Work Text:
Все знают, что ночь – это когда темно. Солнце уходит за горизонт, наступает темнота и, собственно, ночь.
К часам это имеет опосредованное отношения – этот Вустер умеет определять, когда вечер, когда ночь, когда утро, лишь посмотрев на циферблат часов да оценив, в какой позиции стрелки, но даже полночь скорее что-то философское. Половина ночи, все дела; уверен, что если спросить у Дживса, то окажется, что какой-нибудь умник уже что-нибудь эдакое на эту тему и написал.
При том, что ровно половиной эта самая полночь не является: я как-то измерял, и солнце ушло за горизонт часа за три до полночи и встало часов через шесть. Даже мне понятно, что математика рядом с этим понятием и не ночевала.
Впрочем, что-то я увлекся.
Эта ночь начиналась как обычно: я отпустил Дживса – был как раз его выходной, – приоделся, воспользовавшись его отсутствием, в прекраснейший зеленый с золотом костюм, дополнил его золотым же галстуком и ушлепал в клуб, поражать окружающих.
Окружающие были достаточно поражены, боги дартса мне благоволили, ужин был вполне неплох, и я, часа эдак в два, пошел домой.
По пути назад меня чуть не сбило запоздавшее такси, но я вовремя отпрыгнул, и оно лишь залило грязной водой из лужи мои великолепные брюки и очаровательные черно-белые штиблеты.
Поэтому оставшуюся часть пути я тренировался в сквернословии в отношении неизвестного мне водителя и думал, как же убедить Дживса отстирать брюки, а не пустить весь костюм на тряпки. Или полотенца. Или что там он делает с неугодными ему моими облачениями.
Никогда не вел статистику. Интересно, он чаще сжигает вещи утюгом или отдает бедным?
С этим вопросом я явился домой, и тут начались проблемы. Мои ключи не подходили к замку: я попытался их вставить раза три, но так ничего и не получилось.
Я уж решил, что принял на самом деле больше, чем думал, и перепутал дверь – такое бывало, больно двери квартир на Беркли-Меншенс одинаковые! – но тут дверь открылась, и в проеме показался Дживс.
– Дживс! – восхитился я: в звонок-то я еще не звонил.
Дживс, впрочем, почему-то не обратил на меня никакого внимания. Он захлопнул за собой дверь, хотя вроде бы обычно осторожно закрывал, и поспешил куда-то вниз.
Я посмотрел на закрытую дверь, за которой, я это точно знал, меня ждала родная кроватка и уютнейшее одеяло, но коли мой ключ не подходил, а Дживс только что покинул дом родной, к кровати мне было не попасть. Нужно было хотя бы догнать Дживса и взять его ключи, а еще лучше – попросить открыть дверь.
Я помчался вниз, и едва успел: Дживс напряженно ждал такси.
– Дживс! – требовательно заявил я.
Дживс вздрогнул, словно бы его обдало сквозняком – он даже не надел пальто, словно бы выскочил, как был! – и начал нервно постукивать ногой по тротуару.
Этого я уже стерпеть не мог: никогда еще Дживс не нервничал так в моем присутствии!
Поэтому я совершенно отказался от идеи лечь спать и подскочил к Дживсу.
– Что-то случилось? – спросил я.
Дживс, как ни странно, не ответил. Прежде чем я успел обидеться, подъехало такси – вроде бы не то, что облило меня грязью, но я не был в этом уверен, – и Дживс вскочил внутрь.
– Больница святой Марии, да побыстрее! – откровенно рявкнул он, и я едва успел заскочить на переднее сиденье.
Даже дверь не помню, как закрыл: таксист проникся командным рыком Дживса и втопил так, что я словно вошел в кресло.
– Дживс, кому-то плохо? Мэйбл? Биффи? Кому-то еще из твоей родни? – спросил я, но Дживс молчал.
Таксист, бросив один взгляд на него в зеркало заднего вида, прикрутил радио и ускорился еще больше.
До Св. Марии мы доехали за рекордное время: я задумался, пускают ли таксистов на гонки, а Дживс просто бросил водителю пару банкнот и рванул из машины.
Я побежал было следом, но вначале дверь не открывалась, а потом таксист поехал сам, не дожидаясь, пока я выйду из машины. И главное, он тронулся, когда я уже стоял одной ногой на тротуаре, поэтому я полетел вбок и окончательно испачкал мой костюм.
Все левая сторона тела словно начала гореть: я ругнулся, окончательно проклиная ведь род лондонских таксистов, и похромал в госпиталь. Даже если Дживсу сообщили что-то страшное, настолько страшное, что он совершенно про меня забыл, в госпиталях водились врачи, и я мог бы у них попросить помощи.
Но в госпитале творилось что-то странное. Ночью даже такие места обычно затихают, но тут на стойке дремал один лишь юноша – на мои крики он не откликнулся – а Дживса и след простых.
Я ходил по коридорам часа два, не меньше – мне показалось, что на мгновение за окнами мелькнуло солнце и тут же зашло, но это было неправдой, до рассвета же было часа три с того момента, как я вышел из “Трутней”.
Не то, чтобы я запоминал такое, но сегодня Гасси нес что-то про то, как тритоны чувствуют солнечный свет, и, как водится у Гасси, начал издалека.
С того, что рассвет будет часов в пять утра.
Возможно, он был неправ, но я не мог даже найти Дживса, чтобы это опровергнуть.
Постепенно бок болел меньше: я уже мог идти ровно и пытался теперь найти Дживса или хотя бы кого-то, кто выслушал бы меня.
Но проходящие медбратья, медсестры и врачи игнорировали меня, а Дживс все никак не находился.
Я ходил, ходил и все еще ходил. В какой-то момент я начал напевать все, что приходило в голову, но даже на это никто не откликнулся, хотя мне всегда казалось, что в госпиталях шуметь нельзя.
– Сэр? – раздался слабый голос из одной из палат. – Сэр, вернитесь ко мне, пожалуйста.
Таким голос Дживса я не слышал никогда. Я даже не могу сказать, чего в нем было больше: горя, отчаяния или глухой тоски.
Естественно, я бросился в эту палату. И застыл на пороге.
Дживс сидел у койки, осунувшийся, небритый, словно действительно прошло несколько дней. Он держал за руку… меня.
На койке лежал я.
Бледный, замотанный в бинты – часть виднелась из-под безвкусного белого больничного одеяния, часть закрывала голову, но свое-то лицо я узнаю.
– Пожалуйста, – повторил Дживс.
Я не видел его лица, но так звучал дядя Том, когда плакал.
Я шагнул вперед, сделал еще шаг: между мной и койкой воздух словно затвердел. Словно стоило развернуться и идти восвояси, куда-нибудь на свет, звуки ангелов и прочие атрибуты рая.
Но я не мог оставить Дживса. Не мог быть причиной его слез, его страданий.
Я шагнул вперед, упал в кровать и с трудом открыл глаза.
Левый был закрыт повязкой.
Правым я кое-как нашел Дживса.
Он действительно плакал.
– Это была длинная ночь, – прошептал я.