванцзи. Он не соглашается с тем, чего не слышит. Поэтому теперь это все равно что его идея. Хозяин Горы может обойтись без представления о том, как работают инвестиционная компания, для этого в ней достаточно менеджеров. Но без веры в каждый свой шаг нельзя занимать гору. Поэтому выбор за тобой. Либо ты ему веришь, и семья остается здесь до конца, каким бы скорым и кровавым этот конец ни оказался. Либо ты, как и я, считаешь его план безумием. Тогда мы отпустим Ванцзи, поднимемся с тобой наверх и объявим им, что семье осталось полтора месяца, потому что послезавтра закон будет утвержден во втором чтении, дальше начнется обратный отсчет. Я понимаю, как спасти заметную часть активов. Я понимаю, как спасти наши знания и техники. Но семья – в том виде, в котором мы ее знаем, – умрет самое позднее первого июля. Зато уцелеют люди.
Веселый плеск воды в фонтане казался оглушительно неуместным. Даже шуршащие пустые эскалаторы как будто шипели на нее: замолчи же.
Где-то за спиной, в коридоре, негромко закрылась дверь.
– Все люди ошибаются, Сичэнь. Даже Хозяева Горы. Но раз ты принял решение, мы с твоим братом можем с ним только согласиться. Мы не уедем. Если я должен был что-то сказать, я сказал.
– Хорошо. – В тусклом, размеренном голосе прозвучало облегчение. Зеленые глаза вдруг остановились на Сычжуе. Улыбка едва заметно наметилась на губах, похожая на загнутый уголок книжной страницы. – Окажешь нам одолжение? Сбегай к Ванцзи, грязную рубашку он скорее всего отправил в мусорник. Пусть вернется и спрячет в шкаф, иначе ее могут преждевременно убрать. А она ему еще пригодится.
Поклонившись, Сычжуй на мгновение зажмурился, прогоняя выступившую слезу. А потом действительно сорвался на бег, заглушая остаток тихого разговора и для себя, и для Лань Ванцзи, который приближался по коридору.
Ведь именно об этом его только что попросили.

Дракон расцветал вокруг горы на груди у Лань Ванцзи с рассвета почти до самого вечера. Сычжуй несколько раз видел, как работает Мастер Церемоний, но помогать ему выпало впервые. Смешанная с кровью и ци тушь, едва попав под кожу, дальше оживала, растекалась сама, занимала всю чешуйку сразу. Для этого требовалось нечеловеческое самообладание – сам Сычжуй даже облако не сразу смог принять, а ведь он был гораздо слабее. Но Лань Ванцзи сидел на коленях с легкой улыбкой, как будто спал, а не сдерживал тело, желаюшее избавиться от постороннего вещества и хорошо это умеющее.
– Ты что, предлагаешь мне работать в чужом контуре? – язвительно спросил Мастер Церемоний в самом начале, когда, покончив с ритуальной горой и клятвами, они попрощались со всеми гостями.
– Ты сделал выбор. Теперь ты сделаешь то, о чем я прошу, – отозвался новый Хозяин Горы.
Лань Сичэнь, заметно побледневший после того, как он передал Глубины брату, ушел вместе с остальными. Остался только мистер То, который следил, чтобы Сычжуй растирал тушь по всем правилам, а также ровно и без перебоев подпитывал Мастера Церемоний.
Алекса нигде не было, вот что тревожило по-настоящему. Про дядю Усяня Сычжуй успел тихо спросить первым делом, в коридоре, когда они возвращались за рубашкой. Он дождется, без тени сомнения ответил Лань Ванцзи. Сычжуй не стал задавать других вопросов, потому что видел, насколько он напряжен. В отличие от своего совершенно спокойного старшего брата, Лань Ванцзи выглядел человеком, который изо всех сил удерживал равновесие, замерев над пропастью. Все то время, что братья стояли рядом в просторном зале, когда Лань Сичэнь объявлял остальным о принятом решении держаться до конца, когда они лежали плечом к плечу – пока Мастер Церемоний бережно вытравливал гору из-под кожи у одного, а потом наносил тот же рисунок другому, – Лань Сичэнь был совершенно расслаблен и не мигая смотрел в потолок. Лань Ванцзи не отрывал пронзительного взгляда от старшего брата, словно все у него внутри болело за двоих.
