Work Text:
Две тысячи лет война, война без особых причин,
Война - дело молодых, лекарство против морщин.
Красная, красная кровь - через час уже просто земля,
Через два на ней цветы и трава, через три она снова жива
И согрета лучами звезды по имени Солнце...
И мы знаем, что так было всегда, что судьбою больше любим,
Кто живет по законам другим и кому умирать молодым.
Он не помнит слово «да» и слово «нет», он не помнит ни чинов, ни имен
И способен дотянуться до звезд, не считая, что это сон,
И упасть опаленным звездой по имени Солнце...
- Тебя назовут царем царей, гегемоном эллинов, государем Вавилонии, Персии и Мидии, фараоном Египта, повелителем земель Азии и Индии… Ты дойдешь до края мира, увидишь Океан, пересечешь неприступные горные хребты, смертоносные реки и самую безводную пустыню на свете, где полегли даже армии Великого Кира и царицы Семирамиды. Бессчетные народы и страны склонятся перед тобой. Несокрушимые древние города откроют тебе свои ворота. Твоя империя будет простираться от варварских пределов до государства Пяти Рек. Тебе будут поклоняться, как живому богу. Десятки городов нарекут твоим именем, и еще тысячу лет спустя весь ученый мир, торговцы и политики будут говорить на греческом. Македонская держава станет величайшей в истории. Через века, через тысячелетия люди будут помнить тебя, как помнят Ахилла, Геракла, Диониса… Твое рождение предрекали жрецы египетских храмов, священные писания израильтян и оракулы Эллады. Пройдут эпохи, а о тебе столетие за столетием по-прежнему будут слагать эпосы, сказания и легенды…
Свет алебастровых лампад дрогнул на золотисто-рыжих ресницах, но разноцветные глаза — ясно-синий правый и вишнево-карий левый — с необъяснимой тоской смотрели вдаль.
Сет устало сидел на резной кушетке пурпурной парчи, расшитой золотом, все еще облаченный в ритуальные одежды, украшенный священными браслетами и оплечьем. Впрочем, его понурую голову со свободно распущенными волосами уже не отягощала по окончании всех церемоний возложенная тиара из белой и красной корон двух царств и убор Амона-Ра с солнечным диском. Молитвы и приношения, процессии и гимны коронации нового фараона, избранника Солнца, наследника Нектанеба - все это, наконец, осталось за дверью личных покоев.
Гор опустился перед сидящим Сетом на одно колено, открыл крохотный флакон драгоценного елея, инкрустированный медью, стеклом и сердоликом, и отменил настоящим помазанием всю сегодняшнюю шелуху внешних атрибутов культа — коснулся подушечками пальцев его лба, оставив между четко очерченных бровей блесткий масляный штрих, спустился к сердцу, тронув вторую точку из трех (ума, силы и воли), и наконец приложил ладонь к солнечному сплетению.
- Но какой ценой… - тяжело выдохнул Сет.
- Непомерно дорогой, - жестко, непреклонно ответил Гор. - Сотни тысяч убитых, замученных, проданных в рабство… Сожженные города и вырезанные поселения. Разрушенные жизни. Жертвоприношения, изнасилования, пытки… Казни, резня, убийства, вакхическое безумие…
- Замолчи, - прошептал Сет. - Прошу, замолчи…
- Ты никогда не вернешься домой, в Македонию. Не увидишь рощу нимф Мизы, где в садах Аристотеля нам было по шестнадцать лет. Мир станет тебе мал, мой царь. Ты сожжешь Персеполь дотла, сровняешь с землей Фивы и Тир. Потеряешь половину армии в пустыне Гедросии. Ты будешь идти вперед, не считаясь с жизнями окружающих, не слушая ветеранов, невзирая на бунты и сопротивление своих и чужих. Ты перестанешь считать убитых и запрещать своим воинам грабежи, разбой и охоту на побежденных. Женщины будут выбрасываться в окна, чтоб не достаться твоим солдатам. Мужчины будут умирать распятыми на крестах, пока твои боевые порядки маршируют победу. Ты поддашься прелести вина и оргий, которые прежде презирал…
- Нет… - По прекрасному лицу молодого македонского царя и фараона Египта текли слезы, и Гор положил ладонь на его скулу, нежно стер соленую дорожку. - Неправда…
- Ты потеряешь меня осенью, - тихо добавил он, - во время Дионисийских празднеств. Не на поле боя, не от меча, стрелы или яда…
- Нет! - Воскликнул Сет и упал на колени рядом с ним, притиснул к себе за плечи, задыхаясь от слез. - Никогда! Замолчи! Замолчи…
Гор погладил его по волосам, по спине.
- А через восемь месяцев в Вавилоне, на тринадцатый год своего царствования, на тринадцатый день болезни, за три недели до тридцатитрехлетия... ты, мой возлюбленный царь, освободишься от оков этого воплощения…
Сет поднял на него огромные влажные глаза необычайного цвета дня и ночи, мрака и света, а после обнял ладонями лицо Гора и прижался лбом к его лбу, разделяя помазание на двоих.
- Ты мое сердце и совесть, Гефестион… Как… как мне предотвратить все это?
Гор посмотрел ему в глаза со всей силой веры и верности, неистовой надежды.
- Ни шагу на восток, Александр. Когда ты войдешь в Вавилон победителем, треугольник замкнется — Эллада, Месопотамия, Египет. Остановись на этом. Пожалуйста. Не гонись за химерой, не преследуй разбитого Дария и Бесса, не убивай невиновных Клита и Пармениона, не лезь на рожон, атакуя впереди всей своей армии, не надо никаких восточных сатрапий, никакой Роксаны, Статиры и Паризатис, никакого погибшего в бою Буцефала… Индия, Бактрия, Мараканда — все это ошибка, Ваше Величество, безрассудная прихоть сверхчеловека и заигрывание с фортуной. Безумие божественной мощи, которое сжигает тебя заживо, не поддавайся ему, любовь моя, выбери другой путь…
Сет, спрятавший лицо у его плеча, медленно поднял голову, и Гор вдруг с ужасом увидел золотой окровавленный венец у него надо лбом. Вместо слез из разноцветных глаз сочилась кровь.
Он вздрогнул и сморгнул видение, вновь осознавая себя на носу корабля рядом с кормчим. Дивный воздух полумифической страны, который Гор вдыхал впервые за нынешнюю жизнь, внушал ему странные чувства…
Он повернул голову вправо, к берегу, и нашел взглядом всадника в серебряных доспехах на гигантском вороном коне во главе войска. Гор вел флот по реке в едином темпе с продвижением пехоты и конницы вперед.
Египет встречал Сета как освободителя. Гарнизоны Дария разбегались, как вспугнутая дичь. Персидские захватчики под предводительством сатрапа Мазака без боя сдали ключи от Пелузия, служившего вратами в страну фараонов и пирамид, да вдобавок оставили всю казну — восемьсот золотых талантов.
Сейчас эта сумма казалась смехотворной каплей в море по сравнению с богатством македонской армии, а ведь всего четыре года назад, когда - после убийства Филиппа бывшим фаворитом - Сет вступил на престол двадцатилетним мальчишкой, в оскудевшей царской казне отыскалось лишь шестьдесят золотых талантов (шестьдесят!) да пятьсот талантов долга стараниями монаршей невоздержанности. За красавца Буцефала, к примеру, когда-то запросили тринадцать — немыслимую, но достойную его цену. Перед началом похода в Азию Сету пришлось занять целых восемь сотен талантов.
Сейчас, после всего, через что они прошли, едва ли правдоподобными виделись Троада и пересеченный в те дни Гелеспонт. Как когда-то в древности Агамемнон повел свои суда на Трою именно отсюда, так Сет взошел с войсками на корабли и бросил в волны чашу вина в честь Ахилла и его матери Фетиды. Он первым спрыгнул на побережье Азии, прекрасный и неудержимый, как сама юность, предначертанный и неотвратимый, как фатум.
На склонах древнего Илиона, воспетого Гомером до последнего клочка земли, в старинном храме Сет снял со стены заржавленный щит Ахиллеса, повесил вместо него собственный, граненый золотом, и луч далекого Амона-Ра осветил червонным сиянием эту сцену, будто сошедшую с полотна Апеллеса. И по сей день Сет не расставался с отжившим, но славным наследием старины, бесполезным в бою, так же как ни в один поход не отправлялся без своего списка «Илиады», порой перечитывая в походной палатке военного лагеря знакомые наизусть строки.
В долине Скамандра они возложили цветы к гробницам героев Ахилла и Патрокла, а старый Лисимах, вспоминая времена при македонском дворе Пеллы, когда он был наставником Сета, вслух процитировал несколько отрывков из поэмы, искоса кинув умудренный прожитыми годами взгляд на Гора с Сетом, стоявших плечом к плечу неподалеку, словно они все еще были проказливыми юнцами, непослушными воспитанниками Аристотеля, неискушенным царевичем и его неотступной тенью.
В пору их отрочества с легкой руки Лисимаха весь царский двор увлекся пафосной забавой — не без оттенка подольщения к венценосным особам, конечно — переименовывать августейших персон и их приближенных в лирических героев Гомера. Так Олимпиада с Филиппом стали пленительной Фетидой и всепобеждающим Пелеем, астроном и предсказатель Аристандр — Калхасом, а Александр с Гефестионом — Ахиллом и Патроклом.
Может, потому над их могилами старый седой плут смотрел на Гора и Сета столь раздумчивым взглядом.
