Chapter Text
У Альбуса Дамблдора была проблема. Хотелось бы сказать, что проблема эта крохотная и легко решаемая, но реальность такова, что все было как раз наоборот. Проблема мешала ему жить и мешала серьезно. Кому-то другому она могла бы показаться незначительной (ха!), кому-то и вовсе не проблемой, а даром божьим, неоспоримым, гхм, достоинством, но Альбусу от этого недоразумения природы не было решительно никакого толку.
И житья, если уж говорить на чистоту.
У Альбус Дамблдора был огромный… пенис. Член, половой орган. Можно называть как угодно, да только способна ли семантика содержания изменить семантику формы? О, нет. Ничуть.
Альбус был хорош во всем, за исключением проблемы. Его таланты исчислялись сотнями, а мощь была столь впечатляюща, что заставляла седобородых старцев в почтении склонять перед юным волшебником головы, присуждая очередную награду на магическом поприще. Он был умен, весьма хорош собой, и совершенно одинок. И, кажется, одиночество грозило остаться его единственным спутником до самой смерти.
Юноше едва исполнилось девятнадцать и у него впереди была вся жизнь, кажущаяся в его годы абсолютной вечностью, но способен ли был этот факт утешить, если всю ее придется провести в монашеской аскезе?
Да, Альбус был по-королевски одарен, но куда применить этот дьявольский дар — не представлял совершенно. Все его отношения заканчивались едва начавшись. Он пробовал заводить романы, но реакция потенциальных любовников на близость с таким гигантом была абсолютно одинаковой: все они бледнели, морщились и наотрез отказывались пихать в себя эту, цитата, «биту для квиддича».
Спасением могла бы стать смена ролей, но и тут его подстерегала неудача: он не получал удовольствия в принимающей позиции, сколько бы и с кем бы ни пробовал. Возвратно-поступательные фрикции не вызывали никакого отклика в теле, не пробуждали чувствительность, и кончить удавалось, лишь лаская себя, да и то не сразу: пыхтение сзади ужасно отвлекало и раздражало, мешая сосредоточиться. Проще уж было запереться в душевой и с толком себе отдрочить.
Но Альбусу хотелось романтики, хотелось, как и всем, найти кого-то, кто примет его со всеми его недостатками, а их было не сказать, чтобы много, и главный недостаток торчал между ног в возбужденном состоянии достигая одиннадцать с половиной дюймов в длину и полный охват мужской ладони.
Однажды он даже набрался смелости, отбросил стеснительность и посетил бордель, славящийся своими раскрепощенными нравами. И черт его дернуk выбрать из работающих там шлюх мальчишку: худого, но крепкого, светловолосого и зеленоглазого. Сначала Альбусу показалось, что они ровесники, но прижавшись к нему в полумраке выделенного номера, он ощутил кожей тонкое плетение чар гламура. Дамблдора это не остановило, напротив, приободрило, ведь чем опытнее шлюха, тем больше шанс на успех.
Но и тут его ждала неудача. Нет, его не выставили вон, и мальчишка (хотя какой он мальчишка, под таким-то заклятьем?) даже не отказался его обслуживать, но Альбус не смог его трахнуть. Даже тщательная подготовка не помогла: его неудавшемуся любовнику было больно, он ерзал и шипел уж слишком раздраженно, чтобы принять эти звуки за стоны страсти.
Ничего у них тогда не вышло. Шлюха, подтянув штаны и зыркнув на слегка опавший, но не растерявший своей мощи член, предложил доделать все ртом, но Альбус отказался.
От разочарования хотелось по-детски разреветься. Стыд сжимал сердце ледяной лапой. Альбус тогда впервые в жизни проник в чужую голову и стер воспоминания о позорном инциденте, и спешно покинул бордель, стараясь забыть свой визит как страшный сон.
Больше всего на свете ему хотелось жить нормальной жизнью
девятнадцатилетнего юноши, постигающего радости жизни, но все случилось, как случилось, и Альбус уже смирился, что никогда не познает всех прелестей плотских утех, ровно до одного момента.
