Work Text:
Говорят, будто бы начинать рассказ с похмелья главного героя, особливо с головной боли, — дурной тон (ведь боль якобы никто правдоподобно описывать не умеет, тем более похмельную и зубную, несмотря на то, что боль, как по-моему, — главнейшее из человеческих чувств). Но таков уж наш герой, дорогой читатель, так что не осуждай меня, пожалуйста, душечка, тем более что найдёшь в сей повести промахи и пострашнее. Пётр Стаматин, гениальный архитектор и художник, не просыхал почти неделю. Могло ли то студёное осеннее утро сложиться для него иначе? А? Что? То-то же.
Нет, бывало, конечно, что и дольше Пётр бухал… простите, дорогие, выпивал. Выпивал элегантно и благородно, богемно, даже можно сказать: сначала чутка, потом несколько больше, почти каждодневно в течение пятилетки. Не мог по-другому, ведь исписался, перетворил, замучался — и что-то стоящее выходило из-под трясущихся пальцев только при своевременной помощи местного твирина. Однако ж после внезапного перерыва в несколько чумных дней голова прояснилась, мозг, поворчав, принялся отращивать новые клетки, печень вздохнула с облегчением, а сердце уж обрадовалось, что прожить получится и десяток, может, даже дюжину лет, а не один несчастный циррозный годок!.. (Сердцу, вполне физическому и осязаемому, было плевать на утопическую философию преодоления смерти и какие-то там внутренние покои, в отличие от нас с вами). Посему органы, в особенности же жарко трудившийся мозг, новый удар твирина перенесли, к несчастью для Петра, куда хуже, страшнее, горше, чем прежде.
Так что гениальный архитектор и художник Пётр Стаматин лежал, где упал вчера — на диванчике у окна в своей квартире, — и постанывал, стиснув зубы, не в силах раскрыть глаза, страшась досадного солнечного света. Даже сквозь закрытые веки свет краснотой заливал его раздражённые очи, по нервам проникал далее — в разобидевшийся мозг, иглами гонялся за новыми клетками, едва пережившими алкогольный геноцид, и бритвой нарезал мягкие ткани сего мощного, несмотря на годы злоупотребления, мыслительного органа. Простонав так с полчаса, прокляв себя никчёмного за безалаберный выбор лежбища (прямо у треклятого окна!), подавив с десяток приступов тошноты, Пётр всё же наконец почувствовал некое ментальное облегчение, нашёл силы подняться, проковылять до умывальника и напиться холодной, свежей, прекрасной, долгожданной царицы всего живого — воды.
Из зеркала на Петра смотрел какой-то совсем чужой человек…
Въедливый читатель заметит, что это ещё один штамп, причём литературы не только нашенской, но и мировой, но, милый мой, голубчик, из песни слов не выкинешь, как говаривают мудрые люди. Что ж я могу поделать, если Пётр на самом деле умылся, посмотрел в зеркало и ужаснулся увиденному? Конечно, многие детали я опускаю (дабы не совсем уж ранить абстрактное чувство прекрасного), но не те, что оставляют глубокий след в нашем замечательном герое. Уж так я тебя не обижу, ведь люблю и уважаю не меньше, чем Петра. Правда.
Всё-всё. Умолкаю.
Итак, из зеркала на Петра смотрел какой-то совсем чужой человек. Обычно трёхдневная щетина угрожала вот-вот оказаться всклокоченной бородой, в птичьем гнезде на голове застряли разнообразные кусочки неизвестного происхождения — то ли бумага, то ли веточки, то ли… еда? Сосуды в белках полопались так, что даже радужка приобрела зловещий багровый отлив, под правым глазом красовался застарелый желтеющий синяк, а из-под тонкой кожи щёк проступали созвездия капилляров. На шее бугристо вздулись вены, а костяшки пальцев, как он приметил, опустив голову, оказались стёсаны чуть ли не до кости (пробежала мысль, а не убил ли он кого-то вновь, но размышлять и совеститься было физически больно, потому пока Пётр оставил эту затею — к тому же, если он очнулся не в тюрьме и вообще очнулся, то Андрей очевидно всё уладил). Красавец, нечего сказать. Бо-ге-ма. Пётр фыркнул — за звук, порождённый малейшим вздутием ноздрей, голова наградила его ещё одним приступом игольчатых покалываний — и скривился.
