Chapter Text
В воздухе витает странное чувство предвкушения.
Ганнибал бросает взгляд на Уилла. В данный момент тот прислонился головой к окну у пассажирского сидения, и от его теплого дыхания стекло запотевает. По лобовому стеклу хлещет непрекращающийся дождь, превращая дорогу перед ними в туманное море мерцающей тьмы.
Ганнибал позволяет себе окинуть взглядом контуры фигуры Уилла. Он начинает осмотр с растрепанных шоколадных кудрей, с одной стороны прижатых стеклом. Ганнибал нежно ласкает взглядом форму лица Уилла — острые углы его челюсти, щетину неухоженной бороды, слегка приоткрывающиеся при дыхании розовые губы. Его грудь поднимается и опадает с каждым прерывистым вдохом. Торс Уилла — отощавший и изможденный — прикрыт тонким темно-синим свитером и отвратительной коричневой курткой. Ганнибал может учуять лихорадку Уилла. Этот запах наполняет все небольшое пространство Бентли. Эта лихорадочная сладость стала для Ганнибала столь же опьяняющей, как и запах свежепролитой крови или хорошего выдержанного вина.
Ганнибал вздыхает, и вновь переводит взгляд вперед. До Миннесоты ехать еще шесть часов, и никому из них не пойдет на пользу, если все это время он будет рассматривать Уилла, вместо того чтобы сосредоточиться на дороге.
Прежде чем доехать до дома Хоббсов, они делают лишь одну остановку. Это достаточно омерзительная заправочная станция на выезде из Мэдисона, штат Висконсин. Увидев состояние туалетов, Ганнибал просит у кассирши визитную карточку, не удивляясь, когда пожилая женщина — от которой пахнет жевательным табаком и затхлым потом — отвечает, что у нее такой нет. Ганнибал довольствуется тем, что записывает адрес станции.
Уилл все это время спит, не просыпаясь, даже когда Ганнибалу приходится резко затормозить из-за проехавшей на красный свет огромной фуры. То, что они вообще добираются до Миннесоты, кажется чудом — не то чтобы Ганнибал верил в чудеса. Нет — все хорошее, что произошло в его жизни, случилось либо благодаря его собственным решениям, либо благодаря действиям какого-либо другого человека. Чудеса — это сказки для детей и недалеких людей. Ганнибал не относится ни к тем, ни к другим.
— М-м? — бормочет Уилл, не открывая глаз. Запах его лихорадки усиливается. Становится острее. Ганнибалу не терпится вскрыть мозг Уилла, увидеть, как он горит, весь тот хаос, что он порождает. Какое это восхитительное ощущение — воспламенить нечто столь прекрасное.
— Уилл, — тихо зовет Ганнибал. — Уилл.
— Да? — реагирует Уилл. Его голос звучит грубо после долгого молчания.
— Мы на месте.
Мутные глаза Уилла наконец открываются. Он поднимает голову от окна, морщась от резкой смены положения после нескольких часов, проведенных в одной и той же неудобной позе. Ганнибал ждет, пока Уилл выйдет из машины, прежде чем закрыть двери и последовать за ним в заброшенный дом.
Уилл убирает неоново-желтую полицейскую ленту и открывает раздвижную стеклянную дверь. Когда они входят в подвал, голова Уилла на мгновение склоняется, словно какой-то голос шепчет ему на ухо слова, слышимые лишь ему. Он останавливается. Разворачивается. Смотрит на Ганнибала горящими глазами.
— Мы собираемся воспроизвести преступление? — спрашивает Уилл.
Ганнибал подавляет улыбку. Как же умен его мангуст.
— Если это поможет тебе.
— Возможно, — отвечает Уилл.
Они поднимаются по лестнице и входят на кухню. Ганнибал поворачивается, чтобы посмотреть на пятно засохшей крови на полу. Когда он рассматривает физическое доказательство успеха своей хитрости, в нем поднимается полна гордости. Проделано так искусно, что даже самый талантливый профайлер ФБР не может распознать лживость произошедшего. Безусловно, мозг Уилла кипит в лихорадке и воспламенен энцефалитом, но все же.