Сет словно уловил мысли Гора - шлем всадника с султаном белых перьев обернулся в сторону Нила. С такого расстояния было не разглядеть, но Гору показалось, Сет затаенно улыбнулся.
Египет встречал его, сына солнца, наместника бога на земле, восстановителя культа Амона и наследника последнего фараона, как встречают триумфаторов, как превозносят сбывшееся давнее пророчество. Поход напоминал праздничное шествие по улицам, усыпанным цветами, среди ликующей толпы. Персы бежали. От города к городу устраивались пышные торжества, чествования избавителей и зрелищные религиозные церемонии. Войскам было строго-настрого запрещено притеснять местное население.
В Гелиополе, городе солнца, неподалеку от поседевших выветренных пирамид, флот и сухопутная армия наконец воссоединились. Времени на праздное шатание по окрестностям, разумеется, не было, но Гор все равно сбежал как-то вечером от казарменных и штабных забот пройтись по заметенным песками закоулкам меж тесаных стен желтого известняка, среди дворцов, храмов и обелисков, что хранили незримый след стародавних, как вечность, эпох. Он подбил бы на это сумасбродство и царя, но только и сам не был уверен, прикасаясь к покрытым патиной камням, что за очередным поворотом не провалится в какой-нибудь щербатый разлом хроноса… Стоило закрыть глаза, сглотнуть горький ком в горле, и он почти видел цветущий город в шелесте фонтанов, ощущал палящий зной, укрытый крылатой синевой, почти чувствовал прохладу колоннад и фимиам под сводами святилищ, почти слышал эхо смеха под неуловимые алые блики текучих, струящихся на ветру волос…
В Мемфисе при огромном стечении народа жрецы провозгласили Сета фараоном после долгого сиротского десятилетия смуты без монарха на троне. Служители крупнейших храмов страны, пророк и земная супруга Амона препроводили его в Хаит-Ка-Пта - «дом двойника Пта», откуда и пошло само название Египет. В присутствии посвященных Сет принял обрядовое очищение, облачился в одеяние фараона и под благоговейными взглядами жречества опустился на трон бога Пта.
Гор смотрел, не дыша, из сакрального полумрака святая святых - внутреннего зала храма, как шею Сета обнял золотой ускх с бусинами из бирюзы, янтаря и фаянса, как массивные обручи браслетов обхватили его плечи, а голову украсила корона-пшент, как бестрепетно и естественно опустились в его привыкшие к оружию ладони скипетр и анкх.
Не отрывая взгляда от бога во плоти, от фараона, сидящего на троне, слушая отдаленные звуки песнопений, Гор вдыхал благовония, которые воскуривали жрецы, и у него кружилась голова.
Есть ли под насмешливым оком Ра хоть что-нибудь новое на всея земли…
Но как же порой причудливо прядут, плетут свои нити мойры.
У Гора слегка остановилось сердце, когда Сет, согласно церемониалу, подошел к статуе Хоруса Нефертума, воплотившей каждую из сущностей бога-сокола, и прикоснулся губами к губам базальтового изваяния, вбирая в себя божественное дыхание неба.
Александрию, новую морскую столицу мира, заложили вверх по западному рукаву Нила, на берегу моря, за островом Фарос, что защищал сушу от высоких волн. Сидя верхом на Буцефале, Сет сбросил на землю свой белый плащ, отмечая место будущего строительства. Здесь возведут маяк, велеречиво названный впоследствии седьмым чудом света, второе по высоте сооружение в мире после великанов-пирамид.
По дороге в Ливию с одним лишь отрядом воинов Сет встретил выступившую навстречу делегацию послов Киренаики, простиравшейся до самого Карфагена. Они принесли государю Эллады и Египта нижайшие заверения в покорности.
Мгновенно изменив курс и цель своего путешествия, Сет углубился в пустыню и в течение десяти дней пробирался по бесплодным дюнам в сторону Сивы. Ни один фараон до него не отваживался прежде на подобные авантюрные выходки, поскольку прорицатели Сивы сами преподносили своим обожествленным правителям ниспосланные им откровения, но данного конкретного правителя с ранних лет муштровал спартанского склада ума Леонид, что ему какая-то там пустыня.
На десятый день пути поднялась буря, и отряд сбился с тропы, потеряв направление. Несколько часов люди блуждали в тучах песка под жалящими ударами ветра, задыхаясь затмившими небо черными вихрями, не представляя, в какой стороне остались источники воды. В конце концов, измученные путники решили переждать свирепствующую стихию и улеглись на землю, укрывшись с головой плащами, чтобы хоть как-то дышать.
Уткнувшись под тканью Гору в плечо, Сет возмущенно воскликнул, пересиливая дикий свист ветра:
- Что за бешеный дьявол вместо бога покровительствует пустыням Египта?!
Гор улыбнулся, почти не раздражаясь от скрипящего на зубах песка:
- Не будь к нему так строг… Буря скоро утихнет, у него переменчивый характер...
- Да к черту! - Сет сердито откинул плащ, сел и проорал что есть сил: - Эй, а ну-ка хватит!
Гор перевернулся на спину, щуря глаза, и неслышно сквозь вой ветра рассмеялся. Песчаная метель от неожиданности озадаченно смолкла на секунду, а потом возобновилась с двойной яростью, высыпав на них, кажется, все запасы песка. Впрочем, угомонилась она после этого довольно быстро, и бурерожденный сын Зевса-Амона, появившийся на свет в грозовую полночь, когда солнце уже вошло в знак Льва, а на востоке только поднималось созвездие Овна, деловито оглядывался по сторонам, осматривая безжизненный пейзаж до самого горизонта.
- Идем, - Гор тоже поднялся на ноги, пытаясь вытряхнуть из волос и одежды, по ощущениям, всю Ливийскую пустыню. Чесалось все. Оазис Сивы окончательно превратился из высокой миссии в насущную бытовую необходимость.
По следу двух змей, ибо животные всегда умнее людей, они вышли к небольшому возвышению ландшафта, незаметному в однообразии разлитых вокруг волн песка, и перед их воспаленными покрасневшими глазами предстала утопающая в зелени долина — сочный яркий островок посреди безбрежных багряных барханов.
Тысячи пальм с мясистыми разросшимися кронами, благоухание цветов и дыхание прохлады от более чем двух сотен журчащих источников — голубых со вкусом соли, желтых в цвет серы, красных из-за железа — знаменитое пестроцветье Сивы. Все здесь дышало, полнилось предвечным покоем и излучало проникновенную благость. Не было ничего удивительного, что посреди этого осколка жизни на ладонях пустыни притаился оплот знания и мудрости наблюдателей бытия. Храмы прятались в гротах зелени столь густой, что ее тень окрашивалась в лазурь.
Строгие, полные спокойного достоинства и доброжелательности жрецы, обритые наголо, встретили Сета у порога, как и подобает, с поклонами, чествующими его небесного отца Амона-Ра.
Когда люди немного отдохнули, вдоволь напились, вымылись и перекусили, Сет в сопровождении лишь самых доверенных приближенных вошел в храм Амона посреди изобильной масличной рощи.
Под звуки флейт обнаженные хранительницы божества вынесли из внутренних покоев необычный паланкин, по форме напоминавший ладью на возвышении наподобие трона, где находился двойник бога — деревянный идол с признаками обоих полов, украшенный драгоценными камнями и финифтью. Кубки, подвешенные по краям, как колокольчики, издавали мелодичный звон, пифии негромко пели, пахло травами от врученных гостям и жрецам напитков. Все ответы, находящиеся на изнанке сущего, было принято читать здесь по толкованию движений фигуры кумира во время священного танца, который больше походил на монотонные покачивая и ритмичные колебания рук и стана танцовщиц, хотя всем мыслящим существам понятно, что точно так же, без внешней буффонады для отведения глаз простых обывателей, скрытые вещи можно угадывать в каждом повседневном знаке, в непрерывной летописи событий. Однако, надо признать, священнодействие было обставлено красиво, немного старомодно и выглядело вправду таинственно.
Первый же вопрос Сета, который он обязан был задать как полководец и царь Македонии, объединенных греческих государств, Египта и целого ряда покоренных и присягнувших ему стран, немало волновал Гора.
- Соизволит ли небо способствовать моим победам?
Наглец. То есть победы даже не обсуждаются, да? С небом или без неба… Гор сцедил ухмылку в сторону. Всегда таким был. Нечеловеческая сила и божественная удача, обернутая в шелк образованности, обаяния, хищного ума и мягкой красоты, и сверхъестественный импульс внутреннего стремления, не щадящий ни Сета, ни его сподвижников, ни его врагов. Чего только стоила битва при Гранике или Иссе… Или разрубленный взмахом меча Гордиев узел, над которым столетиями не могли надышаться всей Фрагией. А Сет пришел и разрубил. Потому что если что-то нельзя развязать, но при этом хитрая дедовская задачка без ответа не стоит усилий и времени, он изобретет третий вариант, радикальный…
Гору вспомнилось их умопомрачительное посещение Дельфийского оракула по пути из Коринфа в Пеллу, больше похожее на анекдот, когда Сет, не найдя в храме прорицательницы, отправился прямиком к ней домой. Достопочтенная старая жрица проводила бдения в постах, молитве и уединении, жгла благовония и пила специальные настойки, готовясь к выполнению возложенных на нее обязательств, чтобы взойти на треножный пьедестал пифии, совершить положенные магические действия и достичь состояния священного бреда, в котором ее устами говорят боги. Но Сету некогда было ждать несколько дней, он ворвался в ее жилище, как сияющее утреннее солнце врывается в комнаты, обаял, уболтал, очаровал и увлек пожилую матрону в сторону храма, дабы получить вожделенное предсказание.