С Геллертом Гриндевальдом его познакомила соседка — Батильда Бэгшот, приходящаяся первому то ли двоюродной, то ли троюродной теткой. Геллерт насмешливо-ласково звал ее бабушкой, а потом уворачивался от легких жалящих, смеясь и нарочито виновато клоня светловолосую голову.
Он был красив, словно ожившая статуя: светлый до белизны, с тонкими голубоватыми нитями вен, проступающими под молоком бархатной кожи и разноцветными глазами, опушенными густыми, по-девичьи длинными и слегка выгоревшими на концах ресницами; полным, чувственно сложенным в капризном изгибе ртом и чуть вздернутым кверху носом. Тонкие, породистые черты лица, грива светлых, отросших ниже лопаток, кудрей, сильное, тренированное тело. Не худой, скорее стройный, он был ростом с Альбуса и не уступал ему в ширине плеч, хоть и был младше на пару лет.
Он был ожившей альбусовой мечтой.
А еще он был умен и беззастенчиво талантлив в магическом искусстве; разум его был быстр и сведущ, а характер — непримирим и требователен, но сострадательно мягок где-то внутри, под коркой ледяной брони традиций и принципов. Альбус никогда прежде не встречал никого похожего на себя, никого равного, а потому неудивительно, что спустя всего неделю требовательного полнокровного общения — беззаветно влюбился в нового друга.
Они впервые поцеловались в старой охотничьей сторожке на краю леса, куда сбегали ото всех практиковаться в дуэльных чарах и сложных трансфигурационных заклинаниях.
Геллерт тогда с интуитивной легкостью отбил посланное проклятье, аппарировав в три скачка, и очутился за его спиной, прижав острие палочки между лопаток.
— Ты мертв! — насмешливо пропел он.
Альбус не выдержал. Выронив палочку, он стремительно обернулся и прижался к улыбающимся губам. Ладони дрожали; не успел он подумать, что Геллерт может оттолкнуть, как тот уже потянулся навстречу, прикусывая его нижнюю губу и требовательно скользя по ней языком.
— Я уж думал, ты не решишься, — прошептал Гриндевальд, на мгновение разрывая касание, а после поцеловал сам — решительно, жадно, легко перехватывая инициативу.
С тех пор каждая их тренировка заканчивалась одинаково: кто-то первым опускал оружие и тянулся навстречу, а потом они целовались, жались друг к другу как заклятые, цепляясь горячими ладонями за одежду пока хватало дыхания и сил продолжать невыносимо томную пытку.
Альбус знал, что однажды Геллерт пожелает зайти дальше пусть и не невинных, но все же ни к чему не ведущих поцелуев. И, конечно, вскоре это произошло.
В тот вечер стояла невыносимая жара. Гриндевальд утянул его прямо на теплый деревянный пол, мимолетно, не отвлекаясь от губ Альбуса, трансфигурировав из подвернувшейся под ноги ветоши мягкое покрывало. Дамблдор сначала подчинился, скользнул ближе, нависая над другом, но когда Гриндевальд потянулся ладонью к его паху — приласкать, почувствовать, — решительно перехватил запястье и сжал до боли.
— Нет, — шепнул он, стараясь смягчить словами резковатый жест.
Геллерт удивленно моргнул — ресницы взвились длинными стрелами, расплывшиеся чернотой зрачки мигнули, сужаясь, как у кошки. Он попытался вырвать руку из чужой хватки, но Альбус не пустил, поднес ладонь к губам и расцеловал каждый палец, ощущая губами мелкие застарелые шрамы.
— Почему? — прошептал Гриндевальд, подаваясь навстречу и ласково очерчивая изгиб чужого рта, — Ты не хочешь?..
— Хочу, — выдохнул Альбус, на мгновение опуская ресницы, — Но пока — нет.
Он, наученный горьким опытом, уже представил себе испуганно-презрительное лицо Геллерта, и ужаснулся собственной фантазии. Пережить это в реальности он бы, наверное, не смог. Слишком много в нем было любви — глупой и болезненной, — чтобы отреагировать с приличествующим случаю пониманием. Дамблдор не хотел рушить то хрупкое, что между ними зародилось. Но и зайти дальше не позволял страх.