Наблюдая, как Уилл склоняет голову в агонии, Ганнибалу удается придать своему лицу выражение должного ужаса.
— Похоже, Эбигейл было суждено умереть на этой кухне, — говорит Ганнибал. — Ничто из того, что мы сделали, не могло этого изменить.
— Ее горло было перерезано. Она потеряла много крови, а здесь есть явные брызги артериальной крови, — голос Уилла затихает, он задыхается от произнесенных слов.
Ганнибал испытывает гордость. Уилл читает подготовленную для него Ганнибалом сцену, как человек, читающий шрифт Брайля — проницательный взгляд Уилла, словно подушечки пальцев, собирающие отдельные точки и тире, и мысленно превращающие их в полноценные предложения.
— Ее тело не нашли, — говорит Ганнибал.
Уилл усмехается. Его запах становится кислым от страха. От недоверия.
— Лишь один кусочек.
Ганнибала затопляет странная волна возбуждения, когда он представляет, как засовывает трубку в горло Уилла, наблюдая, как тот задыхается, пока Ганнибал проталкивает ухо Эбигейл в его желудок.
— Если ты перенял образ мыслей Гаррета Джейкоба Хоббса в момент, когда убил ее — вероятно, тело никогда не будет найдено.
— Потому что я почтил каждую ее часть?
Теперь наступает очередь Ганнибала усмехаться — этот звук спрятан глубоко в душе, надежно скрыт его человеческим костюмом. Как будто свинью можно почтить.
— Возможно, ты пришел сюда не поисках убийцы. Возможно, ты пришел сюда в поисках самого себя. Ты убил человека в этой самой комнате.
Уилл качает головой.
— Я смотрел на Хоббса, и в пространстве между нами появилась фигура человека, состоящего из темных роящихся мух. А затем я разогнал их.
— В то время, как другие люди впервые осознают и опасаются своей обособленности, твоя стала для тебя понятной. Ты одинок, потому что ты уникален, — чувство, которое Ганнибал понимает слишком хорошо.
Запах Уилла меняется. Темнеет. Трансформируется в нечто опасное — нечто восхитительное.
— Я настолько же одинок, как и ты.
Уилл видит слишком многое. Поэтому они сейчас здесь — обсуждают преступления Ганнибала, пока мозг Уилла закипает в его черепе.
— Если бы ты последовал за желаниями — которые так долго подавлял — если бы развивал их, как вдохновение, которыми они и являются — ты бы стал кем-то другим, не собой.
Уилл продолжает дрожать. За исключением лихорадочного румянца на щеках, его кожа мертвенно-белая. Это напоминает Ганнибалу о змее перед линькой — прежде чем она сбрасывает кожу, внешний слой ее чешуи становится полупрозрачным. Это становление Уилла? Сбросит ли он слой ханжеской морали и негодования, чтобы стать чем-то большим?
Чем-то, подобным Ганнибалу.
Пожалуйста, хочет умолять Ганнибал. Конечно, он этого не сделает. Ганнибал никогда в жизни ни о чем не умолял, даже перед угрозой смерти всей его семьи — даже когда ему скормили миску рагу из Миши, когда ее молочные зубы лежали на дне керамической тарелки. Так же он отказывается делать это сейчас, несмотря на свое желание. Уилл может никогда не пройти свое становление. Может никогда не раскрыть весь свой потенциал. Хотя Ганнибал направляет его, Уилл должен самостоятельно перейти из стадии куколки.
— Я знаю, кто я, — сквозь зубы говорит Уилл. Его челюсти крепко стиснуты. По его виску стекает капля пота. — Я уже не уверен, что знаю, кто ты. Но я убежден, что один из нас убил Эбигейл.
Уилл поднимает пистолет и направляет его на Ганнибала. По позвоночнику Ганнибала пробегает дрожь, хотя он не боится. Заинтригован, да, но не напуган.