- Сын мой, - с улыбкой сказала прорицательница, покачав головой, - сопротивляться тебе невозможно, ты попросту непобедим.
Расхохотавшись, Сет галантно поцеловал ей руку:
- Матушка, не нужно идти в храм, возвращайся домой, ты сказала все, что я хотел услышать, это и будет предсказанием…
Он был, как весенний ливень, как шторм, потрясающий целый мир, как беспечный новорожденный логос, как закон природы, как неотвратимая гибель…
Самоцветный деревянный идол в ладье чуть покачнулся, кивнул в сторону востока, и главный жрец Амона степенно пояснил:
- Без сомнения, сын мой, великий Амон сделает тебя покровителем и господином всех своих царств и земель.
Гор опустил глаза. Тревога сжала сердце уродливой когтистой лапой. «… всех своих царств и земель». За пределами Вавилона, дальше на восток, у богов другие имена, у сил природы другие привычки, у народов другие нравы… Останься. Останься, мой вечный царевич, мой первый друг, мое несравненное божество, мое проклятие, останься…
Его путь станет дорогой Гора, какое бы направление ни избрал Сет, сколько бы чудовищных злодеяний ни взвалил на плечи их будущей кармы, как бы тяжко ни было его нынешнее предназначение в этом мире, которое хранило Сета в бою, в гуще сражений с противником, в разы превосходящим численностью, в упоительной гонке скорости и схватки на передовой, под градом стрел на крепостной стене осажденного города, в ослеплении воинского беспамятства, в водовороте стремнин Тигра, куда он, по обыкновению, бросился первым… не умея плавать.
Сет был в равной мере хаос и гармония, эрос и танатос, безумие и стройный порядок. Фундаментальное противоречие и фундаментальный смысл существования Гора. За ставшие общими грехи ему придется пережить их Вавилон.
Никто из присутствующих в храме не знал, что происходило за закрытыми дверьми внутреннего святилища, когда царя проводили внутрь и оставили наедине с богом.
Гор вышел в сад, упал спиной на траву возле источника с хрустально-холодной по утрам водой, которая днем становилась теплой, а вечером горячей, и со вздохом уставился в высокое безоблачное небо. Здесь свободно говорили по-гречески, но как же непохожи, должно быть, местные звезды на небосклон Эллады. Гор прикрыл глаза от яркого света.
Сет вошел в приглушенный полумрак с запахами ароматических смол, сандала и чего-то сладкого… Он чувствовал, как начинает сбоить восприятие от выпитого бальзама с терпким привкусом трав, как наполняется плавучим ощущением прозорливой мути острое зрение, как наливаются вялой блаженной истомой отяжелевшие конечности, будто бы он слегка перебрал вина. Сет сел на скамью и осмотрелся. Он совершенно точно не закрывал глаза, но все же, невзирая за звериную чуткость его инстинктов, не смог уловить, откуда перед ним возник силуэт высокого стройного человека с точеными чертами лица и безукоризненными пропорциями тела, с миндалевидными, темно-синими очами, с золотисто-бронзовой кожей и буйными темными кудрями. Он походил на античных героев древних трагедий, на осиянных пламенем истины богов Олимпа, на щемяще счастливую, их безвозвратную юность...
- Гефестион, - Сет сделал движение подняться, но тело, разморенное снадобьем, жарой и мистической, пограничной атмосферой этого места, не желало активно сотрудничать. - Они тоже признали тебя сыном солнца и решили сюда пустить? - Улыбнулся он.
Гор улыбнулся в ответ.
- Нет, счастье мое. Мне не нужно их признание, чтобы сюда войти. Где ты, там я, помни это всегда. - Он присел перед скамьей Сета на корточки. - Скажи мне, сын солнца, раз уж здесь принято задавать вопросы и отвечать правду. Зачем тебе завоевывать мир?
- Я… - Сет нахмурился, с трудом собирая путающиеся мысли. - Я... не знаю… - Полуудивленно произнес он.
- Тогда тем более. - Настаивал Гор. - Зачем ты идешь в этот поход? И, ради всего святого, избавь меня от той пропаганды, что ты скармливаешь воинам. Про объединение империи, семена эллинской культуры и освобождение народов от ига Дария я и так уже замучился слушать.
В ораторском искусстве Сет не уступал Аристотелю, не говоря уж о Демосфене с его беспомощными филиппиками. Однако когда они с Гором оставались наедине, когда не нужно было щеголять статусом, мозгами, превосходством, когда откровенность побеждала въевшиеся в кожу маски, когда двое безмятежных детей среди аллей Мизы с ее белой беседкой-ротондой и юношами-платониками воскресали в них чистыми и первозданными голосами первых юношеских клятв и признаний, можно было отключить за ненадобностью всю окружающую реальность и не выбирать слова, выражение лица, не сдерживать порывов.
- Я… я просто чувствую, - с трудом выговорил Сет, пытаясь объяснить, - чувствую это в себе. Я должен… Оно горит, не дает покоя...
Гор терпеливо, но с дрожью выдохнул.
- Тогда, - он внимательно посмотрел Сету в глаза — небесно-синий и амарантово-красный в этой полутьме, - тогда скажи мне, Александр, которого назовут однажды Великим, скажи мне. Если кровь, смерть и война — это, то что ты должен… Тогда чего ты хочешь? Чего ты хочешь на самом деле?
Сет долго, будто загипнотизированный, смотрел на него. Он задумчиво, словно бы безотчетно, протянул руку к Гору и невзначай вплел пальцы в вихрастые полукольца темных прядей у него под затылком. И в этот момент он показался Гору таким уязвимым, надломленным и хрупким, что заболело в груди.
- Я хочу, - прошептал Сет еле слышно, едва понимая собственные слова. - Я так хочу домой, Гор…
Однажды в Коринфе Сет повстречал полубезумного злоязыкого старца Диогена — нищего, бездомного и босого, развлекающего себя тем, что остроумно оскорблял всех прохожих, бравируя поэтикой собственного падения, бедности и одиночества.
Когда Сет спросил его: «Что я могу для тебя сделать?», - Диоген равнодушно пожал плечами: «Не загораживай мне солнца». Сет хмыкнул, а потом как-то раз между делом бросил: «Если бы я не был Александром, я хотел бы быть Диогеном».
Ни с кем не считаться, не отвечать ни перед богами, ни перед людьми, ни даже перед самим собой, больше не беспокоиться ни о чем на свете, потому что нечего терять.
Гор обнял его, крепко стиснул в объятиях, прижав к себе.
- Ваше Величество. Мой царь. Мое божество. Пообещай мне только одно. Вавилон. Заверши свой великий поход там. С аккадского это переводится «врата бога». Прошу тебя. Умоляю. Пусть эти врата не станут надгробием всего человеческого в тебе.
Сет чуть отодвинулся, чтобы отыскать его взгляд.
- Мне снился однажды сон, - пробормотал он растерянно, совершенно отрешенный из-за действия наркотического эликсира и какой-то словно бы изнуренный, но с лихорадочно блестящими глазами, - ужасный, кошмарный сон, Гефестион… Ты говорил мне что-то похожее… про Вавилон… и плакал кровавыми слезами... и на голове у тебя был мой окровавленный царский венец…
- Пообещай, - настойчиво повторил Гор.
Будто не слыша, Сет, такой непривычно пьяный, околдованно погладил его по лицу.
- Гефестион… Мой Патрокл… Эти врата бога… Ты пройдешь через них со мной?
- Я пойду за тобой хоть в Аид, черт подери, Сет, я уже иду за тобой сквозь Аид, так что послушай. Послушай меня. В этот раз бремя силы досталось тебе. Ты принимаешь решения за нас обоих, ты пишешь историю, ты создаешь реальность на трех континентах разом. Поэтому я прошу тебя, услышь меня. Остановись, когда Вавилон станет твоим. Возводи и дальше свою империю Зевса-Амона, расти преемников, укрепляй границы, просвещай народы… Просто не продолжай эту бессмысленную войну. Обещай мне.
В его страстной мольбе были сталь и боль, надежда и обреченность.
- Ты же знаешь, что я не могу… Я никогда не даю обещаний на будущее, не зная этого будущего… Как я могу клясться — особенно тебе, Гефестион, — если потом придется нарушить клятву.
- Сделай так, чтоб не пришлось нарушить.
- Я когда-нибудь говорил, что ты красивей всех двенадцати богов Олимпа? - Заторможенно поинтересовался Сет, оглядывая его восхищенным взором праздношатающегося по рынку рабов.
Гору захотелось сорваться в отчаянии на рык, грубо впиться пальцами в его гнедую гриву, опрокинуть на пол этого надравшегося хмельного мальчишку, который мастерски владел всеми видами оружия, но это ему не поможет, и взять его прямо здесь и сейчас, как дикое свирепое животное…
Но Гор стиснул зубы и вместо этого подхватил своего царевича на руки, вышел вместе с ним, никем не замеченный, на воздух через задний фасад храма, бережно уложил его под сенью листвы на траву возле источника, и до самых сумерек, до первых звезд они, как в прежние времена на знакомом берегу Лудиаса, негромко переговаривались, глядя в эмалевую глазурь небес, таких несхожих с небом над Пеллой.