Геллерт прищурился, склоняя голову к плечу. Спутанные светлые пряди стекли ему за спину живым золотом. Альбус замер, прижавшись губами к быстрой жилке пульса на запястье; закрыл глаза, прихватывая нежную кожу сначала губами, а потом и зубами, сжимая.
Гриндевальд облизнулся и вновь потянулся за поцелуем. Вплел свободную ладонь в волосы, вытягивая из косицы кожаный шнурок. Обнял за шею, подкидывая бедра в бездумном желании прижаться, потереться, хотя бы так облегчив жаркую тяжесть в паху. Альбус стремительно извернулся, прихватил его узкую талию, не давая двинуться, и сполз ниже, задирая батист рубахи.
— Ох, что ты… — Геллерт запрокинул голову и тихо застонал, ощутив первый горячечный поцелуй над кромкой ремня. — О, Фенрир, Альхен…
Альбус ласкал его в тот вечер губами, забывшись, потеряв контроль. Геллерт метался под ним, сбивая наколдованное покрывало, то сводя, то распахивая колени. Вплетал тонкие подрагивающие пальцы в волосы и давил на затылок, заставляя взять глубже. А потом хрипло и беспомощно вскрикнул на пике, длинными толчками выплескиваясь в чужое горло.
Дамблдор сел на пятки, утерся, и взглянул на безвольно раскинувшегося на полу друга. Геллерт тяжело дышал, то и дело облизывая искусанные губы, и чуть смущенно блестел глазами.
— Я… сейчас… — прохрипел он; германский акцент проступил острее.
Альбуса пробрало мурашками от загривка до поясницы, но он упрямо покачал головой, с сожалением отодвигаясь.
— Нет нужды.
— Да почему?! — мигом вскинулся Геллерт, опираясь о локти.
Он все еще был раздет. Волосы обрамляли лицо золоченым нимбом, а глаза опасно блестели. Альбус уже успел познать это упрямое выражение, рассекшее точеные черты, и обычно сдавался перед ним без боя, но не сегодня, не сейчас. Слишком многое было поставлено на кон.
— Просто… не нужно, — виновато улыбнулся он.
Геллерт тихонько ругнулся и принялся заправляться, косясь на застывшего любовника.
— Я как ты не умею, но быстро учусь, знаешь же, — признался он, обнимая его лицо ладонями. Заправил за уши длинные рыжеватые пряди и поцеловал Дамблдора в кончик носа. — Покажи, как тебе нравится, а? И я сделаю, что скажешь.
У Альбуса сердце в груди задрожало от чарующей мольбы, пролившейся в его голосе. Никто и никогда не был с ним таким. Никто и никогда. На секунду мелькнула ужасная мысль: признаться; Геллерт сможет принять и тогда они вместе что-нибудь придумают. Но следом за ней грудь сжал ледяной страх.
— Все в порядке, правда. Мне и так хорошо, — шепнул он, невесомо целуя Гриндевальда в уголок досадливо поджатых губ.
Он не солгал, ему и впрямь было хорошо. Никогда еще так хорошо не было.
Никогда чужое удовольствие не становилось для Альбуса выше собственного. Но Геллерта хотелось любить, ласкать, не выпуская из объятий, словно благодаря за то, что он позволил кому-то столь нелепому и приземленному коснуться своей ослепляющей красоты.
Какое-то время они медленно пресыщено целовались, но Геллерт отстранился первым. Обнял Альбуса за шею, укладывая ладонь на затылок, поглаживая словно книззла — успокаивая, очаровывая нежными касаниями.
— Аль, у тебя какие-то… проблемы, ну, с этим? — осторожно спросил он.
Альбус подумал и весомо кивнул. Пожалуй, это действительно можно было назвать проблемой. Гриндевальд помолчал недолго и вновь потянулся к его губам, опуская ресницы.