— А ты убийца, Уилл? Ты. Прямо сейчас. Мужчина, что стоит напротив меня. Это — то, кем ты на самом деле являешься? — Ганнибал жаждет, чтобы Уилл принял эту часть себя. Он жаждет этого так сильно, что даже если бы Уилл убил его — это стало бы наградой, концом, который Ганнибал бы с радостью принял, если бы это уничтожило последний сдерживающий фактор на пути проявления Уилла.
Однако Ганнибал не планирует умирать сегодня.
— Тем утром ты позвонил сюда. Эбигейл это знала. Ты хранил ее секреты, пока она не узнала некоторые из твоих, — глаза Уилла черны, когда он говорит это.
Ганнибал смотрит на пистолет в руке Уилла. На то, как белеют костяшки его пальцев, когда он стискивает рукоятку.
— Ты сказал, что убить Гаррета Джейкоба Хоббса было приятно, Уилл. Убить меня сейчас было бы приятно?
— Гаррет Джейкоб Хоббс был убийцей. А вы убийца, доктор Лектер?
О, его хитрый мальчик. К несчастью, Ганнибал не планирует признаваться. По крайней мере, не сегодня. Сейчас не время.
— Какие у меня могут быть причины для этого?
— У тебя нет отслеживаемого мотива, вот почему тебя так сложно увидеть, — голос Уилла звучит почти как шепот. — Тебе было просто любопытно, что я сделаю. Что сделает подобный мне человек. Кто-то, кто думает как я. Заведи его, и смотри, как он уходит. Видимо, доктор Лектер, ухожу я так.
А затем Уилл, человек, действия которого Ганнибал никогда не был в состоянии предсказать; человек, который ворвался в жизнь Ганнибала с дешевой фланелью, едким сарказмом и слишком острым умом — слишком опасным, способным пронзить тщательно скроенный человеческий костюм Ганнибала, если и когда ему представится такая возможность — делает нечто, что Ганнибал не смог бы представить и в худшем кошмаре.
Он направляет пистолет на самого себя.
— Уилл, — предостерегает Ганнибал. Сердце в его груди быстро колотится. Это… не то, что он планировал. Не то, что предсказывал. Ганнибал предсказывал злость Уилла, да. Его праведный гнев. Его страх и чувство предательства, когда он осознает, что сделал Ганнибал. Его ненависть к Ганнибалу и Потрошителю.
Ганнибал не планировал, что эта ненависть обратится на самого Уилла.
— Ты болен, — пытается урезонить его Ганнибал. — Твоя лихорадка извращает твой разум, искажает восприятие реальности, заставляя видеть в каждой тени монстра. Здесь нет монстров, только ты и я.
Уилл трясется. Дрожит. По его лбу льется пот и стекает за воротник его рубашки, заставляя ткань прилипнуть к шее, как вторая кожа.
— Уилл, — повторяет Ганнибал. Дуло пистолета крепко прижато к виску Уилла. Оно не трясется, удивительно неподвижное, несмотря на дрожь, пробегающую по телу Уилла. — Пожалуйста. Опусти пистолет. Наведи его на меня, если нужно. Не позволяй этому безумию продолжать гореть внутри тебя. Если ты ему позволишь, оно тебя поглотит.
Уилл издает сдавленный смешок. Звучание больше похоже на всхлип. Его очки соскальзывают на кончик носа по влажной коже. Ганнибал чувствует странное побуждение поднять руку и аккуратно вернуть их на переносицу Уилла. Погладить липкую от пота скулу Уилла и шептать ему на ухо слова поддержки, пока его разум наконец не разлетится вдребезги.
— Поглотит меня? Поглотит меня? Не я поглощаю, доктор Лектер. Не теперь. Ты можешь лгать Алане и Джеку, но я вижу тебя. Ты не можешь скрыть свои рога от меня.
Рога? Любопытство Ганнибала — которое всегда блуждает на поверхности, когда речь заходит об Уилле — вновь выходит на передний план его разума.
— Что ты видишь, Уилл?
— Я вижу тебя.
