Work Text:
Сначала Аки пьет для храбрости.
Звон бутылок, методичный стук ножа, пока трезвый и оттого немного неловкий смех. Небо смущенно краснеет в предвкушении и любопытным ребенком заглядывает в окно, лес шумит долгожданным вечерним ветром, пританцовывая издалека — покачивает ветвями в такт еще чересчур спокойной музыки. Старое дерево пола приветствует стремительно прибывающих гостей пронзительным скрипом.
Некоторые из них в брючных костюмах и белых рубашках — остальные сочувственно хлопают по плечам и предлагают им выпить первыми.
Никто, конечно же, не отказывается.
Глаза Аки — синее-синее море — печальные и уставшие. Лично его идеально выглаженная рубашка и черные брюки напоминают об утреннем собеседовании: спал три часа, пил кофе, приехал сразу после. Длинный и жаркий день впитался в костюм запахом сигарет, банковского дела и резких гудков пригородных электричек.
Отстирается ли — вопрос.
Закатав рукава, Аки деловито перевязывает хвостик. Такому, конечно же, обязательно перезвонят.
И пусть он больше всего на свете боится потерять последние крупицы себя и раствориться в бесконечном перекладывании бумажек, ведении счетов и бухгалтерском учете — пусть он всю университетскую жизнь мечтает лишь о свободе, а в его собранности и сдержанности кроется ледяная скованность, не позволяющая ему ни расслабиться, ни вдохнуть.
Стук ножа и опустевшая рюмка — пусть.
Сегодня все это неважно, думает он, но включает вибрацию на телефоне.
Химено внимательно проходится взглядом по ровной линии его челюсти и качает головой.
Бретель платья сползает вниз по плечу.
Это ее дом. Не основной, конечно, но вполне пригодный для жизни летом — доставшийся ей в наследство от древних родственников и построенный прямо среди лесов и болот, он сразу стал главным местом сбора студентов, способных пройти лабиринты дорожек над недружелюбной трясиной и отыскать его по родному запаху спирта.
Химено уже пару лет как выпустилась, а они все идут и идут.
Она, в принципе, и не против.
А Аки на правах ее лучшего друга проводит здесь почти все лето и иногда — довольно часто, на самом деле — отлавливает загулявшихся.
Разноцветные пятна разбегаются по стене, в танце оглаживая изгибы смущенных сучков — кто-то наконец починил дешевую светомузыку.
Деревянный дом в лесной чаще, студенты и алкоголь. Это было бы похоже на классический сюжет хоррора, если бы никто с самого начала не знал, кто превратится в чудовище после двенадцати.
Хотя дожить до рассвета все равно будет проблематично, думает Аки, когда Химено предлагает выпить на брудершафт — издевается и не краснеет.
Потому что первый и последний их брудершафт закончился долгим и влажным объяснением его многовековой истории. И сразу на практике: «итальянские влюбленные, — говорила Химено между французскими поцелуями, — так проверяли, не подсыпал ли один из них яд другому». Время и тщательность этой проверки она увеличила в несколько раз по собственному желанию — видимо, для наглядности.
А потом была безумно оскорблена тем, что он в нее не влюбился. Аки же просто был очень пьян, непростительно юн и наивен, а к ее соблазнительному интеллекту у него совершенно внезапно оказался пуленепробиваемый иммунитет.
И так они подружились. Разно-похожие, позже в кого-то трагично влюбленные и все-таки ядовитые — капля никотина, знаете ли, и лошадь может убить.
Если захочет, конечно.
В хаотично плывущем и ярком свете Аки сосредоточенно нарезает ингредиенты своих фирменных канапе. О степени собственной хозяйственности он задумываться не привык, но с тем, что только ему в нетрезвом виде можно доверить нож, все же не может не согласиться.
Его пиджак на узких плечах Химено смотрится странно, но она считает наоборот — пальцы тонут в длине рукавов, а она все кружит по дому, подливая водку в и без того переполненные стаканы, и размашисто целует чужие лица везде, куда только сможет попасть. Аки почти уверен, что при выдаче свидетельств о смерти она оставляет след от красной помады вместо печати, и этим вечером это вполне хорошая мотивация не совершать ритуальное самоубийство из-за неудачного признания в любви.