Больше они к этой теме не возвращались и Геллерт не пытался выведать подробности, как и не пытался коснуться там, куда Альбус его не пускал. Зато он словно взял за правило изучить все его чувствительные точки выше пояса, чем и принялся с одухотворением заниматься, как увлекался всем от магии до споров. Дамблдор ему не мешал, быстро осознав, что нерастраченной жадной чувственности в нем хватит на троих.
Первые раз кончив лишь от того, что Геллерт играл с его сосками и вылизывал, прикусывал и посасывал нежную кожу горла, Альбус понял, что может получать удовольствие и так, не касаясь. Это стало для него открытием сродни прозрению, а для Гриндевальда — еще одним поводом его облапать.
Но глупо было ждать от Геллерта, что нерешенная проблема оставит его разум так легко.
Они лежали на полу у распахнутого окна голова к голове. Сначала читали, прижавшись плечами, но вскорости отложили книгу, растекаясь от жары — сонные, дурные. Переговаривались лениво, отрывисто, но и разговоры затихли, сметенные зноем, а потом Геллерт потянулся к Альбусу, и тот не смог отказать.
Неспешная игра языков была прервана глухим хлопком двери. Геллерт вздрогнул и порывисто отодвинулся, хватаясь за палочку. Альбус потянул его на себя вновь, не открывая глаз, — он уже узнал вышедшего в сад брата по шагам, — но Гриндевальд отстранил его руку, сел и наложил на комнату заклинание тишины, а на дверь — запирающие чары.
— Альбус, — решительно начал он, скидывая морочную одурь.
Дамблдор лениво приподнял ресницы, заметил мелькнувшее на лице любовника выражение упрямого нетерпения, и мысленно застонал. Сел, оправляя липнущую к коже рубаху.
Геллерт смотрел на него не отрываясь, чуть хмурился, кусая губы.
— Объясни мне, почему ты не даешь себя касаться? — выпалил он.
Дамблдор застонал уже не мысленно, закрывая ладонями разом вспыхнувшие скулы. Несколько мгновений он молчал, а потом, беззвучно обозвав себя идиотом, решился, будто прыгая с головой в ледяную воду.
— У меня… огромный.
— Прости?.. — непонимающе моргнул Геллерт, выгибая светлую бровь.
Альбус шумно выдохнул, взглянул на него через разъятые пальцы и повторил почти по слогам.
— Член. Огромный. Правда…
Чего он не ожидал, так этого того, что Гриндевальд вдруг закатится смехом, запрокинув голову. Он хлопнул себя по ляжкам, едва не заваливаясь на спину, сотрясаясь и всхлипывая.
— Боги, вот же!.. Я всю голову сломал, почему ты… а он! Trottel! — фыркнул он, смахивая выступившие слезы с ресниц. — Ты это серьезно сейчас? Я что, потвоему, мужских достоинств никогда не видел? — и тут же смутился собственных слов, поспешно добавив, — То есть, так, конечно, не видел… В душевых — да. Но… А, да к Хель все! Ну-ка, дай!
Альбус не успел остановить ладонь, стремительно опустившуюся на его пах. Пальцы сжались, погладили. Геллерт замер, приоткрыв рот; юркий розовый язык скользнул по губам, оставляя влажный след. Дамблдор ощутил, как стремительно кровь отлила от головы, устремляясь вниз. Даже в глазах потемнело от контраста. Член налился, окрепнув, дрогнул под тонкой тканью летних брюк. Геллерт пораженно моргнул; выражение сладкого предвкушения медленно сползало с его лица.
Альбус шумно выдохнул, мягко отводя его запястье.
— Я же говорил, — виновато прошептал он.
Гриндевальд потрясенно переводил взгляд с его лица на пах и обратно. Контуры набухшей, еще не целиком вставшей плоти, очертились под тканью, внушительно выпирая.
— Я… Ох, с ума сойти, — пробормотал Геллерт, придвигаясь и выворачивая руку из слабой хватки Альбуса. — Дай посмотреть.