Ганнибал делает шаг вперед. Одна рука небрежно лежит в кармане его брюк. Другую он кладет плашмя на одну из кухонных стоек. Ганнибал чувствует, как дешевый линолеум скользит под кончиками его пальцев. Надорванный кусочек цепляется за его кожу, дергает подушечки его большого и указательного пальцев.
— Уилл, — вновь зовет Ганнибал. Последняя попытка. В груди Ганнибала поднимается странная эмоция. Она заставляет его сердце колотиться, глаза расширяться, а пульс под кожей — ускоряться, будто загнанный зверь, отчаянно пытающийся вырваться на свободу.
Страх.
Ганнибал напуган.
— Вот так я ухожу, — шепчет Уилл. Его глаза закрываются, черные ресницы отбрасывают тень на бледную кожу его лица.
В мгновение ока Уилл нажимает на курок.
В один момент пол покрыт свежей кровью и разбрызганными мозгами. Тело Уилла тяжело оседает на пол, пистолет выпадает из ослабевшей руки. Ганнибал слышит стук металла о плитку, чувствует сладкий, медный запах, когда жизнь Уилла вытекает из его тела; смотрит, как безжизненные глаза Уилла невидяще уставились в потолок. Ганнибал переживает все это, однако его разум отказывается осмысливать произошедшее. Отказывается принимать реальность того, что Уилл Грэм — самый раздражающий, интригующий, умный (идеальный) мужчина, которого Ганнибал когда-либо имел удовольствие узнать — мертв.
— Уилл, — голос Ганнибала надломлен. Он звучит как карканье, как эхо его разбитого сердца.
Безжизненное тело Уилла насмехается над ним, в последний раз двигаясь, в последний раз дергая пальцами ног и рук, когда веки Уилла опускаются.
Ганнибал падает на пол. Он не осознает ни боли в коленях, ни звука своих сдавленных рыданий, эхом разносящихся по пустой комнате.
— Пожалуйста, — умоляет он.
Его мольбы остаются неуслышанными.
— Вернись. Я… мне жаль. Так, так жаль, Уилл.
В отдалении слышны звуки сирены. Хлопающие двери и топот ног. Ганнибал чувствует запах агента Кроуфорда еще до того, как видит его.
Джек находит Ганнибала на полу, свернувшимся вокруг Уилла, его руки хирурга — известные своей твердостью даже в самых стрессовых ситуациях — дрожат, лаская дыру в голове Уилла.
— Доктор Лектер. Блядь. Кто-нибудь, вызовите подкрепление! И мне нужна скорая для Лектера! Зеллер, ты…
Выкрикиваемые слова исчезают из разума Ганнибала. Проскальзывают сквозь его уши, словно вода, падающая на твердый камень. Ганнибал смотрит на бледные, потрескавшиеся губы Уилла и представляет их, прижатыми к его собственным. Почему те, кого он любит, всегда заканчивают свой путь холодными и сломленными?
— Лектер, мне нужно, чтобы вы встали. Тело Уилла нужно забрать. Беверли уже согласилась сделать вскрытие. Если бы вы могли просто…
Ганнибала покачивает, когда он встает. Его взгляд скользит по щетине Уилла, глаза стекленеют от нового прилива слез, когда он осознает, что кусочек мозга Уилла — его бесконечно драгоценного разума — упал на жесткие, неухоженные волосы.
Ганнибал не помнит, как покидал дом Хоббсов. Он не помнит, как его вели к задней части машины скорой помощи, не помнит некомпетентное обращение слишком молодого фельдшера, когда его осматривали на предмет травм или повреждений.
Они ничего не найдут. Раны внутри.
И Ганнибал думает, что они смертельны.
Когда его везут в Куантико на допрос, Алана пытается утешить его.
— Мне так жаль, — вновь и вновь повторяет она, как только он выходит на взлетную полосу. В Балтиморе воздух холоднее, легкий запах моря намеком на соль оседает в его носу. Лицо Аланы покрылось румянцем, глаза покраснели, черные волосы разметались в беспорядке, когда она провела пальцами по длинным, спутанным прядям. — Мы понятия не имели — то есть, если бы мы подозревали, что Уилл совершит… совершит…
Она не в состоянии закончить предложение. Разум Ганнибала слишком потерян, плавая в своем собственном сорте ада, чтобы помочь ей подобрать слова.