Потому что удачным оно априори не может быть.
И потому что на это признание у них нерасторжимый контракт с Химено.
Она делает музыку громче и танцует с кем-то в обнимку. Беззаботно, открыто, звонко — в ней столько естественной свободы и трепета жизни, что у Аки неприятно скребет душа.
Приходится выпить шот — пусть лучше сводит лицо, чем сердце, в самом-то деле.
— Всех успела отметить? — партия канапе оказывается готовой ровно к тому моменту, когда кто-то привычной тяжестью повисает на плече и щипает за задницу.
Аки прекрасно знает, что не всех — все это время внимательно наблюдал, конечно. Просто ему, как любит повторять Химено, «всегда обязательно помандеть».
— Не всех, — повторять его мысли она любит не меньше, — одного оставила для тебя. Договоры в нашем обществе нарушать не принято, да и совесть бы мне не позволила целовать такого не по любви.
Аки невесело усмехается — весело ему трудно.
И тоскливо бросает взгляд в сторону так удачно защищенных договором волос, медью растекшихся по плечам, растянутой футболки и почти кукольного лица — и какой уже раз за вечер?
На входе Химено как всегда не удержалась от глупой шутки и нацепила ему на спину дешевые пластиковые крылышки, оставшиеся с какого-то Хэллоуина. Они подошли слишком уж идеально — целовать такого не по любви действительно никто себе не позволит.
Но Аки все никак не решится и по любви.
И он не помнит, когда впервые увидел его. Аки уверен, что в его размеренной и до отвращения одинаковой жизни не за что зацепиться, не к чему привязать тот день, чтобы можно было точно сказать: «это было на первом курсе перед поездкой на море, но после того, как я подрался за чью-то светлую память — костяшки уже саднили, но еще не обгорел нос». Или: «это началось на втором, нас тогда чуть не отчислили за пьяную оргию в общежитии, прекрасное было время». Или хотя бы: «это было на третьем через неделю после того, как мои друзья сбили какого-то пешехода, а меня пырнули ножом — насыщенный выдался день. Именно оттуда у меня этот шрам, кстати. Если хочешь, можешь потрогать, конечно».
Нет.
Он просто увидел его. А потом видел снова и снова, снова и снова, снова и снова. Проходил мимо, не останавливаясь и не убавляя шаг, и думал, что в следующий раз обязательно подойдет, возьмет за руку и скажет, что был бы не против за него умереть.
Но так и не подошел. Не взял за руку, не сказал, не умер. Не остановился и не убавил шаг.
А Ангел — это прозвище давным-давно прижилось так сильно, что полностью вытеснило настоящее имя — не смотрел на него решительно никогда. Сидящий на широком подоконнике, он вдохновенно вырисовывал пальцем узоры на грязном стекле, скучающе листал в телефоне ленту, облизывал сладкие губы, сминая пустую упаковку в руке, пока солнце в любую погоду золотыми нитями путалось в волосах. Говорил с кем-то из бесконечных университетских лиц — всегда так, что голос его невозможно было услышать.
Всегда чуть наклоняя голову вбок, отчего непослушные пряди лезли в большие глаза. Всегда безэмоционально и утомленно, будто его отвлекали от чего-то более важного, а общение отнимало последние силы жить.
С Ангелом и сейчас говорят — на побитой жизнью ручке дивана стоит его опустевший стакан. Там одиноко поблескивает пластиковая трубочка, и от одной мысли о том, что Ангел касался ее губами, у Аки кружится голова.
— Хватит пялиться, — Химено насильно выпутывает из личной трагедии, предусмотрительно и не слишком нежно оттирая с его щеки след от красной помады. — Или пей, или иди.
— Рано, — говорит Аки, потому что головокружение не проходит.