Ритуал передачи длился до первых солнечных лучей. Полсотни собравшихся в зале людей едва дышали. Одни казались смертельно потрясенными, другим как будто сделали немыслимый подарок. Их взгляды то цеплялись друг за друга, словно переспрашивая: видишь ли ты то же самое, что вижу я. То осторожно касались братьев. То замирали на Мастере Церемоний, который вел себя торжественно и вместе с тем буднично.
Если от Лань Ванцзи сквозило обреченной решимостью, от учителя по залу расходился густой, неизбежный покой.

– Твой брат просил зайти, когда мы закончим, – сухо произнес учитель. – У него есть последний совет. Насчет сегодняшнего вечера. Он лучше кого бы то ни было знает, с кем тебе иметь там дело.
Сычжуй уже не верил, что это когда-то произойдет. Перед глазами уже давно плясали разноцветные пятна, руки мелко дрожали. Но он делал все, что от него требовалось, и мистеру То почти не пришлось его поправлять.
– Не последний, – резко возразил Лань Ванцзи. От него так повеяло силой, что иглы, которые Сычжуй не успел убрать, мелко зазвенели. – Мы с тобой проследим за этим.
– Следи лучше за собой, особенно здесь, – проворчал учитель. – Первое время даже Сичэню это тяжело давалось. Говори шепотом. Ходи шепотом. Даже думай шепотом.
Они оба поднялись с пола. Учитель оправил рукава куртки. Что-то искрило между ними, рикошетило, никак не рассасывалось.
– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Ванцзи. В этот раз и правда гораздо тише. Но кожу от его голоса все равно покалывало. – Это неправда. Я бы никогда не согласился на это только затем, чтобы отменить ночную охоту.
– Ты лучше проследи, чтобы ее опять не пришлось потом объявлять, – хмыкнул учитель.
– Не придется, – тихо сказал Сычжуй. – Вэй Усянь не такой отморозок, как о нем думают. И… больше, кажется, не сумасшедший.
Оба посмотрели на него одинаково устало.

Расставшись с Лань Ванцзи у лифта, они даже не заехали домой, чтобы Мастер Церемоний переоделся. Почти всю дорогу на север Сычжуй проспал. Он услышал главное: они едут охотиться на людей, решивших, что триады – легкая добыча. Сам учитель выдал ему “беретту”. Это случилось два часа назад, а прошло как будто два года.
Кулаки до сих пор немели, когда он вспоминал свою чудовищную, недопустимую истерику. Он даже не заметил, как из того человека ушла жизнь. Был живой, а стал груда избитого мяса. Сычжуя передернуло.
Открылась дверца, учитель тяжело опустился на сиденье.
– Дай рацию и гони в центр, – приказал он.
Мистер То протянул рацию. С ней учителю было гораздо привычнее и спокойнее, чем с мобильным телефоном.
– Всем драконам, – сказал он, настроив общую частоту. – Повторяю, всем драконам. В городе полицейская операция, задействована национальная гвардия. Избегайте дорожных перекрытий. Синий, серый и черный – к тоннелю на Остров, ждать у подъездов. Красный, белый и желтый – в сторону Такмань-стрит, остановиться при виде полицейского ограждения. Рассредоточиться, сообщить границы периметра. Найти снайперов, в бой до команды не вступать.
По бездорожью мистер То ехал очень мягко, но стоило выбраться на асфальт – “мерседес” рванул так, что Сычжуя прижало к спинке.