В любое другое утро Пётр сразу же бы отправился искать по углам недопитые бутылки, но, насколько он помнил, всю последнюю неделю их скромный кружок выпивал (а также иногда ел и ещё реже спал) в кабаке Андрея, а быстрое обследование привычных заначек (да-да, искать бутылки он всё же принялся) подтвердило, что его запасы и правда иссякли. Так что волей случая Пётр в то студёное утро не нашёл опохмела и не сорвался в очередное твириновое пике.
Можно было бы, конечно, дойти до Андрея или, чем чёрт не шутит, поискать настоек по соседям, но показываться в таком виде никому решительно не хотелось. В последние годы Пётр плевал на внешность (тем более, сквозь пелену твирина весьма часто казался себе идеальным, а то и вовсе забывал о физической оболочке), но сегодня что-то корячилось и крутило в груди от пристального взгляда измученного отражения, несвежая рубаха провоцировала чесотку у самой шеи и на запястьях, а сальные волосы хотелось сбрить. Возможно, вместе со слоем кожи. К тому ж, Пётр смутно чувствовал, будто позабыл что-то важное, крайне важное, архиважное. Все мысли его сошлись в одной точке, центре вселенной квартиры, — единственный путь лежал в гордо стоящую ванну.
Пётр стянул грязную одежду, пинками затолкал её в сальную кучу в углу, набрал ванную и погрузился в воду по шею. Как мы уже поняли, он зря надеялся, что получится избежать нового приступа боли — вода старательно заполнила все впадинки и морщинки, но также порезы и ранки, стремясь очистить всё, старательно исполняя свою работу, как все добрые люди этого города, оставшиеся в живых. И как все добрые люди, вода не делала различий между хорошим и плохим, а просто была собою. Она вонзила зубы в ссадины и терзала, терзала их. Стиснув зубы, Пётр задержал дыхание и погрузился в неё с головой, оставаясь так, пока не захотелось втянуть воду вместо воздуха, пока не затанцевали искры в глазах. Когда он вынырнул на поверхность, стало легче — по крайней мере, он больше не чувствовал себя так, будто по костям прошлой ночью пробежало стадо быков. Дрожащей рукой Пётр потянулся за мочалкой и принялся методично счищать с себя грязь, пыль, пот и другие субстанции менее ясного происхождения. Лишь сбрив щетинобороду да сменив воду три раза он принял решение, что водных процедур на сегодня достаточно.
Чёрные брюки, чёрная сорочка, чёрная рубаха и даже чёрный пиджак с чёрным шёлковым шейным платком успешно прилипли каждый/каждая/каждые к нужной части тела Петра Стаматина. Что до выбора цветовой палитры — Пётр решил, что на белое смотреть по-прежнему больно, и тут его голове не помог даже длительный очищающий ритуал, направленный на устранение внешних и внутренних загрязнений. За окном собирались тучи, и Пётр поблагодарил неопределённое сборище божеств и духов за изгнанное солнце. Он остановился перед входной дверью, положив ладонь на дверную ручку и осознав, что не ведает, зачем же ему вообще куда-то выходить. В голове пусто — никаких встреч, никаких социальных обязательств, никаких планов с самого окончания эпидемии у Петра не было, и он уже подумал было вернуться на диванчик или даже расстелить кровать, как дверь потянули на себя с другой стороны.
— Никто не умер, — пролепетала Ласка, окинув Петра взгляда с ног до головы. — Почему ты в трауре?
— Ласка! Точно! Где ты была, сестра моя? Пойдём гулять. С детьми ведь положено гулять? — схватив ручку Ласки, Пётр потянул её вниз по лестнице и ногой распахнул дверь на улицу. Всё-таки одна социальная обязанность у него была, и он едва слышно чертыхнулся, проклиная себя за забывчивость.
— Андрей говорит, тебе лучше никуда не ходить, — пропела-прошептала Ласка, но послушно не отпускала руку и семенила вслед за Петром. В её тонком теле всё ещё чувствовалось отсутствие жизненных сил, которое не могли восполнить еда, вода и премудрые лекарства.