Потому что подойти к нему ближе, чем на метр, все еще кажется чем-то физически невозможным.
— Тогда пей, — водка переливается через край, и Химено вытирает стол рукавом его пиджака — бармен из нее так себе, да и в дружеских качествах иногда приходится сомневаться.
Но сейчас Аки все же немного рад, что она здесь. Рядом.
И пьет для храбрости снова.
А потом находит себя бледным и заикающимся.
Дешевая светомузыка скачет по видавшему все виды студенческой страсти дивану, неловко задевая довольные лица. Все вокруг громкое и кричащее, оцелованное, затанцованное — бурный круговорот жизни, шторм интересных личностей и судьбоносных встреч — оно одновременно раскачивает старое дерево под ногами и будто шумит прибоем совсем далеко, в другой жизни или вселенной.
Все это застывает для него фоном — Аки оглушенно смотрит перед собой.
Пластиковые крылышки качаются за спиной. Ангел держит разноцветные трубочки на манер палочек для еды, сосредоточенно пытаясь вытащить из шота маршмеллоу. Волосы спадают на лицо, грозно дыбятся на плечах, робко прячутся под ворот — это должно быть как минимум щекотно и жарко — Аки может фантомно это почувствовать, и ему ужасно хочется их убрать, и он еще никогда не видел его так близко, и... Но.
Прямо сейчас он покачивается и почему-то пытается говорить.
Тяжелый вздох. Тонкий пластик предательски гнется в самый ответственный момент — маршмеллоу выскальзывает в третий раз. Ангел поднимает глаза.
Они — карамель и ром — в таком освещении похожи скорее на виски-колу.
— Ну, лес здесь густой, и болота, знаешь... Вдруг потеряешься... И лисы эти еще...
Ах.
Аки пытается дать свой номер.
Чей-то закадровый смех и, вероятно, внимательный взгляд Химено из укрытия достичь их не могут. Ангел моргает — виски-кола еще никогда так странно на него не смотрела — и протягивает телефон.
Маленький корпус для маленьких рук. Старый пожелтевший чехол, под ним — проездные, чеки и потрепанные наклейки.
Пароля нет — хватай да беги, ей богу.
А на заставке у него море.
Море…
Но.
Цифры, вспоминает Аки. Он — большая надежда своего факультета.
Маршмеллоу наконец оказывается во рту, и Ангел удовлетворенно слизывает с трубочек капли, сверху вниз проезжаясь по Аки взглядом. Заправляет волосы за ухо — они тут же выскальзывают обратно, сверкнув золотом в свете от чьей-то вспышки. Подпирает ладонью голову и смотрит, смотрит, смотрит…
Аки о цифрах думать не может и номер не помнит. По клавиатуре тоже не попадает — чтобы попасть, нужно хоть раз посмотреть в экран.
За окном догорает палящий зной. И, может быть, из-за него в этом доме сегодня так трудно дышать.
И так потеют ладони.
И...
Аки пьет уже не для храбрости, а чтобы забыть о своем позоре.
Перед ним лишь звезды и темнота — она гладит его по распущенным волосам, долгожданной прохладой целует лоб. Медленно остывающая земля вздыхает через сухие трещины, мечтательно глядя в ночное небо.
Черная стена леса ощущается мягкой улыбкой старого-доброго друга, но даже это не помогает.
— Получается, ты подкатил к нему под предлогом спасения от лесных чудовищ?
Сигарета в одной руке, шот — в другой. Химено выглядела бы роскошно, если бы лежала так в каком-нибудь дорогущем отеле с бесконечным числом одинаковых комнат и этажей, а не в подушках плетеной скамейки на старой веранде.
Ну и если бы попыталась не заваливаться на Аки.
— Да.
— А его номер не взял?
— Не взял.
— Он хоть что-нибудь тебе сказал?
— Нет.
Из Химено вырывается ее фирменный булькающий хохот, означающий, что она на своем пределе — в самой его глубине клокочет и бьется жизнь. Аки надеется, что хотя бы сегодня ее от этого не стошнит.