Подведение итогов… краткое. Сжатое. Джек задает скучные, предсказуемые вопросы. Ганнибал не получает никакого удовлетворения от связывания вместе последних нитей его паутины вокруг Уилла. Без Уилла здесь — без живого Уилла — все это не имеет значения. Не более полезно, чем кусок потрепанной веревки, вьющейся на ветру. Ганнибал отвечает на вопросы. Ему нет нужды изображать шок или расстройство из-за того, что он стал свидетелем самоубийства Уилла. Джек отпускает его спустя тридцать минут, грубо приказав «подождать немного».
Ганнибал возвращается домой и входит внутрь с ложным ощущением спокойствия. Шок, подсказывает его разум. Он впадает в шоковое состояние. Все кажется туманным. Его шаги эхом раздаются в пустых комнатах, когда он вешает свое пальто у входной двери и идет через кухню и вверх по лестнице в свою спальню. По какой-то причине кажется, что стало холоднее. Синий и коричневый цвета в декоре, которые он считал успокаивающими в течение стольких лет, теперь не дают ощущения безопасности. Все такое… неподвижное. Безжизненное.
Он заставляет себя принять душ. На манжетах его пиджака засохли капли крови и мозговых тканей. Затхлый пот и слюна под ногтями. Даже его лицо не осталось чистым — запекшаяся кровь разбрызгана по скулам, будто жуткие веснушки. Ганнибалу не терпится их стереть.
Пока он принимает душ, он не дает воде попасть на лицо.
К тому времени, когда Ганнибал ложится спать, наступает ранний вечер. Шторы закрыты, но яркая полоска закатного солнца умудряется проникнуть внутрь. Выражение лица Ганнибала идеально нейтральное, когда он встает с кровати и идет к окну, связывая шторы, чтобы оградить себя от оранжевого света.
Утром Ганнибал отменяет все встречи на неделю вперед. Он слишком щедр к себе — как будто одной лишь недели будет достаточно, чтобы исцелиться от такой раны — но он не может заставить себя вычеркнуть еще имена из своего блокнота. Если он это сделает, утрата будет казаться более реальной, а Ганнибал выживает только благодаря шоку, ступая по водам своего сознания и крепко цепляясь за спасительную шлюпку отрицания.
В первую очередь он идет к доктору дю Морье.
— Ганнибал, — приветствует она, как только он стучит в ее дверь. — Мне было интересно, когда я увижу вас вновь. Я не ожидала, что это случится так скоро.
Ганнибалу нечего ответить на это. Он туже затягивает швы своего человеческого костюма, и грациозно ступает в дом Беделии, направляясь прямиком к знакомому креслу.
— Вина? — спрашивает она.
— Нет, — Ганнибал горд тем, как ровно звучит его голос. Каким он кажется контролируемым, в то время как Ганнибал чувствует полную утрату контроля. — Спасибо.
— Конечно, — Беделия садится на кресло напротив. Она скрещивает свои изящные лодыжки, поджимает губы. — Когда вы были здесь в последний раз, мы говорили об утрате. О неудаче. На вас повлияла другая жизнь, Ганнибал. Бремя, наложенное друг на друга, имеет свойство падать.
— Я не падаю. Я… плыву. Дрейфую на волнах опровержения, пока не буду готов окунуться в воды произошедшего.
— Это то, куда нужно нырнуть. Горевание не стоит переживать в одиночку. Я призываю вас перестать дрейфовать и позволить себе утонуть.
Ганнибал не может. Каждый раз, когда он закрывает глаза, с каждым его вдохом, каждый раз, когда он моргает — в его разуме появляется образ разбитого черепа Уилла.
— Я… может, в другой раз.