Вскоре с востока начали доноситься тревожные вести. Дарий снова собирал войска — скифы, мидийцы, парфяне, вавилоняне, арабы, индийцы, сотни серпоносных колесниц и орудий, боевые слоны… Сбывалось очередное пророчество, открытое Сету в Иерусалиме над книгой Даниила наследием видений вавилонского пленения. Если оракулы Средиземноморья признавали македонского царевича сыном Зевса-Амона, египтяне фараоном, а афиняне тринадцатым из олимпийских богов, то евреи — задолго до появления на свет Александра — считали его одним из князей мира, предтечей мессии.
Гор тоже считал его много кем, но помалкивал, обеспокоенный отнюдь не божественно-человеческим статусом Сета и сломанными вокруг этой злободневной темы копьями. Он готовился к выступлению в поход, к третьей, решающей встрече Сета с Дарием Кодоманом, его судьбоносным противником, взошедшим на трон в год воцарения Александра и уже дважды разбитым - при Иссе и Гранике — армией македонян и греков, что уступала персам по численности в несколько раз.
Однако Сет был талантливым полководцем, предприимчивым лидером и отбитым на всю голову стратегом, удивляя самые основы военного искусства и собственных военачальников. Он принимал быстрые нетривиальные решения, иногда дерзкие до невозможности, иногда осторожные, иногда нелогичные, но парадоксально действенные, а его удача превосходила все мыслимые и немыслимые пределы. Возможно, он просто ей нравился, как нравился всем, кому хотел нравиться, и фортуна буквально не могла оторвать от его сумасшедших проделок влюбленных снисходительных глаз.
Личное обаяние, громкая слава, бескомпромиссная сила и головокружительные победы вели за ним людей. Его доблесть и бесстрашие на поле боя доходили порой до безрассудства. С присущей лишь детям и бессмертным храбростью он первым бросался на врага в гущу схватки, не слушая мат Гора, мог в одиночку спрыгнуть с крепостной стены в осажденный город, проложить брод сквозь смертельно опасное течение. Он брал неприступные крепости, карал и миловал, щадил и безжалостно уничтожал, подавлял восстания и освобождал от притеснений, присваивал города, земли, дворцы и богатства. На его теле, умащенном самыми дорогими маслами, что предназначались лишь императорам и изваяниям богов, горели шрамы от стрелы, палицы, камня из пращи, отколотого куска шлема и лезвия меча. Бывало, Сет не помнил наутро целые фрагменты происходящего на пике боевого пыла в разгар сражений, но это не мешало ему реагировать молниеносно и отдавать стремительные эффективные приказы, прорубая себе путь к вражеским командирам. Победа была у него в крови, в костях, в азарте пламенного взгляда, как и ее оборотная сторона - странная, невидимая миру безнадежность.
Неимоверная жестокость уживалась в нем с мудростью, сдержанностью и милосердием, мрачное чувство юмора - с воодушевлением молодости, а надчеловеческая энергия рока угрожала разорвать свое вместилище изнутри, если не дать ей закономерный выход. Его сутевое и внешнее могущество проверяли Сета на прочность.
Гор спрашивал себя, вытирая меч от парующей крови, так ли Сет понял собственное явление в мир, верно ли прочитал предначертание призвания в своем сердце, или стал тем, кем стал, потому что чуть ли не с самого его зачатия в лоне Эпирской царевны Олимпиады, змееносицы, невесты-жрицы Зевса-Амона, храмовой шлюхи в разгар жертвоприношений Кабирам, по иронии снимающим с человека грех кровопролития, в религиозном экстазе священного разврата мистерий на скалистых берегах Самофракии в честь Деметры, Персефоны, Гадеса и Гермеса он только и слышал от матери, одержимой магическими таинствами, от астрологов и пророков дальних держав, от всего окружающего мира о своей исключительной судьбе и ключевой роли в жизни народов этой шквальной эпохи.
Сын Зевса-Амона, а не презираемого Олимпиадой Филиппа, бастард, сын бога, а не царя, все же признанный земным отцом за цесаревича, Александр впитывал с молоком матери сокровенные духовные практики жрицы солнца и ее оккультные ритуалы; проще и понятнее, чем Аристотель, излагал соученикам сложные философские концепты; управлялся с оружием на удивление сверстников, бывалых вояк и даже порой Леонида; хладнокровно отбирал жизни на поле боя в отцовских походах, восхищая старших соратников, но едва помнил об этом, когда горячка боя стихала; несколько раз спасал Филиппа от смерти в сражении, а потом удалялся в свою палатку, прочь от праздничных гульбищ и грубой солдатни, читать у Гомера о величии и великолепии воинских подвигов и писать Гору письма. В семнадцать ему было физически омерзительно пьянство и распутство этой ушлой толпы, которой будто не хватало пленных женщин, рабынь, гетер и обозных проституток в македонской армии, и офицеры предавались любовным утехам друг с другом. Даже у Филиппа, этого жеребца-осеменителя, привозившего во дворец новую любовницу из каждого похода, случился под конец жизни фаворит из юных воинов его армии. Именно он несколько лет спустя осуществил покушение на правителя Македонии, увенчавшееся успехом.
Вся эта грязь - интриги, доносы, двурушничество, заговоры, устранение нежелательных соперников-претендентов на престол - словно не липла к Александру, оставляя незапятнанным нимб чистоты его ауры. А может, Гор просто был предвзят.
Но, богоизбранный Сет или нет, смертный или полубог, Гор знал ответ на этот вопрос лучше других, и все же рассуждать о том, по какой совокупности обстоятельств и неслучайных случайностей Александр стал Александром, можно до бесконечности. А было, в общем-то, не до того, на них надвигалась очередная война с персами.
Из Египта выступили после восьми месяцев пребывания на исконных территориях, в колыбели человеческой цивилизации - дольше, чем в любых других землях до этого. За месяц добрались до Тира, от которого остался лишь прах, развеянный по ветру, и неприятные воспоминания еще после прошлого визита в этот регион македонских войск, даже если пришлось выстроить дамбу под градом горящих стрел и осушить море перед обреченным осажденным городом.
Воины истосковались за восемь мирных месяцев по вкусу низменных первобытных страстей — в Египте им было строго запрещено мародерствовать, грабить, насиловать, убивать и бесчинствовать. Но этот запрет действовал отнюдь не в каждой новой стране на пути их экспансии, неповиновение Сет прощал непокорным защитникам укреплений далеко не всегда. Зато добровольная сдача почти наверняка гарантировала бескровный итог развития событий.
И все же за долгие годы скитаний и военных экспедиций солдаты приобрели вкус к роскоши, прекраснейшим женщинам востока и баснословной добыче, несмотря на щедрое жалованье, а также к зверствам, демонстрации силы и наслаждению властью. Поэтому после встречи с афинским посольством и короткой передышки с религиозными торжествами, праздничным пиршеством и музыкально-поэтическими конкурсами с ценными призами они охотно выступили навстречу войне, новому обогащению и живым игрушкам, памятуя, какие несметные сокровища и трофеи заполучили при Иссе и в Дамаске, когда Дарий и его военачальники бросили все свои обозы, гаремы и даже царскую семью. Зачем они вообще потащили с собой на эту богомерзкую бойню целые караваны слуг, рабов и беззащитных женщин, непонятно, но македоняне не возражали.
Безнаказанность — самая наглядная привилегия, обнажающая все до единого пороки рода человеческого.
Солдаты почти облизывались, глядя на Восток, однако их пыл подостудили три тысячи стадиев по Сирийской пустыне в разгар лета.
Сет неутомимо шел во главе пехоты скорым, размеренным походным шагом, к которому Леонид приучил его с раннего детства и которому затем уже он обучил свое войско. Никакими знаками отличия Сет не выделял себя из рядов своих сослуживцев, кроме как на парадах или непосредственно во время боя, когда он облачался в заметный издали серебряный доспех. Его палатка, одежда и пища тоже ничуть не намекали на особое положение или царское происхождение. И все же Гору казалось, что любой встречный незнакомец при беглом взгляде на это многотысячное полчище мгновенно узнал бы среди всех его, Александра, самую одиозную личность поколения, отмеченную врожденным благородством натуры и каким-то скрытым флером трансцендентного.
Гор даже усмехнулся про себя, вызвав в памяти сцену, когда их с Сетом внезапно перепутали. Захваченные в плен, но неприкосновенные по приказу Александра царицы-персиянки (мать Дария Сисигамбис, его жена Статира, две дочери и еще десятка три женщин), впервые увидев двух военных командиров-македонян, вошедших в их шатер, рослых суровых мужчин при оружии, которые провели весь день в непрестанной резне, решили, что час их близок. В порванных в знак траура одеждах, посыпая голову пеплом, старая царица, все еще каким-то образом полная гордости и величия, распростерлась перед Гором на коленях, умоляя позволить похоронить сына. Она не знала, что Дарий бежал, а за македонского царя приняла того из них двоих, кто был выше ростом. Пока искали евнуха-толмача, пока объясняли испуганным затравленным женщинам, девушкам и девочкам, что никто их не тронет и что Дарий жив, конфуз мог бы сгладиться сам собой, но Сисигамбис, невероятной стойкости духа особа, все же извинилась перед Сетом за ошибку, на что тот ответил: «Не беспокойся, матушка, он тоже Александр».
Да и вообще, Сет на редкость спокойно сносил пренебрежение к своей персоне ото всех, кто не был правителями вражеских государств. Как-то раз он высказал замечание придворному художнику, мол, Буцефал на портрете вовсе на себя не похож, на что обидчивый гений заявил царю, что его конь - и тот разбирается в искусстве лучше. Сет только посмеялся.
