Work Text:
Белосток, 1939; Алма-Ата, 1943.
Навязчивая мелодия, что-то якобы испанское. Ах, да, «Сердце сеньориты». Пианист — парень с кудрявыми темными волосами, в клетчатом пиджаке, играет слишком громко и не точно — он невольно каждый раз делает гримасу, когда тот попадает совсем мимо нот. Еще и кофе долго не несут.
Белосток — последний город этой поездки. Орша, Минск, потом Западная Белоруссия, недавняя буржуазная Польша: Новогрудок, Лида, Гродно. Сегодня вечером он опять выступает на митинге, вместе с другими артистами агитбригады. Будут рассказывать, как хорошо и весело живется в Стране Советов. Покажут отрывки его фильмов — разумеется, не «Александра Невского», картину сняли с проката еще до того, как с Германией был подписан пакт о ненападении. Баянисты сыграют что-нибудь пободрее. «Капитан, капитан, улыбнитесь...» Петь он не будет, это не встреча с пионерами.
Он отпивает глоток из маленькой чашечки — кофе все-таки подали, и закуривает. «Сеньорита», кажется, кончилась. Вот так гораздо лучше.
Зачем-то подходит пианист — может быть, хочет прикурить? Парень говорит громко и по-русски, почти без акцента, руки сжаты в кулаки.
— Пану не нравится танго?
— Дидек!
Девушка в коротеньком, по новой моде, едва ниже колен платье. Вскочила из-за столика, оставив подружек и вазочку с мороженым, тянет парня за рукав. Что-то шепчет по-польски, но тот не слушает.
— Я — не пианист, я — инженер из Варшавы! Инженер без дома и без работы. Может, пан сыграет лучше?
Он мог бы сказать задиристому пареньку, что работы скоро будет много: заводы национализируют, будут строить новые. Вместо мелких фабричек в полуподвалах появятся просторные цеха с окнами в пол, новые дома, школы, клубы — для всех. Вместо панских усадеб — колхозы. Что каждый, кто захочет, сможет учиться в университете, неважно, поляк, белорус или еврей. И что немцы в Варшаве не навсегда, хотя вот именно этого говорить не стоит. Лучше повторить все то, что уже заучено, что уже много раз прозвучало с трибуны. Он мог бы попробовать подобрать на пианино одну из песен, которым местная публика так горячо аплодировала, что-нибудь из «Искателей счастья». Мог бы улыбнуться и даже похлопать парня по плечу.
Если бы не записочки на стене «Люкса», которые ему так любезно перевели вчера: «семья Штейн из Варшавы разыскивает»..., «Мама, мы ждем тебя, живем сейчас в комнате Франека, по адресу»..., «Зося приехала, где Витек?»
«Панской Польши нету больше!» Да никакой Польши больше нет, достаточно посмотреть на карту. Есть только фашистская Германия и воссоединившиеся советские Украина и Белоруссия. И люди, которым повезло очутиться по эту сторону новой границы, а не по ту.
Если бы не купленный здесь же, в Белостоке, задешево отрез, будь он неладен. Злотые превратились в бумажки, но на советские деньги все равно смотрят подозрительно. Низко кланявшийся приказчик через слово называл его «господин товарищ». Уж лучше «пан»!
Поэтому он просто идет к пианино. Крутит сидение табурета, чтобы сесть поудобнее — этот Дидек-то небольшого росточка. На секунду прикрывает глаза. Опускает пальцы на клавиши.
— Та-та-ра-ри-рам, там-та-ра-рим...
Чем дальше — тем увереннее. Вот и Женя Мравинский говорил: это не сложнее сыграть, чем «Собачий вальс». «Люкс» смолк. «Прощание с родиной», полонез Огинского. Нужно немедленно прекратить, но руки продолжают, как будто помимо его воли. Наконец, мелодия обрывается.