– Если Ванцзи уже внутри, он сам услышит облаву, – задумчиво проговорил учитель. – Если еще не доехал… он не станет рисковать своим спутником и все сорвется. А облаву пионы потом спишут на нас.
– Вы… не собираетесь ему сообщать? – опешил Сычжуй.
Учитель усмехнулся и опустил окно. Прохладный кондиционированный воздух смешался с удушливой ночной влагой. Мистер То оторвал от руля руку и протянул сигаретную пачку.
– Мы живем для того, чтобы воплощать в жизнь решения, которые они принимают. Нравится нам это или нет. – Покрутив сигарету в пальцах, учитель смял ее и выбросил в окно. – Мы до последнего стоим на страже их решений, даже когда они сами готовы отступить. Ты сказал раньше, что вспомнил свое детство.
Сычжуй кивнул.
– Это неважно. Ты мой приемный сын. И пока Ванцзи не вырастит своих, ни у него, ни у меня, ни у тебя нет другого выбора. Ты сменишь меня, когда понадобится.
– Это важно. Есть же Алекс. Я…
– Ты мой приемный сын, – повторил учитель. Достал другую сигарету, закурил.
Сычжую вдруг стало ясно: Алекса больше нет. И вряд ли, раз никто о нем не говорил раньше, он ушёл хорошо. Хотелось заплакать, но глаза были болезненно сухими.
– Раз уж ты вспомнил настоящих родителей, – наконец нарушил молчание хрипловатый, будничный голос, – когда это закончится, мы почтим их память вместе.
– Они Вэни, – обреченно прошептал Сычжуй.
Дым змеился по салону – тяжелый, густой. Машина затормозила перед закрытым железнодорожным переездом. Кровавый сигнальный фонарь мерцал в темноте. Пульсирующий перестук нарастал издалека. Все внутри сжалось, будто машина на самом деле стояла на рельсах и в нее вот-вот на полной скорости должен был врезаться локомотив.
– Странное время, – усмехнулся учитель. – Но бывало и хуже.

Густо-синее море отливало металлическим блеском, обрывалось слепящей полосой песка. Чайки шипели, выплевывали прерывистые сообщения с названиями улиц, числом людей и техники. Сычжуй потер лоб и попытался проснуться, но вместо этого окончательно перестал понимать, о чем кричат птицы.
На камне у самой воды сидел человек в черном с густо татуированным лицом. Длинные волосы рассыпались по плечам, ветер опасался их тревожить.
– Раньше ты не показывался, – сказал Сычжуй. – Но теперь я знаю, кто ты.
– Я Генерал, – кивнул человек, чей пристальный взгляд не раз заставлял его просыпаться в холодном поту.
– Дядю звали иначе.
В чем-то он выглядел неотличимо похожим на дядю, в чем-то совсем другим. Черные линии на лице больше не казались татуировками. Они проступали изнутри сквозь пергаментно-тонкую бледную кожу. То и дело шевелились, неуловимо менялись.
– Плохо носить чужое имя, – сказал Генерал. – Оно тесное. Посмотри на себя.
Сычжуй вздохнул.
– Дядя Усянь и дядя Ванцзи снова в беде. Ты можешь им помочь отсюда?
Худые плечи дернулись под черной туникой. Из-под рукавов выскользнули цепи, взметнулись к чайкам. Захватили сразу четверых. Те лопнули прямо в воздухе – как надутые шарики, совершенно бескровно. До земли долетело только несколько светлых перьев.
– Он не зовет, – сказал Генерал. – Странный. Столько умеет и не зовет.
В песке рядом с камнем что-то сверкнуло. Сычжуй присел, покопался немного, чувствуя, как губы сами расходятся в улыбке. В руках оказался ржавый поезд, скрученный из жестяных банок. С окошечками и колесиками. Его первая и самая любимая игрушка. Только теперь он был сплющенный, набитый водорослями.
– Ты такой же. – Генерал легко спрыгнул с камня. – Зря я послушал сестренку и не стал тебя трогать. Теперь будет сложнее чинить.
