Chapter Text
Остались Мелочи
Господь - Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться:
Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим,
подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.
***
1
В чём, по-вашему, состоит красота мира? Что воспевают музыканты в бесчисленном множестве песен, чем восхищаются писатели и поэты, пытаясь выразить буквами и чем упиваются обычные люди каждое утро, открывая глаза? Мелочи.
Мелочью может быть солнце, пробивающееся лучом сквозь старую ткань занавески прямо вам на глаза. Мелочью может быть камушек в ботинке и жвачка, прилипшая к джинсам после поездки в метро. Этой мелочью может быть кокетливая улыбка молодой женщины в магазине, или забавный пёс, встреченный вами по дороге домой. Вы их почти не замечаете… пока они есть.
Если так прикинуть, то вся человеческая жизнь это набор мелочей. Крошечные частички, приятные и нет, вызывающие чувства.
А теперь представьте мир, где их не стало.
Ничего маленького. Только неизмеримого объёма пиздец, который окутывает всё и вся до чего докоснётся.
Вы никогда больше не пожалуетесь на выпавшую из кармана монетку перед автоматом с напитками, или на то, что нитка не проходит в ушко иголки, когда вы хотите заштопать носки.
Мир изменился.
Всё началось внезапно. Всё самое ужасное всегда происходит тогда, когда меньше всего ожидаешь. Про «плохое предчувствие» и «чуйку» — всё это хуйня. Перед тем, как случился «сюрприз», Гоуст не чувствовал дурного предзнаменования. Он не ощущал ничего, кроме лёгкой ломоты в коленях и зуда в костях, умоляющего пострелять. Поэтому он отправился на стрельбище.
На них всегда шумно. Даже если они находятся не на военной базе, а за чертой города. Пушки издают шум, знаете ли.
Смех, перепалки, мат. Перезарядка. Металл успокаивает нервы. Один магазин беретты он уже расстрелял, принялся вставлять другой, когда отметил вроде бы как мелочь. Смех какой-то слишком долгий. Неестественный.
Тогда он повернулся и увидел, как один усатый старичок голыми руками впивается в лицо другого, пытаясь выдрать тому глаза. Не просто драка, нет.
Секунда, и пальцы скользнули под веки. Гоуст был достаточно близко, чтобы увидеть, что старик улыбался так широко, словно только что выиграл в лотерею.
Гоуст всегда считал, что зло должно быть наказано. В идеале — убито.
В тот день зло сотен, тысяч, миллионов и миллиардов человек вдруг стало явным и перестало чем-либо ограничиваться. Ни законы, ни моральные рамки больше не удерживали порывы людей внутри их голов. Оно распространялось как болезнь. Как новая чума.
Крестоносцы. Какая ирония. Символ церкви и святости неожиданно стал рвать кожу у людей на лицах, лишая их при этом всего святого. Смешно. Смешно до боли, сука. Каждый, у кого на лице появлялась такая метка, становился чудовищем.
Смотрели «Ходячих мертвецов»? Апокалипсис, эпидемия, зомби. Медлительные безмозглые трупы, которые ничего не могут сделать тебе, если умеешь бегать. Крестоносцы были другой породы. Они сохраняли интеллект.
И это было самое ужасающее.
Они были такими же умными, как люди, но хотели только одного.
Насилия. Боли. Секса.
Не боялись огня или огнестрела. Всё, что их не убивало, низвергало в экстаз. В своей одержимости они лишались всего человеческого, кроме, пожалуй, пороков.
Может, поэтому Гоуст в итоге и решил всему этому сопротивляться.
Легко было для человека без семьи, без прошлого и будущего просто позволить всему случиться.
Но девять месяцев в пыльном мексиканском подвале он боролся, чтобы остаться человеком.
И продолжит впредь.
В тот день, на том стрельбище, Гоуст всё уже для себя решил.
Гоуст не был героем.
Саймон им был.
Но Саймон умер.
Гоуст не станет допускать таких ошибок. Простая логика.
Винтовка, патроны, очки, метательные ножи, бинокль. Всё, что удалось унести, он взял с собой, запихал в валявшийся на полу рюкзак, накинул на спину и застегнул куртку.