Дамблдор помедлил, потом сел и принялся расстегивать мелкие пуговки ширинки. Руки не слушались, дрожали, а каждое касание отдавалось укусом томительного предчувствия, разливаясь по венам тревогой. Он приподнял бедра, стянул и отбросил штаны. Геллерт нетерпеливо схватился за край белья, оттягивая его и выпуская наружу полувозбужденный член. Присвистнул, оценив масштабы. Глаза его сделались странно пустыми, ресницы дрогнули, взлетая.
Гриндевальд порывисто отдернул ладонь, длинно лизнул — от этого простого действа Альбуса передернуло дрожью возбуждения вдоль загривка, а член пульсируя, окреп лишь сильнее, приподнимаясь, — и вернул руку. Нерешительно сомкнул пальцы под головкой, оттягивая крайнюю плоть.
— Беру свои слова назад, ты был чертовски прав, — полувосхищенно полуиспуганно шепнул он, пытаясь сомкнуть пальцы целиком. — Я… Никогда такого размера не видел…
Альбус закрыл глаза, невесело усмехнувшись. Чужая ладонь ощущалась так нужно, так правильно, что он не нашел в себе сил отстранить Геллерта. Но того, кажется, все устраивало. Пересев ближе, Гриндевальд одними губами шепнул заклинание смазки, и обхватил плоть Альбуса двумя руками, проводя тонкими сильными пальцами от основания к головке.
Дамблдора прошило чувственной дрожью. Он тихо застонал, свешивая голову на грудь. Геллерт выдохнул нервный смешок, неторопливо поглаживая его, лаская, играясь с алой набухшей головкой. Потом вдруг наклонился, не давая себе времени передумать, и поцеловал навершие, собирая каплю выступившей смазки.
Альбус замычал сквозь стиснутые зубы. Никто из его бывших любовников не соглашался даже пробовать ласкать его ртом, боясь банально вывихнуть челюсть. Геллерт тоже не рискнул брать сразу: высунув язык, он покружил вокруг, жарко выдохнул и поддел острым напряженным кончиком уздечку.
Из-под ресниц наблюдая за реакцией Альбуса, Гриндевальд осторожно обнял навершие губами, старательно пряча зубы. Облизал, выпустил и снова насадился.
Дамблдор открыл глаза и глухо застонал, цепляясь за пятна румянца на обычно бледных скулах Геллерта; за его потемневшие, до боли растянутые губы; за лихорадочно дрожащие влажные ресницы, скрывающие блестящий взгляд.
— Л-лерт, — позвал он, задыхаясь, и с усилием приподнял руку, роняя ее на чужой загривок. До одури захотелось надавить, заставить взять глубже, но Альбус понимал, что это слишком. Геллерт, ощутив его пальцы в волосах, замер, вскидывая глаза. Осторожно снявшись, он слизал смазку и утер подбородок.
— Туго. Ты все-таки очень большой… Но приятно?
Альбус только кивнул, не в силах выразить насколько. Геллерт мимолетно улыбнулся и обхватил его у основания, погладил, обводя подушечками пальцев набухшие венки. Одна цепкая ладонь скользнула ниже, забирая мошонку в горсть, вторая вернулась к навершию, лаская под уздечкой.
— Т-ты с ума… — фраза оборвалась стоном; Альбус запрокинул голову, вцепляясь Геллерту в волосы и бездумно пригибая к паху. Он двинул бедрами раз, другой, толкаясь в его руку. Гриндевальд покорно прижался губами к головке, облизывая и посасывая ее словно леденец; чуть сжал и оттянул отяжелевшие яйца.
Дамблдор вскрикнул и выгнулся, дрожа, изливаясь. Сперма попала Геллерту на губы, испачкала упавшие на скулу волосы, щеку и тонкие пальцы.
— Прости, — прохрипел Альбус, потянувшись обтереть белесые потеки, но любовник ловко отодвинулся, собрал семя с кожи и лизнул. Смущенно улыбнулся и пробормотал очищающее. Волна магии прошлась по обнаженным бедрам, всколыхнула пряди светлых волос. Геллерт отвел локон за ухо, прижался к Дамблдору и крепко поцеловал в губы. Альбус ощутил привкус собственного семени в этом поцелуе и едва слышно застонал, собственнически прихватывая Гриндевальд за загривок.