Гору хотелось бы, чтобы так оставалось всегда. Чтобы тщеславие, честолюбие и славословия лести никогда не вскружили Сету голову. Чтобы его ясный разум не затуманился от бесконечных интриг высших военных чинов рядом с ним, от мышиной возни подхалимов, от невиданной помпезности и раболепия азиатских народов, от удовольствий и вседозволенности на вершине мира, от золотого водопада неслыханных богатств, которые прольются на его голову, исподволь подтачивая устои нравственности, когда можно не глядя одарить мешком серебра рядового гоплита, который, отдуваясь от натуги, тащил его в царскую казну.
Быть может, все это не свершится… На берегах Тигра, называемого на местном диалекте «стрелой» за бурную скорость водных потоков, Сету исполнилось еще только двадцать пять лет.
Они шли на северо-восток, в Ассирию, сорок пять тысяч воинов македонской армии против двухсот тысяч персов и наемников. Были тяжелые переходы, разведка, опасные переправы, страна курдов, лунное затмение, вселившее ужас в суеверных людей, оторванных от родины годы назад, и ставка Дария в Арбелах, и его огромное воинство в Гавгамелах, и была ночь перед битвой, когда на карту поставлено все.
Сет собирался послать за ним, когда Гор вошел в его палатку. Воины спали после обильной трапезы, караульные несли дозор, лазутчики донесли о ямах-ловушках на фалангах и продолжали наблюдать за войском Дария, где ждали удара со стороны эллинов ночью, поскольку одна из военных дисциплин македонян приучала воинов двигаться и сражаться даже в темноте, повинуясь голосам командиров. Однако Сет не намеревался, как он выразился, «красть свою победу», наступление было назначено на утро. А у одного из царских военачальников имелось обостренное чутье на его бессонницу.
Почтительным кивком Гор склонил голову:
- Ваше Величество.
Сет скептически выгнул бровь:
- Что, я настолько плохо выгляжу?
Хорошо хоть пальцем у виска не покрутил. Впрочем, да, когда даже Гор переходил на высокопарный стиль древних эпических саг, жди беды. Так что он непринужденно улыбнулся гримасе Сета, прошагал мимо него вглубь палатки, как к себе домой, и обрушился на расстеленную на земле постель.
- Просто я сама чуткость, - пояснил Гор, зевнув.
- Заметно.
- Что говорят прорицатели?
Которых тут был целый штат — консилиум всех национальностей и мастей.
- Сулят половинчатый триумф.
- Это как?
- Не знаю.
- Обычно тебе плевать и на них, и на военного советника, бедняга Парменион, никогда его не слушаешь, и на весь подлунный мир в целом. И спишь ты перед боем, как младенец. В чем дело сейчас, мой царь?
Сет вздохнул. Это не было нормальной человеческой слабостью страха, мандража или мнительности, Гор знал его слишком хорошо, чтобы предполагать подобное, Сет недостаточно человеческое существо для этого, но он был встревожен, насторожен и неспокоен, как если бы предчувствовал неладное. Еще более неладное, чем устланная трупами долина. И колоссальное численное преимущество противника. И вероятность потерять все свои завоевания разом. Самообладанию Сета такое нипочем, он оценивал расстановку сил с объективностью и уверенностью небожителя, предпочитая не заигрываться в самообман:
- Мы уже дважды побеждали Дария, но…
В свете масляных лампад волосы Сета выглядели, как расплавленное карминное золото. Он взлохматил их еще больше, беспокойно растрепав пряди ладонью. Прелесть что за чудо, юный эфеб да и только, куда там восточным красавицам-куртизанкам.
- Помнишь, пару лет назад, еще до начала всего этого бардака, он прислал тебе хлыст, письмо и несколько монет? - Спросил Гор.
Мол, положи, молокосос, к себе в казну, и пусть кто-нибудь из взрослых выпорет тебя за шалости, чтоб больше не отвлекал других от государственных дел. Сет отплатил за оскорбление сполна, но.
- У тебя часом не завалялся тот хлыст? А то прямо руки сейчас чешутся тебя выпороть, Ваше Величество.
Сет фыркнул.
- Да знаю я, знаю, что зря, наверно, психую. Просто… мне правда тревожно.
Он убежал глазами куда-то в сторону. Признавать подобное было для него впечатляюще нехарактерно.
- Погоди-ка, - начало доходить до Гора. - Ты за меня, что ли, волнуешься? - Он благодушно оскалился: - Не отбирай мой хлеб, Ваше Величество, это моя работа — за тебя волноваться.
Сет досадливо выдохнул:
- Я серьезно, Гефестион. Интуиция орет дурным голосом. Вдруг ты… Вдруг с тобой…
Он даже выговорить это не мог.
Гор шутливо изобразил клятвенный жест присяги:
- Обещаю быть паинькой и не лезть завтра на рожон. Если, конечно, кое-кто не ринется в гущу врага, чтобы оттаскать Дария за бороду. Кудрявую и надушенную.
Сет не обратил внимания на его сатирические экзерсисы.
- Слушай. Только не вставай сразу на дыбы, ладно? Дай договорить сначала. Что если завтра, только один раз, Гефестион, только завтра и никогда больше… тебе побыть в тылу?
Сет виновато съежился, ожидая, что его сейчас убьют. И правильно, черт побери.
Гор выпрямился, опасно сощурившись, сел совершенно ровно. Его голос был способен заморозить пустыню со всеми людьми, лошадьми и скорпионами, вместе взятыми.
- Ваше Величество, - со спокойной угрозой произнес он. - Мне кажется, или вы собираетесь нарушить клятву, которую мы принесли друг другу под небом Пеллы в рощах нимф. В шестнадцать лет. Взяв в свидетели предвечного всеначального создателя без лика и имени. Чтоб не расстаться никогда ни в жизни, ни в смерти. Соблаговолите уточнить, мне не послышалось ваше предыдущее предложение?
- Послышалось, - поспешно согласился провинившийся Сет. - Прости.
Гор сменил гнев на милость и снова, как сытая зверюга, вольготно развалился на царской походной постели, хотя по степени удобства эти тряпки на голой земле ничем не отличались от тряпок на голой земле в его собственной офицерской палатке.
- Не переживай за меня, дуралей, - ласково проговорил он. - Думай только о себе и о победе, Александр. Выкинь остальное из головы. Со мной ничего не случится.
Сет посмотрел на него сквозь пляшущие блики огней своими странными, непостижимыми глазами, каких нет больше ни у кого на земле, и Гор отчего-то с трудом мог прочесть его взгляд.
- Обещаешь?
- Да, мой царь.
- Твоему шестому чувству обычно можно верить... Но ты правда не врешь, чтобы меня заткнуть и успокоить? Действительно думаешь, завтра все будет нормально?
- Ну наконец-то ты спросил об этом меня, а не своих шарлатанов-звездочетов! - Задорно блеснул улыбкой Гор. - Да, Ваше Величество, ты одержишь завтра победу, от которой Дарий уже не оправится.
- Это вообще не то, о чем я спрашивал, - пробурчал Сет себе под нос недовольно, - господин провидец…
- Хватит болтать, господин царь-фараон-гегемон, - Гор протянул ему раскрытую ладонь. - Ночь на дворе, завтра битва, все нормальные люди спят, кроме персов, само собой, одни мы с тобой языками чешем. - Иди ко мне, мой Ахиллес. - Гор выразительно и старательно похлопал ресницами.
Сет не сдержался и хихикнул.
- А ты в этом сценарии Патрокл или Брисеида?
- Я те щас встану и объясню доступно. С примерами. Убедительно.
- Убедил, - тихо смеясь, Сет вложил руку в его ладонь и тотчас оказался на постели.
Они возились, как щенки в корзинке, словно опять стали детьми, с щекоткой, объятиями и жаркими смешливыми выдохами в висок. Сет потерся лицом о его лицо, лежа близко-близко, вдыхая знакомый запах дома, Эллады и безмятежности, золотой кожи и непреодолимой силы.
Гор обнял его, почти укладывая на себя, уткнулся носом в медно-красные, медвяно-русые, точно летний костер, волосы.
- Спи, мой маленький бог, засыпай, - прошептал он, уплывая в дрему, где майская роща нимф шумела над ними ветвями.
Сет чуть не проспал битву, хотя рассудил, что без него вряд ли начнут.
Лагерь уже был на ногах, рассвет пролился в долину багровыми лучами, когда он вышел из палатки, облаченный в короткую белоснежную льняную тунику, опоясанный кипрским мечом, в серебряном доспехе и шлеме с белыми перьями. Проворный до навязчивости мальчишка-оруженосец Певкест нес за ним щит Ахиллеса.
Верхом на грозном и в прямом смысле порфироносном Буцефале Сет проскакал перед выстроившимися войсками и, подняв десницу, провозгласил краткое и исчерпывающее:
- Пусть боги увидят сегодня победу Эллады!
Фронт персидской армии отделяла широкая полоса выжженной Амоном земли, пыльной, красной, с незапамятных времен окропленной кровью всех народов Азии.
Как при Гранике и Иссе, Сет встал на правом фланге с гетайрами, но линия вражеской армии была настолько протяженней, что правый фланг македонян едва достигал центра фронта персов, где находился Дарий. Чтобы предотвратить окружение, Сет выставил позади себя пеонских всадников, критских лучников и еще несколько отрядов, которые могли во время атаки развернуться, образуя клин и врезаясь в ряды неприятеля. Те же приказы получили корпуса левого фланга, где командовал Кратер и Парменион.
В полной тишине и на полном скаку, без всяких суматошных выкриков, кипятивших кровь, отряды прикрытия устремлялись один за другим на правый фланг, несшийся прямиком на Дария и его слонов.