Когда он вышел, снаружи стрельба уже затихла. Раздавались крики. Гоуст их не разбирал. К километру от стрельбища начинался лес.
Он не знал, что это, и не пытался понять.
Просто есть вещи, которые и не стоит понимать. От них просто следовало держаться подальше для своего же блага.
***
2
Правительства очень скоро распались. Законы утратили влияние. Мир сопротивлялся лихорадке пару недель и пал, сражённый жаром её безумия.
Да и плевать было на это. Гоуст жил теперь по своим собственным правилам.
Лес принял его без вопросов. Самое безопасное место в сложившейся ситуации, то, что дальше всего от человечества. Однако крестоносцы были везде. Обманываться на их счёт было нельзя.
Они поджидали в каждой яме, за каждым деревом и на каждой дороге. Всегда быть начеку.
Миновать города и дороги. Они всё равно представляли из себя теперь только рассадники заразы, усыпанные омерзительными разлагающимися телами, лишёнными разных конечностей и одежды. Не смотреть слишком долго.
Что приятного в том, чтобы глядеть на трупы женщин и детей, разорванные на части? На их лицах всегда было выражение либо чистого ужаса, либо чистого удовольствия. Зависит от того, были ли они заражены на момент смерти.
Стрельба без необходимости была под запретом. Шум привлекал внимание. Крестоносцы были достаточно умны, чтобы понять, откуда был сделан выстрел, однако были недостаточно умны, чтобы в иной раз найти прячущегося человека. Как правило были недостаточно умны.
После того, как крещённый прошёл, всегда нужно было выждать два часа, чтобы убедиться, что он точно не вернётся назад.
К людям Гоуст тоже не выходил. Избегал их. Не отвечал на сигналы о помощи, не шёл на голоса или на огонь. Лишь изредка, бывало, следил издалека. Благо у него был бинокль.
Всегда нужно было сохранять дистанцию. Во всём.
Нигде не задерживаться. Места становились ловушками быстрее, чем можно было бы этого ожидать.
Ещё раз, всегда быть начеку.
Остерегаться тишины. Тишина страшнее крика.
Ресурсы пополнять за счёт брошенных автомобилей, автозаправок, чужих домов, которые удавалось найти вдали от населённых пунктов. Искать там одежду. Еду. Оружие.
В лесу было проще. Есть ты и они. Пока между вами есть расстояние — ты жив.
Однажды он увидел на земле тело. Мужчина лет сорока. Две палатки, потухший костёр. Открытая консервная банка с бобами. Ложка, так и оставшаяся в закоченевшей бледной руке мужчины. След крови, высохший тёмными пятнами на траве, и детский ботиночек. Мелочь. Гоуст просто приметил это.
Приметил и пошёл дальше, не став проверять, на самом ли деле он мёртв. Да. Это тоже было правилом.
***
3
Он привык к новому укладу дел быстрее, чем должен был.
Может, дело в том, что Гоуст и так не особо любил людей, а может в том, что он был натренированным солдатом. В любом случае, жизнь в лишениях, жизнь в скитаниях его не удручала.
Главное было просто идти. Страшнее смерти было стать подобным крестоносцам. И это двигало его вперёд. Сначала на север, в сторону Шотландии. Потом на восток, чтобы переждать зиму.
Жизнь стала проще. Не надо было думать ни о чём, кроме того, как скрываться, искать еду, идти. Всегда идти.
Если бы не служба, если бы не этот железный стержень, что она в нём выковала, Гоуст не выбрался бы из могилы в Мексике и не выбрался бы из всей этой жопы сейчас. Сдаваться было поздно.
Однажды у одной из дорог, вблизи крохотной вымершей деревушки, он услышал крик. Услышал отчаянный надрывный мужской вопль, умоляющий о помощи. Гоуст не ответил. Он резко сменил направление на противоположное тому, в котором шёл. Через десять минут ходу крик затих и сменился множественным смехом и улюлюканьем, эхом, разносившимся среди деревьев.
С приходом весны всё чаще ему начали встречаться стайки крестоносцев. Тогда Гоусту пришлось уйти в горы до конца апреля.