Сычжуй покачал головой. Погладил паровозик и отложил его на песок.
– Зачем меня чинить?
– Нарастил себе такой холодильник, а есть нормально не умеешь. – Генерал ткнул его в живот, в самое средоточие, как и старик раньше. – Пропускаешь жизнь сквозь пальцы. Ты все правильно делал, чего остановился?
– Ты… – Сычжуй опешил. Облизал губы. – Ты что, видел, что я там снаружи делал?
Генерал зашел ему за спину, присел и упер острый подбородок в плечо.
– Не бойся Ланей. Они не смогут тебе повредить. Ты моя кровь. Хочешь, научу тебя правильно пить. Хочешь, научу жить здесь. Здесь много с кем можно драться. Интереснее.
– Там тоже теперь, кажется, много с кем можно будет драться, – вздохнул Сычжуй и, мягко отстранившись, поднялся. Как он и думал, Генерал не стал держать. Он, может, и изменился, и сквозил мертвенным холодом, но по-прежнему оставался хорошим дядей. – Но я хочу там жить. Я помню, кем родился… и никогда больше не хочу забывать. Но я не только тот, кем родился. Я еще тот, кем меня воспитали.
Они не сговариваясь пошли вдоль моря по мокрому, твердому как бетон песку. На нем почти не оставалось следов.
– А тетя Цин что, тоже здесь с тобой? – помолчав, спросил Сычжуй.
Генерал ответил не сразу.
– Я думал забрать ее. – Знакомым с детства жестом он почесал затылок. Обсидианово-темные, сверкающие узоры на горле на мгновение почти полностью скрыли кожу, а потом, наоборот, ушли глубже, оставив на поверхности только тонкие прожилки. – Но ей бы здесь не понравилось. Хотя там, снаружи ей не лучше. Там ее сожрали по частям, а я и не заметил. Тебя тоже сожрут, если не станешь сильнее. Но я тебя научу.
Пенная вода лизала туфли и отступала, оставляя на них белесые соляные разводы. Подбивала сбросить жаркую обувь вместе с носками, сбросить слишком плотный костюм. Купаться до тех пор, пока кожа совсем не размякнет. Потом строить замок, обсыхая под солнцем. Потом еще что-нибудь.
Сычжуй остановился.
– А что ты умеешь?
Генерал улыбнулся.
– Убивать и выживать. Теперь никто не умеет этого лучше меня.
– Зачем ты убиваешь и выживаешь? – спросил Сычжуй.
Они долго смотрели друг на друга, пока мир вокруг потихоньку не начал выцветать. Сквозь рокот волн донеслись слабо различимые голоса и шипение рации. Соленый ветер стал пахнуть сигаретным дымом.
– Ладно. – Генерал потрепал его по волосам. – Этому меня научишь ты.

Chapter Text

Дорога от "Шангри-Ла" до пристани Юньфат прошла веселее некуда. Не Хуайсан, зажатый в кабине грузовика между Сун Ланем и Цзян Ваньинем, время от времени драматически прикрывал глаза ладонями:
– Тони, ты не на гонках Париж-Дакар! Тони, это был очень мигающий желтый, нам не нужны копы на хвосте! Тони!!!
Цзян Ваньинь сидел с каменным лицом и смотрел на дорогу не отрываясь. Сун Лань успел забыть, как его манера езды действует на непосвященных.
Помощь Змея понадобилась, уже когда они добрались до набережной: он показал, как самым коротким путем проехать к нужному причалу. Лотосы, которые дожидались там, распахнули ворота здоровенного склада, куда Сун Лань и завел грузовик.
С него тут же свинтили номера, осмотрели в поисках заметных повреждений и дырок от пуль. Тони мог бы сразу сказать им, что беспокоиться не о чем, с той стороны, откуда он заехал, копов не было, никому в антитриадах не пришло в голову, что сеть облавы надо расставлять настолько широко. Но предусмотрительность лотосов в любом случае была не лишней.