Не дожидаясь, пока придут в себя слушатели, забыв расплатиться, он только что не выбегает на улицу. Боже, что он натворил! Кафе битком, все столики заняты. Польские коммунисты, которым новая власть не совсем доверяет. Беженцы, готовые на всё, чтобы получить хоть какое-то жилье и работу. Вчерашний владелец фабрички, теперь, конечно, самый настоящий пролетарий. Гимназист в синем мундирчике. Да кто угодно! Сбегать за первым попавшимся человеком в форме или написать обстоятельное письмо куда следует. А куда следует, все уже поняли.
Главное — не сразу в гостиницу. До отеля «Риц» приходится сделать несколько кругов, как будто прогуливаясь, стараясь не оглядываться. Начать готовиться к вечернему выступлению. И надеяться, что в дверь не постучат прежде времени.
***
Он никогда, никому про это не рассказывал, даже Нине. Но не забыл кафе «Люкс». Вспоминает о нем на вокзалах, и в Новосибирске, и тут, в Алма-Ате — радостные встречающие и те, кто никогда никого не дождется. В Ленинграде, блокадной зимой, когда они с Ниной, как дед Мороз со Снегурочкой, шли от парадной к парадной с мешком посылок из Новосибирска. Деньги и продукты собирали в эвакуации всем театром. Крошечные сверточки: сало, крупа, осколки сахара. Каждый — жизнь или смерть. Здесь адресат или выбыл?
В те очень редкие минуты, когда он позволяет отчаянию захватить себя полностью, переливаясь через край, приходится повторять самому себе: немцы в Варшаве не навсегда. Блокада — не навсегда. Война — не навсегда, и что бы там ни было, а мы победим. А пока стоит брать пример с циркачей — как бы больно ты ни упал, нужно закончить номер, улыбнуться и раскланяться, словно ни в чем не бывало.
Вот и в этот раз надо было просто перевести всё в шутку, а он сорвался. Нехорошо. Недостойно. Всего-навсего за стенкой павильона шумели. Подсчеты, споры, громкий скандал — то ли выдают что-то, то ли принимают. Вот тебе и начали работу пораньше — когда он шел на студию, на улице было еще совсем светло. Что же делать, если ЦОКСу приходится делить здание с общежитием и всякими конторами? И всё это в тот самый момент, когда смертельно больной Иван падает на колени перед боярами, упрашивая их поцеловать крест, присягнуть на верность маленькому царевичу.
— Изверги! Замолчите!
Это кричал всё еще царь, совершенно точно не он сам. Но вот на Горюнова в гримерке накричал именно он. И кулаком по коробке с «театральным гримом по Лейхнеру» ударил тоже он, а вовсе не Иван.
— Коля, что случилось? Николай Константинович?
— Да пошли вы все!
Он как-то переоделся, как-то добрался до Лауреатника. Лег и лежал лицом к стене — всю ночь и почти весь день. Эйзен стучал в дверь, не один — с тем же Горюновым. Упрашивали. Он не слушал, просто сунул голову под подушку и заткнул уши пальцами. С него хватит. Первый раз в жизни сорвал съемку — и нет, ему нисколько не стыдно. Хотя перед Горюновым неудобно. Наверняка он куда-то зашвырнул и парик, и бороду, когда в бешенстве сдирал их с себя.
Он никогда раньше так себя не вел, не орал и тем более не устраивал истерики. Никогда — до этого фильма. Зачем вообще было соглашаться на эту роль? Оставить в Новосибирске Нину одну с Андрюшкой, бросить театр, отправиться на край света, в Алма-Ату — ради чего? Всё Эйзен со своими льстивыми уверениями — мол, ты же великий драматический актер, без тебя фильма просто не будет. Его бесконечные письма и телеграммы с уговорами и цветистыми комплиментами. И наверху в картине очень заинтересованы. От таких предложений не отказываются. И наконец-то есть что играть, совсем не «Александр Невский». Которого вернули в прокат сразу же, как началась война. Теперь, когда он выступает перед красноармейцами, после монолога профессора Полежаева снова и снова декламирует речь князя: «Кто с мечом к нам придёт…»
Репетировали они недолго и съемки начали сразу как в прорубь с головой, со сцены у гроба. На роль царицы Эйзен пока никого не нашел — у него, как и всегда, безумные идеи, то попробовал балерину, то Люсю Целиковскую, нынешнюю жаровскую пассию. Зато уже есть царский опричник Федька Басманов — задиристый парнишка, чем-то похож на Дидека из Белостока. М. Кузнецов. Забавный.