***
4
Где-то в начале июня он впервые после той злополучной осени поспал в постели.
Гоуст следил за одним домиком в горах несколько дней и решил спуститься. Людей нет. Перекрещенных тоже. А его запасы воды и еды подходили к концу.
Всю неделю, что он пребывал в этом домике, он провёл, залечивая свои раны. Бесконечные мозоли на ногах и спине. Он помылся в озере неподалёку и побрился. Постирал балаклаву. Какой смысл был носить её теперь, когда не от кого было прятать лицо?
Гоуст подумал об этом, но всё равно натянул её сразу же, как она высохла.
Искать смысл было опасно. Он не хотел рисковать разочароваться в чём-то и сосредотачивался вместо этого на более простых задачах. Искать еду, ресурсы, прислушиваться к окружающей среде.
На камине в домике была семейная фотография. Маленький мальчик с большой собакой в обнимку. Мелочи. Разве они имеют смысл теперь?
Гоусту осталось набрать в фляги воду, доесть половину своего скудного обеда и выдвинуться на запад.
К разгару лета он хотел оказаться где-то в районе Гленко.
Это единственные размышления, которые он себе позволял. Утром Гоуст пересчитал патроны, смазал оружие и двинулся в путь.
***
5
Он так и не узнал откуда взялась эта погань. Со временем яснее не стало, да и не то чтобы Гоуст сильно хотел в этом разбираться. Как он и говорил, были вещи, в которые не стоило совать свой нос. Их просто надо было обходить стороной.
Методом наблюдения получилось установить, что некоторые из крестанутых умнее других. Хотя, скорее не так. Они все были умными, но постоянно переключались с одного на другое, словно не могли концентрировать внимание. У них не хватало терпения довести одно дело до конца, как их тут же тянуло наворотить другую ебень.
Гоусту доводилось видеть ловушки, которые они обустраивают вблизи дорог. Доводилось видеть, как иногда слаженно они нападали на тех, кто в них попался.
Заражение происходило через контакт. Плевок, капля крови или даже сперма, соприкоснувшаяся со слизистой — смертный приговор. Это Гоуст тоже установил методом наблюдения.
Если по близости не было людей, то крестоносцы могли убивать, насиловать и мучить себе подобных. Им было плевать, главное повеселиться как следует.
Вот и крупицы информации.
Должно быть, если бы Гоуст хоть раз за прошедшие полгода встретился с другими выжившими и поговорил, то, может, и услышал бы тогда чего полезного. Но правила на то и правила. Хочешь жить? Тогда следуй им.
Он не изменял установке, которую определил для себя сам, на стрельбище.
Когда Гоуст закрывал глаза, то видел смеющегося старика с пальцами в чужих глазницах. Видел улыбающиеся, окровавленные лица с красными крестами и видел безумие, запечатлённое на них. Видел детей с внутренностями, вывернутыми через рот, и видел женщин с головами, объятыми пламенем. Это было днём. А ночью к нему приходила Мексика.
Кошмар без остановки на передышку. Самое главное — не слишком задумываться. Самое главное — держаться в стороне, не влезать в чужие проблемы и не делать их своими.
Гоуста никогда не мучала совесть, когда он безучастно наблюдал за жестокими расправами или пытками.
В конце концов, он прожил так долго только потому, что его жизнь определяли правила и запреты. Иногда он видел, что делали выжившие люди с другими выжившими людьми. Иногда это было хуже того, что с ними делали крестоносцы.
Как-то раз Гоуст стал невольным свидетелем сцены того, как целая группа людей на машинах расстреляла всадников на лошадях. При этом они застрелили половину животных и задели двух беременных женщин. Просто за то, что они отказались слезать.
Он тогда ничего не сделал. Сполз ниже в свою обустроенную под корнями нишу и затих до наступления темноты.
Не выходить на контакт с людьми.
В конце лета Гоуст сменил курс на округ Бирмингема[1], делая большой крюк на карте. Там можно было восстановить силы и приготовиться к зиме.
Август подходил к концу.
Возвращалась осень.