Бой разразился налетом бактрийской конницы под командованием Бесса - сатрапа и двоюродного брата Дария — но та была отброшена. Тогда царь персов бросил в атаку колесницы, оснащенные по бокам острейшими серповидными сабельными лезвиями, которые обрушились на пехоту с оглушительным грохотом, но македоняне среагировали моментально — расступились, колотя копьями по щитам, чтобы испугать лошадей. Те вставали на дыбы, ломали дышла, опрокидывали повозки. Сброшенные на землю возничие скатывались под колеса, и серпы убивали и калечили их. Перестроившись в два сомкнувшихся ряда, македоняне заключили противников в два частокола копий, и вскоре двести с лишним колесниц превратились в нагромождение дерева и железа, залитого кровью.
Увидев все это, Дарий воспользовался резервными силами кавалерии, но такое решение стоило ему бреши в собственных рядах, куда не замедлил ворваться Сет с всадниками Клита Черного. Гор, как обычно, прикрывал своего царя неотступно.
И снова два властелина мира оказались лицом к лицу. Снова Сет увидел впереди, на серебряной колеснице смуглолицего исполина с завитой в мелкие кольца бородой по традиции его народа, с ног до головы в драгоценностях, словно он явился на свадьбу, а не на войну. Серой стеной высились за ним опутанные цепями боевые слоны, издавая душераздирающий рев.
«Как же я устал, - угрюмо подумал Гор, круша на скаку черепа и грудные клетки. - Сколько же жизней нам придется отрабатывать за эту поганую жизнь».
А потом вся лирика разом вылетела у него из головы, потому что Сета не могло остановить ничто. Он смотрел на потомка великого Кира, на живое воплощение самого духа Азии. Все, кто разделял их, заведомо были смертниками. Пробивая себе путь сквозь предсмертные хрипы, Сет мчался вперед, притягиваемый взглядом черных, как маслины, волооких глаз, где не было ни ненависти, ни страха, только печальная улыбка и жадный интерес. Дарий возвышался над полем боя засчет своей колесницы и гигантского роста, не уступая в габаритах, должно быть, даже Гору, но стоял неподвижно, совершенно не принимая участия в происходящем.
Сет и Гор, сметая его охрану направо и налево, уже почти приблизились на расстояние прицельного броска дротиком, однако в этот момент один из арабских телохранителей персидского царя, целя в Сета саблей, проглядел движение Гора, но и тот не успел дотянуться мечом до падающего на Александра удара, подставил наруч, почти слыша, как сминаются под лезвием мышцы, нервы и сухожилия до самой кости. Мелькнула грустная мысль, что отныне сражаться придется исключительно одной правой, хорошо, если вообще получится когда-нибудь снова взять в левую руку лук или ложку, согнув при этом пальцы. А потом полоснула боль, дикая, ослепительная, совершенно точно не первая и не последняя.
Сет уничтожил горбоносого араба молниеносным взмахом клинка.
- Гефестион… - только и вымолвил он, побледнев как полотно даже сквозь пыльный пехотный загар.
В глазах его плеснул такой неразбавленный стылый ужас, примитивный и честный, как инстинкт самосохранения, будто жизнь вдруг остановилась. Гор даже ощутил себя польщенным и решил поторопиться вернуть сгинувший от лютой боли дар речи, но в этот момент в распахнутых настежь разноцветных глазах он увидел нечто непоправимое, леденящее душу. На один короткий миг, страшный, искаженный миг он увидел будущее, чудовищное и чудовищно далекое. Звериный, не человеческий вой Сета под сводами дворца, казненный врач, который не был ни в чем виноват, безвольное тело на полу, обнимающее другое — окоченевшее, и две для одного могилы — в Эктабанах, где все закончится, и в Пелле, и памятная пирамида выше египетских, и великолепные мраморные статуи с лицом Гора, и причисление к сонму святых богов, и поседевшее золото волос, и безвкусная, утратившая цвет пелена существования. И восемь месяцев порознь, пока Сет не исполнил клятву, ту, которая «и в жизни, и в смерти»…
Гор содрогнулся и влепил себе мысленную пощечину. Нет. Еще ничего не решено. Ничего не кончено и не предопределено. Нет, ни за что. С ними этого не случится. Крики и шум битвы вернули его в реальность.
- Александр, - твердо позвал он, перехватывая куском полотна руку с хлещущей кровью раной. - Очнись, Ваше Величество. Мы упустили Дария.
И действительно, он будто в воздухе растворился, в третий раз бежав с поля боя.
- К черту Дария. Гефестион, сейчас же к лекарям, быстро возвращайся в лагерь, немедленно, это приказ.
Прости, Ваше Величество, но нет, сделаем вид, что в шуме битвы я тебя не расслышал.
В эту минуту прискакал гонец от Пармениона. Выяснилось, что во главе индийских конников сатрап Мазей прорвал центр линии греческой пехоты и домчался до обозной части лагеря.
«Вот видишь. Какие, к лешему, лекари».
Там шло настоящее побоище и вспыхнул пожар, все крыло Пармениона и Кратера находилось под угрозой. Обе армии оказались теперь в равном положении — наполовину победители, наполовину проигравшие. Сумбур и сумятица поднялись неимоверные, Сет и Гор с несколькими отрядами бешеным галопом поскакали на выручку. Тем не менее Сет успел бросить на него свирепый взгляд:
«Ты какого дьявола меня не слушаешься, бестолочь?» - Гор расшифровал это примерно так и на полном скаку ухмыльнулся в ответ:
«Я же на всех парах несусь обратно в лагерь, прямо как ты и сказал, чего возмущаешься?»
Вскоре поражение персов стало безоговорочным. Дарий Кодоман, однажды насмешливо писавший Александру, что тот состарится прежде, чем пересечет все его земли от края до края, был окончательно и навсегда разбит.
- Ты! Обещал!… Я… Да я тебя… - Разорялся Сет в палатке лекарей. Гор блаженно внимал. - Я тебя повышу!
Гор расхохотался и отсалютовал ему бокалом обезболивающей маковой настойки:
- Меня уже некуда повышать, Ваше Величество.
Врачеватели пообещали долгое, но практически полное восстановление подвижности кисти и пальцев. Многим сегодня повезло гораздо, гораздо меньше.
Видимо, это и было той половинчатой победой, которую предрекали Сету жрецы и маги. И все же это была победа. Гор не знал, будет ли она иметь значение хоть для кого-нибудь, кроме скормивших ей свои жизни людей, когда сквозь побелевшие кости и черепа прорастет молодая трава. Может, в бессмысленно страшных вещах и есть для истории какой-то смысл. А может быть, нет. Может быть, все они — песчинки на ветру, из которых вселенная, забавляясь детской игрой, складывает узор за узором.
Впереди лежал Вавилон.
В клубах пыли из-под копыт они оставили позади всю Ассирию с севера на юг и вступили в одну из первых, ранних, несокрушимых столиц мира.
Проезжая под аркой ворот бок о бок с повелителем огромной империи, триумфатором, победителем, освободителем, Гор запрокинул лицо, глядя на дождь цветочных лепестков, кружащих в воздухе, коронуя их головы.
Твердыня и оплот Востока, Вавилон был не единожды осквернен персами — в свое время Дарий Первый разрушил часть города, Ксеркс снес Вавилонскую башню, забрав с высот ее последнего, седьмого яруса золотую статую Бела-Мардуха, третье из великих имен Зевса и Амона на пути Александра.
Потому его встретили здесь, как спасителя, бога войны в человеческом облике, дважды венчанного на царствие.
Город торжествовал, сатрап сдал его на милость иноземного победоносца, а жители, жрецы, музыканты и священники, маги, заклинатели, пророчицы, знать и простой люд высыпали на улицы, звенящие гимнами, с гирляндами цветов навстречу Александру Македонскому.
Армия прошла праздничным маршем по крепостным стенам розового глазурованного кирпича, настолько широким, что там могли разъехаться две колесницы, запряженные четверкой коней.
Сету показали знаменитые во всех уголках земли, легендарные чудеса города городов: овеянные романтикой висячие сады — спиральные ступенчатые террасы на колоннах, увитые растениями, со взбирающимися вверх деревьями, благодаря затейливой системе ирригации; один из самых больших в мире мостов, перешагнувший Евфрат; монументальные развалины Вавилонской башни, поражающие воображение; дворец Навуходоносора на берегу реки.
Отчего-то Гор замер шаг в шаг с Александром перед тяжелыми воротами черного дерева, кедра и кипариса, украшенными слоновой костью, пластинами золота и серебра и бессчетными вкраплениями чистейшего лазурита, будто бы толкнуло в грудь недоброе предощущение, будто ноги не хотели нести в эти роскошные лабиринты древнего чертога. Но двери уже распахнулись перед ними.
За полгода боев, стычек с персами и тяжелых переходов армию вознаградил щедрый куш: солдаты, военачальники, ученые, маги, строители, инженеры, командиры и даже авантюристы от искусства, сопровождавшие войско — все получили розданную Сетом добычу, захваченную в лагере Дария. Звонкие золотые монеты текли рекой, как и редчайшие вина в тавернах города.