– С грузовиком можете делать что хотите, – сказал он здоровенному парню с выбритыми висками, распоряжавшемуся в гараже. – Его угнали со стройки в Кваньтуне.
– Разберемся, – кивнул тот. Посмотрел куда-то поверх плеча Сун Ланя. – Там это… босс тебя зовет.
И действительно, когда Сун Лань обернулся, Змей сделал короткий приглашающий жест.
У него за спиной из грузовика выгружались пионы вместе со связанным по рукам и ногам шань-чу. Насколько его пора называть бывшим шань-чу, Сун Лань не знал: ему никто так и не рассказал, чем закончилось голосование в Ланьлин Цзинь.
Лань Ванцзи вылез сам, крепко пошатываясь, хотя выглядел уже чуть лучше, чем когда Сун Лань его увидел на выходе из "Шангри-Ла". Вэй Усяня пришлось нести на руках.
Сун Лань без спешки приблизился к Змею, который наблюдал за тем, как его парни направляют всех к неприметной двери на противоположном конце склада. Пионы шли кучно, о чем-то продолжая спорить между собой, но не пытались возражать лотосам – возможно, потому что там была Ло Цинъян. Она наверняка успела объяснить своим людям, кто теперь их лучшие друзья и самая надежная охрана.
Сун Лань кивнул в ту сторону, усмехнулся:
– Ты правда собираешься ее посадить на место шань-чу?
Наверное, вопрос можно было задать и повежливее, но он сразу сказал себе, что не станет. Человек проверяется властью, и власть, которую забирал в свои руки Змей, выглядела чрезмерной. Цзян Ваньинь становился в Гонконге фигурой того масштаба, когда заискивать перед ним будет естественно для всех. Если он ждет поклонов и почтительного внимания к каждому своему слову, Сун Ланю проще сразу отодвинуться подальше.
– Она станет шань-чу. – Змей с безучастным видом пожал плечами. – Откуда взялся грузовик?
Когда он только залез в кабину, от него искрило силой, с трудом сдерживаемым напряжением, однако сейчас перед Сун Ланем стоял совсем другой человек. Он отлично владел собой, этот хозяин островов – а теперь и доброй половины города.
Но кажется, поклонов все-таки не ждал.
– Мне сообщили, что антитриады собираются проводить операцию в Чимсачёе. Я прикинул, что можно с этим сделать, – и сделал.
– Ты мог предупредить.
– Мог, – кивнул Сун Лань.
Молчание, повисшее между ними, нарушил парень с выбритыми висками, который окликнул Цзян Ваньиня от выхода:
– Босс, время!
Оглянувшись по сторонам, Сун Лань обнаружил, что на складе не осталось никого, кроме лотосов, продолжавших возиться с грузовиком. Его, кажется, собирались прямо здесь разобрать на запчасти.
Змей кивнул:
– Пошли.
Было бы невежливо отказываться от приглашения, хотелось посмотреть, чем все закончится. Сун Лань слишком многого для себя еще не уяснил.
– Облава у копов не была спланирована заранее, – сказал он на ходу.
Змей шел широким, размашистым шагом, но тут притормозил, резко обернувшись к Сун Ланю.
– Объясни.
– Отдел ничего не знал до последнего момента. Их собрали за час до начала сходки в “Шангри-Ла”, ничего не объясняя, рассадили по машинам и погнали к ресторану. Только там Реджи Квон сообщил им, что будет захват.
– Кто такой этот Квон?
– Должен был стать новым начальником антитриад. Надеюсь, теперь не станет.
Цзян Ваньинь взглянул пристально, без теплоты.
– Ради чего ты в это вписался?
Последнее, чего хотел Сун Лань, – это объяснять ему про Мясной, про звонок от Чжулю, про угнанный грузовик, за руль которого Сун Лань сел в трех кварталах от “Шангри-Ла”.