— Андрей много что говорит, — в груди заклокотала непонятная злость. Пётр не помнил, чтобы они с братом ссорились, но видимо что-то случилось, а его неаккуратный мозг как обычно выкинул необходимые воспоминания, сочтя, что такое им с Петром на троих с бутылкой твирина не нужно. — Опять наверное трясётся над своим твирином по бураховским рецептам. Мол, не даю им настояться. Да ты не переживай, Ласка, Андрей много что говорит.
Так они и шли, Пётр всё глядел под ноги, да не выпускал её руку. Внутреннее чутьё безошибочно вело его по въевшимся в подкорку улицам города, прямо к магазинчику на стороне Каиных, где Петру всё ещё отпускали твирин в кредит.
— Пётр, мне пора, матушка ждёт. Я просто хотела отдать тебе еды. Ты всё время забываешь. А живым надо питаться больше, чем мёртвым.
Ласка потянула его на себя и остановила, развязала юбку и достала свёрток с хлебом и молоком.
— Вот. Я теперь умею присматривать за живыми, мать и отец научили меня.
— Мать и отец? Ласка, ты же со мной живёшь.
Её глаза округлились, она опустила голову.
— Я понимаю, что меня в последнее время не было дома, — продолжил Пётр, — но… повод какой-то был, в общем, но теперь всё точно закончилось. Я больше так не буду, Ласка. Честно-честно. Не нужны тебе другие родители. Оставайся. Если хочешь, конечно…
— Я пойду найду Андрея. Никуда не уходи. И не оборачивайся! — Ласка обронила свёрток и побежала сломя голову, куда-то в сторону заводов, размахивая тонкими руками. Пятки сверкали под подолом, длинные волосы распустились из косы, их подхватил мокрый ветер, осыпал пыльцой и травами. Под ногами Петра растекалось среди осколков парное молоко, земля жадно глотала его, и почти слышно было урчание её утробы.
Время, будь оно мне подвластно, остановилось бы в этот момент. Для Петра и для меня, для всего города. Но особенно здесь время безжалостно, особенно безжалостно оно к Петру. Время с хитрецой замедлилось, пока Пётр поворачивался, намереваясь продолжить путь к магазинчику — потому что с бутылкой крепкого ситуация обязательно приобрела бы более чёткие очертания. Твирин бы помог сложить в единую картину длинные волосы Ласки, десять новых сантиметров в её росте, боль в груди, которую нельзя заглушить даже задерживая дыхание до искорок в потемневших глазах, злость, чёрные одежды, мокрый ветер, щетинобороду. Пётр обернулся, как оборачиваемся мы все. Ведь что есть запреты перед человеческим любопытством? Бисер, хрустящий под ногами.
Пётр обернулся и обрёл знание. Его больше нет. Кого — его? А как ты думаешь, милый друг? Горизонт над Горхоном пуст. Небо порвано пушками генерала. Там, где был Многогранник, теперь огромная дыра — и её очертания точно совпадают с краями дыры в груди Петра Стаматина. Этого эгоистичного, дрянного, но светлого, гениального человека. И в который раз он вспомнил об этом, и в который раз пробежал мимо собора и упал на колени на окровавленной земле, где раньше был Он. Вновь были содраны ладони, отбиты костяшки, исцарапаны щёки, немой крик раздавался по всей округе и слышали его даже трава в степи, даже прибывающий поезд. Жители собрались, чтобы посмотреть на регулярное развлечение, как когда-то собирались на казни. Вновь прибежал Андрей да его закадычные мужички из кабака и скрутили Петра, и повязали Петра, и увели Петра — с причитаниями, что надо к доктору, надо уехать отсюда. Но спустя час (если для него всё ещё имеет смысл измерять время) Пётр всегда — и теперь в том числе — сидел в шубе, наброшенной на плечи, крепко сжимал бутылку и пил прямо из горла. И забывал. И не знал, что Его больше нет, а любые намёки от посторонних израненный мозг Петра ловко отражал алогизмами, построенными по точным правилам науки логики.
Потому что для Петра время города завернулось в кольцо. Его не разомкнуть. Нет Многогранника равно нет Петра. Величайшие умы способны на величайшее отрицание.
Ты прости уж, читатель, что сказал так прямо да растерял сарказм, но мочи моей больше нет. Я уезжаю и оставляю эту тетрадку в детском сундучке. Обменяй её на что-то доброе. Привет Ласке.