Сет запретил грабежи и насилие, но и дозволенных наслаждений здесь было хоть отбавляй, воины не скучали. Знатнейшие семейства Вавилона соревновались за право устраивать пиршества в честь македонян. Изысканные угощения, увеселения и празднества, чарующие танцовщицы и только лучшие, первосортные, ослепительные блудницы, благосклонно внимающие россказням бравых вояк о героических подвигах, сидя у них на коленях. Подвиги становились все более героическими пропорционально количеству выпитого вина. Но самым пикантным развлечением стали почтенные супруги и дочери местных вельмож, чьей величайшей любезностью было услужить гостям. На приемах они появлялись укутанные в вуали и покрывала, которые снимали деталь за деталью с каждой новой переменой блюд. Сладостями они обносили мужчин уже в полностью обнаженном виде, предлагая собравшимся не только шикарный десерт.
Сет приказал восстановить Вавилонскую башню, даровал свободу всем городам Греции и южной Италии, которые в прошлом участвовали в войнах против персов, а жрецы Вавилона так же, как служители Амона-Ра в Мемфисе, короновали его, утверждая законность восшествия на престол.
И все же взгляд его был обращен на восток.
Сет не делился своими мыслями, однако Гор видел обрывки его ночных кошмаров, чувствовал колебания еще не принятого решения.
Amor fati – так называли у этрусков любовь к своей судьбе. С тяжелым сердцем Гор смотрел на Сета, как на ярчайшее светило, как на падающую звезду в высочайшей точке ее полета, готовую вот-вот сорваться с небосклона.
«Твое небесное поручение выполнено, - хотелось сказать ему. - Твоя тиара сияет невиданным блеском, твоя слава неизмерима, а сизифов камень утвержден на самой вершине горы. Твоя служба вселенной окончена. Ты превзошел всех и вся. Ты справился. Пожинай плоды. Живи. Улыбайся. Останься собой. Останься со мной… Не разрушай все созданное, не гонись за большим, ослепленный вдохновением свыше, которое иссякнет здесь, на этом рубеже…»
Но Гор не смел нарушить равновесие мироздания. Не имел права вмешиваться столь грубо в сложнейшие механизмы космического порядка. Сет должен был сделать этот выбор сам.
И все же.
- Мой царь, - тихо позвал он. - Ты выполнил свое предназначение, стал повелителем Эллады, Египта и Вавилонии. Ты долгие годы вел за собой людей. Ты победил, Александр. Давай вернемся домой.
«… где мы барахтались в волнах травы, смеясь и ликуя, счастливее всех во вселенной».
- Но Дарий в Эктабанах…
- Он разбит и сломлен, ему больше не подчиняются.
- Он собирает новые силы в восточных сатрапиях. Бесс…
- Бесс предаст его и убьет.
- С чего ты взял?
Гор покачал головой.
- Просто поверь мне, Ваше Величество. Дарий уже не предложит тебе ни битву, ни мир. Твои дела здесь окончены.
Сет отвернулся.
- Дай мне подумать, Гефестион.
Перед ним лежали города великих держав раздробленной на куски империи Дария, новые троны персидских царей, богатейшие земли, неизведанные пространства, необычайные народы, культуры и учения, сам Океан. И он знал, что может получить все это, перешагнуть границы, дать выход сверхчеловеческим силам и устремлениям, не ведая их предела, создать царство, какого еще не было на земле, сделать свои поступки законом, вместо того чтобы подчинять закону свои поступки.
Сузы, Персеполь, Ария, Дрангиана, Бактрия, Кавказ, Мараканда, Таксил, Аорн… Долины, плоскогорья, горные кручи... Всё новые Александрии...
Неподвижность жгла ему пятки, будто земля Вавилона горела под ногами, а легкокрылая Ника нашептывала на ухо, как самая обольстительная любовница, обещала новые свершения, умалчивая о цене.
Гор сошел бы с ума, если бы позволил себе взглянуть в будущее прямо, не отворачиваясь, не прикрываясь человеческой ипостасью. Он не хотел знать. Улавливал лишь слабые контуры и отголоски, но даже они…
Сет шел по щиколотку в крови, перешагивая мертвецов, поваленная статуя Ксеркса преграждала ему путь, вопящих женщин насиловали на трупах их мужей прелюдией к убийству, дворец и город вспыхнули пламенем, подожженные факелом в руке проститутки, пустыня поглощала умирающих путников одного за другим, море бушевало штормом…
Ни один загубленный ливанский кедр на постройку дамбы, ни один перерубленный хобот грандиозного животного, ни один заколотый в загоне пленник не должен был стать платой за все это.
Гору хотелось кричать, молить, доказывать с пеной у рта, закинуть его на седло и умчать в Элладу, но у каждой фигуры на этой доске была четко очерченная роль, даже когда пешки и короли менялись местами.
Если Сет ошибется, если сверзится в геену огненную своего грехопадения, Гору хотелось бы не пережить его ни на миг. Эту капризную прихоть он мог себе позволить. Чтоб не увидеть, как в считанные часы разваливается империя Александра вслед за его последним вздохом. А позабытое тело в царских покоях остается нетленным в течение целых семи дней, словно дыхание жизни еще не остыло.
Пир во дворце Навуходоносора был дан с эпохальным размахом. Они провели в Вавилоне уже месяц, и все это время не прекращались празднества, гуляния и кутежи.
Зал был полон приближенных Александра, его офицеров, советников, бывших сотоварищей по роще нимф, молодых вавилонских аристократов, элитных проституток обоих полов и артистов на любой вкус.
Гор был мрачен. Выступления танцовщиц, музыкантов, иллюзионистов, акробатов и глотателей огня нимало его не занимали. Яства и напитки отдавали горечью.
Сет возлежал на соседней клинии и лениво потягивал вино. Его настроение тоже с трудом можно было назвать жизнерадостным.
Прекрасная Таис Афинская закончила свой дивный, вызывающе-прельстительный танец и под аплодисменты снова скользнула на колени к Птолемею, который был так влюблен в эту гетеру, что не расставался с ней ни на одну ночь даже в походах. У девчонки определенно имелся талант, настолько волнующе и маняще двигаться умели немногие, разве что самые востребованные куртизанки и профессиональные убийцы. Даже Сет несколько раз скучающе похлопал, но его мысли явно были далеко.
Одна из приглашенных красавиц, одетая лишь в тонкие серебряные браслеты, цепочки и полупрозрачную набедренную драпировку осмелилась приблизиться кошачьей танцующей поступью к царскому ложу. Ее воркующий греческий был безупречен, манеры притягательны, а утонченная красота безусловна и неотразима.
Гор вздохнул.
Смех, флирт, обрывки бесед по всему залу, предисловие к оргии… Весь этот симпозион вызывал у него сегодня лишь раздражение. Он отхлебнул вина.
Ощущение, что они живут свою худшую жизнь, порой становилось нестерпимым.
Помещение тонуло в мерцающем свете огней, кальянном дыму и запахах дорогих духов, благовоний и притираний.
«Этот город убийц, город шлюх и воров
Существует, покуда мы верим в него,
А откроем глаза — и его уже нет,
И мы снова стоим у начала веков...»
Какие-то странные всплыли в памяти стихи…
Продажная девица, не теряя времени даром, своими тонкими напомаженными пальчиками уже массировала плечи Александра, щебетала, улыбалась и даже непринужденно отщипывала виноград, сидя на краешке его клинии, обитой шелком. Он не особенно обращал на нее внимание, но и не препятствовал, по-прежнему задумчивый.
И у Гора было предположение, о чем таком радеет их император и что за ноша сковала напряжением его позлащенные солнцем плечи. Если завтра он объявит выступление на Сузиану… Гор опрокинул в себя бокал вина залпом, и его тут же угодливо наполнила изящная, как виноградная лоза, девушка-виночерпий. Прислужница стреляла глазками, говорила с ним на ломаном греческом и явно была в полушаге от того, чтобы решиться рискнуть по примеру подруги присесть на клинию пугающе высокого, закаленного в боях чужака-варвара, которыми наверняка считали македонян изнеженные, но подобострастные дети земель Бела-Мардуха. Тоненькая златовласка — скорее всего рабыня, а не коренная вавилонянка — кокетничала с Гором совсем робко, как-то почти по-детски невинно, пахла тростниковым сахаром и в целом вызывала желание не трахнуть ее, а замотать в походный плащ, посытнее накормить и велеть не прогуливать храмовую школу.
Тем временем ослепительно-жгучая жрица любви со смуглой атласной кожей и огромными искристыми глазами на ложе Сета все наглее шла в наступление, все чаще невзначай касалась своего нынешнего господина изумительной округлостью обнаженной груди, когда тянулась к чаше с фруктами, все смелее пыталась вовлечь царя в беседу.
Гор не отследил, когда именно его собственная юная прислужница успела оказаться на его клинии и подсесть так близко, но неожиданно для себя не возразил. Полуодетая стройная фигурка доверчиво льнула к рукам, и его рука рассеянно легла на ее талию цвета топленого молока, мягко погладив кожу.
Все еще полулежа, Сет скользнул по нему взглядом, а потом поднял свои неизъяснимые, неправдоподобные глаза на эффектную мулатку рядом с собой чуть ли не впервые за все это время, взял ее за гриву густых волос цвета воронова крыла и неспешно поцеловал.
Сет всегда был брезглив. Когда ему исполнилось семнадцать, Олимпиада, обеспокоенная затянувшейся девственностью сына, подложила под него куртизанку.
Действительно, большинство его ровесников уже вовсю хвастали любовными победами, тогда как Сет продолжал интересоваться историей, поэзией и военным искусством, а женскому обществу предпочитал тренировки и неутихающие веселые потасовки с Гором.
Олимпиада, в прошлом сама священная гетера, а ныне царица, выбрала для Сета прекрасную фессалийку Калликсену, обучавшуюся у жриц Афродиты. За ночь с этой девушкой иные готовы были выложить целое состояние, однако даже отужинать с ней доводилось далеко не каждому поклоннику.