Беделия наклоняет голову и мгновение рассматривает Ганнибала, прежде чем кивнуть и сменить тему разговора. Ганнибал отвечает на каждый вопрос или комментарий должным образом. Когда их час подходит к концу, Ганнибал все еще чувствует, словно он плывет — однако теперь он может сказать, что по крайней мере пытался пережить горе.
Остаток недели проходит в подобном состоянии шока. Алана приходит проведать его, как и Джек. Их вид причиняет боль — воспоминания, которые они навевают, слишком болезненны чтобы вынести их даже мгновение. Ганнибал плавает, отдыхает, и когда волна горя наконец затягивает его, он не всплывает на поверхность.
— Мне жаль, — шепчет Ганнибал.
Он смотрит на фотографию Миши — единственное, что осталось от его сестры. Она смотрит на него в ответ с зернистого полароидного снимка, светлые волосы размыты, и она улыбается в камеру. Ганнибалу больно, когда он в последний раз обводит пальцем черты ее лица. Его рука тверда, его палец уверен, когда он нажимает на место, где было ее сердце — которое Ганнибал поглотил, забрал ее кусочек внутрь себя, чтобы уберечь ее, как не смог раньше.
На кухне Ганнибала есть разделочный нож с рукояткой из слоновой кости. Смертоносный кончик может погрузиться в суставы или между ребер, а лезвие достаточно острое, чтобы нарезать мясо на кусочки тоньше листа бумаги.
Ганнибал держит в руках этот нож, смотрит на свое отражение в серебряном лезвии.
Слеза стекает, падает. Она приземляется на металл, прежде чем соскользнуть на пол. На мгновение Ганнибал представляет, что Уилл стоит рядом с ним. Это легко: Ганнибал представлял себе это много раз еще до его смерти, когда Уилл был в отъезде из-за дела или избегал социального взаимодействия с кем-либо, кроме своих четвероногих друзей. Ганнибал почти может учуять ужасный лосьон после бритья, услышать хрипловатый, глубокий голос Уилла, почувствовать жар, исходящий от его тела, пока оно горит, пылает.
— Так это оно? — спрашивает Уилл.
— Это оно, — отвечает Ганнибал. Он поднимает нож, кладет его под выступ подбородка.
— Я ожидал большего. Конец Чесапикского Потрошителя должен быть взрывом, а не свободным падением в небытие.
— Нет больше Потрошителя, Уилл. Он умер вместе с тобой. Я умер вместе с тобой, той ночью в Миннесоте. Для меня здесь больше ничего не осталось. Ты был… ты был для меня всем.
— Поэтому ты позволил мне сгореть? — фыркает Уилл. — Странная любовь у вас, доктор Лектер.
— Я не знал, как любить тебя, — отвечает Ганнибал. Он оборачивается к Уиллу, очарованный его яркими голубыми глазами. Он так ясно помнит их первую встречу. Уилл огрызался почти с пеной у рта, словно пойманная в ловушку собака, прежде чем выскочить из кабинета Джека, не оглядываясь назад.
Это была любовь с первого взгляда.
— Мне жаль, — повторяет Ганнибал.
Уилл протягивает руку и обхватывает щеку Ганнибала. Ганнибал тянется к прикосновению. Мозоли Уилла на его коже — словно поцелуи.
— Значит, я полагаю, что увижу тебя в следующей жизни.
— Я надеюсь на это, — говорит Ганнибал. — Нет большей чести, чем жить и умереть рядом с тобой, Уилл.
Уилл кривит губы.
— Так романтично. Если бы ты ухаживал за мной так с самого начала, у нас мог бы быть шанс.
Ганнибал сглатывает. Лезвие сильнее прижимается к его горлу, прорезая на коже тонкую красную полоску.
Ганнибал моргает. Когда он открывает глаза, Уилла нет — его там никогда не было. Ганнибал не может этого вынести. С громким, пронзительным криком он вонзает лезвие себе в шею и разрезает сонную артерию, поражаясь сильному потоку крови, хлынувшему на пол кухни.
Прислонившись к кухонному шкафчику, сжимая в руке окровавленный нож, Ганнибал слышит слабый отзвук смеха Уилла.
Этот звук похож на возвращение домой.