Он хмыкнул, глядя Цзян Ваньиню в глаза.
– Помог кое-кому по старой памяти. Ты же не считаешь, что накануне Передачи власть в городе делят только триады?
Это был дохера рискованный ход с его стороны – намекать таким образом на британцев, на разборки внутри полиции, о которых на самом деле Сун Лань понятия не имел, но Сяо туда уехал, Сяо позвонил Сун Ланю, когда увидел, что происходит в отделе. Сяо до сих пор не вернулся с Острова, и чем он там занят, Сун Лань не хотел даже предполагать.
По телефону они говорили коротко и сухо. "Отдел везут на большую облаву, – сказал Сяо. – Я сейчас выясняю детали".
"Не вздумай вмешиваться, пусть едут. Я дам знать, когда их пора будет притормозить".
Кто бы ни подтвердил Квону его полномочия после того, как Сяо написал свое заявление на отпуск, формально Сяо по-прежнему оставался главой антитриад и мог отменить операцию в любую секунду – или как минимум сильно ее усложнить, потребовав от Квона объяснений.
Никогда в прошлом Сяо не согласился бы ждать и бездействовать, не получив от Сун Ланя ничего, кроме короткого "всё потом". Внутри по-прежнему щемило от неправильности происходящего. От воспоминаний о том, чем закончился их разговор в мастерской.
После того, как Сун Лань вывел из "Шангри-Ла" последних, кто там задержался, он отправил Сяо сообщение: "Мы всё". С тех пор Сяо больше не проявлялся. Возможно, из антитриад поехал прямиком к себе на квартиру и уже собирает вещи.
Возможно, так будет лучше для всех.
Что решил для себя Цзян Ваньинь, по его мрачному лицу сказать было трудно. Они с Сун Ланем вышли со склада, прошли по причалу. Сампан отвалил от берега, как только они поднялись на борт.

Сяо позвонил, когда на экране "нокии" Сун Ланя появилось первое деление. В темноте далеко впереди маячил Лантау: редкие, мелкие огоньки.
– Тебя не было на связи.
– Море, – коротко отозвался Сун Лань. Голос в трубке звучал спокойно, как будто не было ничего. Мобильник в руке внезапно сделался обжигающе горячим. – Ты…
– Я беспокоился за тебя. Перебрал все доступные варианты. За это время можно было уплыть во Вьетнам.
– Не преувеличивай. В Макао, в лучшем случае, и я бы спокойно играл в казино.
Они действительно добирались до Лантау небыстро, пару раз сампан останавливался с выключенным движком и подолгу качался на черной воде, пережидая, пока в отдалении пройдет патрульный катер береговой охраны. Рисковать собой и своим драгоценным грузом Змей очевидно, не собирался.
С места на палубе, которое выбрал Сун Лань, ему не было видно, чем все это время заняты остальные: он сидел, привалившись спиной к бухтам просмоленных канатов, и смотрел на море. В какой-то момент даже задремал…
– Я прекратил операцию, когда Квон уже планировал блокировать дороги и устраивать перехват, – спокойно сообщил Сяо. – Вместо этого он теперь объясняется с Лондоном. Квону позвонили из Синьхуа сегодня в три часа дня, разговор длился шесть с половиной минут. Мне кажется, это выглядит достаточно красноречиво.
Да, за шесть с половиной минут затруднительно завербовать человека с нуля, а вот отдать детальные распоряжения об облаве в "Шангри-Ла" – запросто.
– Откуда ты узнал про звонок?
Выбить ордер среди ночи и получить данные оператора сотовой связи… по представлениям Сун Ланя, это было невыполнимо. Но Сяо явно задался целью перевернуть все его представления о реальности.
– Я взял его мобильный телефон и проверил входящие.
– Ты. Взял. Его телефон.