Сет без энтузиазма подчинился настоянию матери. В те времена его сыновняя почтительность все еще была сильнее гадливости по отношению к людям общего пользования, пусть даже настолько привилегированным и всеми желанным, как Калликсена.
Сейчас, когда Сет чуть ли не ежедневно получал из Пеллы письма от царствующей Олимпиады и регентствующего Антипатра, которые строили друг другу козни и плели интриги, утомляя этим царя, он с несколько снизившимся пиететом относился к затеям досточтимой матушки, из коих вынужденное свидание цесаревича с потаскухой — просто милые детские шалости.
Шалости Сету не особенно понравились, хотя Калликсена и добилась от него минимального участия в процессе. Гору Сет потом сказал, что женская влажная мягкость показалась ему не слишком приятной.
Лишь несколько лет спустя, уже будучи полновластным правителем и бывалым прославленным полководцем, Сет впервые откликнулся на женские чары, и то потому что Барсина оказалась не только красоткой, но и заслуживающим уважения человеком с непростой судьбой. Его симпатия окрасилась физическим влечением, хотя и не переросла во влюбленность. Он женился скорее на друге, чем на любовнице. К настоящему моменту они не виделись уже несколько лет, но Сет едва ли вспоминал об этой женщине. В психоделическом ритме и безумных реалиях его повседневности он преследовал горизонт, которого не достичь никогда.
Его разовые пассии от случая к случаю тоже не вызывали у Гора ревности. Или он утверждал, что не вызывали. Так или иначе, их связь была прочней и длиннее жизни.
Впрочем, до сегодняшнего вечера Гору еще никогда не приходилось смотреть, как руки Сета скользят по карамельной коже случайной девки, как его губы неторопливо, будто бы нехотя, издевательски порочно отвечают на поцелуи похотливой шлюхи.
Тоненький светлячок рядом с Гором вздрогнула, но промолчала, когда он сдавил ее запястье слишком сильно и тут же резко пришел в себя. Когда он вообще успел взять ее хрупкую руку? Извиняющимся жестом он привлек девушку к себе, собираясь отправить ее к Евмену или Клиту, самым адекватным и более чем платежеспособным, но Сет, будто нарочно нарывался, вдруг опрокинул свою одалиску на винно-красный шелк клинии, полоснув по Гору убийственным взглядом искоса. Тому померещилось в его одичавших глазах что-то злое, болезненное, бесприютное.
Так, ну это уже совсем беспредел — император собрался трахаться принародно?
Гор сцепил в зубах проклятие, заставляя себя верить, что возмущает его именно это, и что он поднялся на ноги, совершенно ничуть не стискивая кулаки, исключительно ради защиты чести, репутации и доброго имени царя.
Да к черту!
- Ваше Величество. Могу я переговорить с вами наедине? Это срочно.
Сет оторвался от распластанного перед ним лакомства весьма проворно, с видом слегка надменным прошагал через зал, воспринимая как должное и само собой разумеющееся свой подразумеваемый приказ следовать за ним. Ну настоящий восточный деспот. Ловите мои желания, читайте мысли. И откуда в нем только это прорезалось.
В его покоях размашистый шаг Сета оборвался, и он резковато обернулся Гору:
- Ну? Чего хотел?
Сказал бы я тебе, чего я хотел… Но вбивать спиной в стену собственного царя невежливо.
- Завтра мы выступаем в Сузы? - Полуутвердительно спросил Гор.
Точеные ноздри Сета гневно дрогнули, и он отвел глаза, глядя куда-то в сторону.
- Ты для этого меня сюда притащил? - Кто еще кого притащил. - Если это все, что ты хотел сказать, Гефестион, я, пожалуй, вернусь к прерванному занятию.
И он вознамерился пройти мимо него к двери. Не так быстро, Ваше Высочество.
- Да как же ты бесишь! - Прорычал Гор и все-таки вбил спиной в стену своего монарха, палача и спасителя, срываясь в голод, ярость и безумие, слыша ответный выдох-стон, исторгнутый из самых глубин измученного существа Сета, чувствуя накрывающий жаром девятый вал и алчную, свирепую хватку в своих волосах, и обжигающий, как агония, поцелуй, и дрожь отдачей, и каждую линию вожделенного тела, прижатого тесно, вплотную, так, чтоб не вырвался, мягким воском тая в руках Гора.
Боги и демиурги…
- Еще… Гефестион, сейчас же. Еще. Поцелуй меня…
Жадина. Все и сразу ему подавай. Ох, матерь небес, спасибо за эту ночь… Даже если завтра…
Гор подхватил его под бедра и уронил на постель. По царскому ложу разметалось багряное золото волос, едва не остановив сбивчивое запинающееся сердце Гора. До сбоя дыхания, до погибельной оторопи, он был прекрасен, как никто и никогда, солярное высшее божество, земное, родное, человеческое счастье.
- Александр… - Вышептал Гор.
- Гефестион, - откликнулся он единственным паролем, и не было ничего правильнее этого.
Пряжка хитона с хрустом оторвалась. Гор сорвал с него одежду, пьянея, зверея, впиваясь взглядом, пальцами, поцелуями в безбрежный цвет лета, млея от нежности и бешеной жажды, дрожа от попыток сдержаться.
Сет выгибался под ним навстречу ласке и грубости, собственническим порывам и каждому импульсу, целовался так, будто отвоевывал свою победу у целого мира, звучал, осязал, задыхался в беспамятной чувственной честности, излучал свет.
Никто, никогда не был слаще, ближе, мучительней и нужнее. Ни в жизни, ни в смерти.
- Эврипид, - пробормотал Гор.
- Что?
- Эврипид. Ты будешь читать мне на память своего Эврипида, а я буду колоть дрова или возделывать поля, или обжигать горшки…
- Гефестион… - С мукой выдохнул Сет.
- К черту их всех, любовь моя, ну же, позволь мне спасти тебя… И мир — от тебя. Там ведь есть где-то наш с тобой дом, и весна, и вечноцветущая роща нимф… Давай их найдем… Или построим, вырастим, создадим…
Сет закрыл глаза, неуемно, исступленно обнимая его. Гору казалось, из-под обода длинных ресниц сейчас блеснут слезы, такая горькая тяжесть печатью страдания легла на его богоподобном челе.
- Люби меня, - прошептал Сет, прижимаясь к нему еще крепче, - люби меня, Гефестион…
«И никогда не покидай», - подумал он.
«Ни в жизни, ни в смерти», - поклялся Гор.
Эта ночь была лучшей из всех ночей, что когда-либо укрывали землю бархатной тяжестью, необоримой высотой и ярким сиянием звезд.
Когда небо подернулось дымкой, собираясь встречать рассвет, лишь едва-едва начиная светлеть, они лежали, сплетясь воедино, утомленные, но никогда не пресытившиеся друг другом.
Гор прислонился щекой к его макушке, вдыхая тревожный, бесценный, июльский аромат поцелованных солнцем волос.
- Так и не ответишь? - Спросил он.
Чертовски не хотелось знать ответ, чертовски не хотелось слышать слово «Сузы», хотелось лишь оставить себе эту ночь ночью тождества, преображения и надежды, любви, ясности и полноты жизни.
- Ты спрашиваешь как мой военачальник или как мой возлюбленный?
- А есть разница? - Тихонько хмыкнул Гор и погладил бесподобный изгиб его спины. - Знаешь, что? Не говори мне. Ответишь завтра. Лучше поди-ка сюда, Ваше Величество. - Он приподнял его лицо за подбородок и поцеловал горящие припухшие губы, падая в омут обожания, преклонения и неразрывного единства, идеальной цельности.
Когда солнце почти выбралось из-за горизонта, Гор спал, склонив голову набок, и трогательная горькая складочка между напряженных бровей не хотела разглаживаться даже во сне. Им обоим было далеко от безмятежности нынешним утром.
Сет прижался теснее к его совершенному телу, будто отлитому из светлой бронзы или темного янтаря, горячему даже в самые лютые зимы в куцей палатке на заснеженном горном перевале. Он невесомо провел кончиками пальцев по шраму на предплечье Гора — след сабли, от которой он закрыл его собой; потерся щекой, как кот, о пластины мышц широкой груди, вдыхая фантастическое благоухание теплой золотой кожи, обнял его за талию, приникнув всем собой. Хотелось перемешаться, замереть и раствориться в абсолютной вечности мгновения.
Завтра почти наступило.
Сет взглянул на предательски светлеющее зарей небо.
Это было бы так просто — швырнуть осточертевшую корону в грязь, наладить-разгрести текущие дела, чтобы империя не развалилась без них в первые же пять минут, и убежать, умчаться, исчезнуть, пропасть для истории в безвестности и небытии забвения, прожить жизнь, которая не касается никого другого, кроме них двоих, отыскать свой цветущий сад, любой из которых станет Мизой, стоит лишь пробежать, хохоча, босиком по росе…
Всем своим израненным сердцем Сет рвался к этой предутренней грезе, к обетованной мечте о мире и обретении.
Об этом мечтают те, кому идти по колено в крови под вопли и стоны, от которых мертвеет, содрогаясь, душа.
Солнце вставало над горизонтом. Амон-Ра понимающе и бесстрастно смотрела в глаза Сету. Из уголка светлого, синего, правого глаза пролилась слеза, и он опустил ресницы, чувствуя надежные, обнимающие его руки и бегучие волны высокой травы их вечнозеленого, вечноцветущего сада.