Эйзен ему явно благоволит — спускает то, что не позволил бы другому. Все эти «Почему?» и «Зачем?». А М. Кузнецов ведет себя на площадке как звезда, требует, чтобы режиссер обращался к нему не иначе, как по имени-отчеству. Тьфу ты ну ты! Но очень старается, приходит посмотреть даже тогда, когда сам не задействован. Правильно делает, фильм Эйзенштейна — это совсем другой уровень, одним кучерявым чубчиком и улыбкой тут не обойтись.
Надо бы в самом деле как-то помочь парню, он и петушится-то больше от неловкости. Смущается. Но перед Эйзеном или Жаровым не пасует. Да, нынешней молодежи повезло: учиться — у Станиславского, сниматься — у Эйзенштейна! Как Эйзен в нем что-то такое разглядел, просто удивительно — позавчера у станка стоял, вчера играл шофера, а сегодня он, оказывается, вылитый Джулиано Медичи. И не понимает, зачем Федьке Басманову идти с царем в опочивальню или плясать перед ним в сарафане. Что тут скажешь? Эйзену бы показать ему «Крылья холопа» или дать почитать «Князя Серебряного», но так рисковать режиссер точно не станет.
Еще удивительнее, что этот сценарий наверху утвердили: сплошное мракобесие, кровь, разврат и интриги. Пожалуй, и эта болезнь Ивана — одно притворство, испытание на верность для бояр и для Курбского. Царь играет — и в какой-то момент заигрывается? Тут надо бы сделать немного иначе, что, если попробовать…
Он встает и начинает мерять шагами комнату, что-то мурлыкая себе под нос. Пора привести себя в порядок, переодеться и чего-нибудь поесть. Скоро уже идти на студию.
В дверь снова стучат, на этот раз довольно громко.
— Николай Константинович!
Знакомый голос — Эйзен второй раз сам сунуться не рискнул, подослал теперь этого, М. Кузнецова. Царского любимца. Легок на помине. Ну что ж, пусть привыкает — от государя можно ждать чего угодно.
***
Миша ждет, стоя за дверью. Он не понимает, почему Сергей Михайлович отправил за Черкасовым его, а не постучал в дверь соседней комнаты сам. Про вчерашний скандал ему рассказали во всех подробностях. Раз съемка сорвана — то сегодня Миша точно не нужен, вернутся к Болезни Ивана. Царь в горячке, с безумными глазами, растрепанный, в распахнутой на груди рубахе. Приказывает, требует, умоляет. Бояре только отворачиваются. Они хотят, чтобы новым царем был дурачок Старицкий, и плевать им на Русское царство великое. Даже Курбскому смерть Ивана только на руку. Довериться некому и царь совсем один. За порогом его опочивальни сторожит Малюта, маются Федька с отцом. Ну, не так, как он сейчас — у них на карту поставлено куда больше. Но если Черкасов не вернется на площадку — фильму конец. А Миша понимает, что этого допустить ни в коем случае нельзя. И он кое-что придумал, сам, без подсказки.
— Николай Константинович, вам теть-Паша кофе сварила!
Дверь приоткрывается, Миша протягивает поднос с чашкой на блюдечке. Сервировка по высшему разряду, просто люкс! Черкасов весь какой-то взъерошенный, небритый, но улыбается, как будто бы не ему, а своим мыслям.
— Спасибо, Миша. Передайте Сергею Михайловичу, что я через полчаса буду.