– Квон никуда не выходил из отдела в течение дня, как мне сказали, – терпеливым тоном, как ребенку, пояснил Сяо. – А все звонки на городской номер принимает дежурный. Значит, звонить могли только на мобильный.
Сун Лань спрашивал совсем не о том, но Сяо то ли и вправду не понял, то ли сделал вид.
– Что говорят про операцию в отделе? Куда они должны были везти арестованных? Что еще сказал Квон?
В трубке послышался приглушенный смешок.
– Квон, разумеется, теперь утверждает, что это все интриги недоброжелателей. К сожалению, согласиться с ним – означало бы признать, что его подсиживают сразу двадцать восемь человек, которые утверждают, что им был отдан приказ стрелять на поражение.
– Во всех, кто был в "Шангри-Ла"?
– Не совсем так. По первоначальному плану, они дожидались, пока наружу выйдет Цзинь Гуанъяо. Был приказ не трогать его и тех, кого он выведет за собой. Но поскольку из "Шангри-Ла" так никто и не появился, у Квона сдали нервы.
Вероятно, он решил, что главу Ланьлин Цзинь внутри положили свои же и дальше ждать не имеет смысла. Либо его пекинский хозяин с самого начала разрешил Квону действовать на свое усмотрение. Насколько для красных на самом деле был ценен Цзинь Гуанъяо, теперь оставалось только гадать.
…Сампан мягко содрогнулся, ткнувшись боком в причал. На палубу, уверенно ступая несмотря на высоченные шпильки, вышла Ло Цинъян.
– Ладно, – сказал Сун Лань, – мне пора.

Ло Цинъян обернулась на его взгляд почти мгновенно, чуткая, как кошка. Сун Лань приглашающе кивнул, мол, есть разговор, она медленно, хищно улыбнулась в ответ. Что-то коротко бросила сопровождавшим ее пионам и двинулась к нему.
Он тоже шагнул навстречу, так что сошлись они ровно на середине.
– Я хочу предложить мировую.
На каблуках она была с ним одного роста, так что он смотрел ей прямо в глаза. Густо накрашенные, но не как у шлюхи... красивые, очень недобрые глаза.
Коротко остриженные волосы были зачесаны назад по-мужски, и это тоже ей шло.
– Ты настолько не доверяешь слову моего мужа? – Она откровенно смеялась над Сун Ланем, меряя его взглядом сверху донизу, как кусок мяса, подвешенный на крюк.
Сун Лань пожал плечами.
– Я высоко ценю дружбу Змея. Но пионы хорошо умеют выполнять невысказанные желания тех, кому они хотят быть полезны. У тебя для этого скоро будет целая триада, шань-чу.
– И чем же ты рассчитываешь от меня откупиться?
Он помолчал. У нее за спиной люди уже начали сходить с сампана на берег. Самые преданные, конечно же, не спешили – дожидались, пока Ло Цинъян закончит разговор. На причале лотосы распоряжались по своему обыкновению деловито и немногословно, направляя гостей к здоровенному ангару, темневшему чуть поодаль.
Лань Ванцзи с Вэй Усянем тоже сошли по мосткам, Вэй Усянь – уже на своих двоих, отметил Сун Лань… Куда они делись потом, он не разглядел в темноте. Не Хуайсана видно не было. Цзян Ваньиня тоже, хотя он-то запросто мог сойти на берег первым, пока Сун Лань еще заканчивал свой телефонный разговор.
– Тем, что живой я куда полезнее. Как обычно. Если хочешь утопить Цзинь Гуанъяо окончательно, у меня есть доказательства, что это он вызвал копов в "Шангри-Ла".
Она протянула руку, взяла его за подбородок кончиками пальцем. Ногти больно впились в кожу. Сун Лань, склонив голову к плечу, смотрел ей в лицо и ждал, когда она наиграется.
– Полезный котик, – промурлыкала Ло Цинъян. – Долго же тебя пришлось убеждать… Хорошо, пойдем. Ты расскажешь нам всем о том, что тебе известно.