Обе бретели сползают с плеч. Родинки на коже образовывают причудливые созвездия, но изучать их желания нет.
— Пиздец, Аки. Какой-то твинк-харассмент, — в конце концов с трудом выговаривает она.
Довольная своим выводом, кивает сама себе, а затем резко вливает в себя всю рюмку и с истинным наслаждением затягивается сигаретой. На задворках сознания Аки проносится мысль, что именно так работает бюрократия — установленный кем-то абсурдный набор слов и понятий, заключение и печать.
На стекле и фильтре остаются следы от помады — красные.
Аки смотрит на Химено тяжело.
А потом делает то же самое.
Прошлой весной крыша веранды сгнила и окончательно обвалилась. Когда наступило лето, они вдвоем оттащили древние доски и разожгли костер — было ветрено и прохладно, оба насквозь провоняли дымом — а потом просидели на этой веранде всю ночь, глядя в открывшееся ночное небо сквозь табачную пелену. Наверное, это был август — звезды падали и царапали и без того короткую ночь.
Аки загадывал быть свободным.
Может быть, об Ангеле он тогда еще ничего не знал.
Химено прикуривает ему сигарету, ненадолго отвлекая от мыслей, хаотично бьющихся друг об друга и уплывающих под руку с небосводом.
И спустя долгое время молчания наконец широко зевает:
— Ну, время поцеловаться у вас еще есть. Или на что мы там договаривались...
Потягивается — влево. Пошатывается — вправо. Встает — вверх.
Накидывает на плечи его пиджак и безжалостно скрипит деревянным полом.
— Очень смешно, — Аки цедит дым и тянется к пепельнице — вниз. — Он меня теперь ненавидит.
— Но твой номер у него есть, — Химено предусмотрительно опирается на стену. — Мало ли, что может случиться в этом лесу. Только не помирай здесь, герой-любовник.
На прощание машет рукой и уходит в дом — еще одна сигарета.
Аки запрокидывает голову на не самую надежную спинку скамейки и думает, что шансов получить свидетельство о собственной смерти, заверенное красной помадой, у него все-таки больше.
В эту ночь он с треском и несмываемым позором проебал то единственное, что хоть как-то спасало его стремительно угасающую личность.
Очередное доказательство того, что не стоит играть в свободу, если свободным априори не можешь стать.
Аки ведь давно смирился со своей участью.
Сейчас он — студент уже последнего курса. В срок выполненные задания — не слишком рано — не слишком поздно, хорошие баллы, чистая репутация. Стипендия, спущенная на сигареты и алкоголь, и наконец покинутая подработка, где его уважали просто за то, что руки прямые и работает голова. Одинаковые лица и бесконечные будни, утекающие сквозь пальцы — приучение к монотонным действиям, дрессировка методом дырокола и калькулятора, шорох бумаг — таких же безжизненных, как он сам.
А потом он — костюм-тройка и вымученная улыбка. Перекуры с коллегами, впустую потраченные выходные, таблетки от головной боли и пронзительные гудки автомобилей в утренней пробке. Обыденность, весенним дождем хлюпающая в лакированных ботинках.
Безразличный к искусству, литературе и глобальному потеплению, он рано или поздно превратится в безликий винтик системы, крупицу грязно-серого неба над пульсирующим мегаполисом.
Пассивность. Апатия. Отсутствие мотивации.
Его жизнь — это жизнь, отложенная не на иллюзорное завтра или мифический понедельник, а на следующую секунду, которая никогда не наступит. Все вокруг меняется: люди шагают в ногу со временем, время гуляет под руку с людьми, но для Аки оно застыло в том самом мгновении до. Заморозилось, как забытая в морозилке бутылка шампанского, замерло навсегда, как сердце у мертвеца.
Его жизнь — это стрелка старинных часов, неспособная сдвинуться с места.
Напряжение всего тела прямо перед прыжком, молнией бьющее в грудь волнение перед тем, как поднять руку на семинаре.
Безволие, бездействие, безыдейность.
Аки вечно чувствует только усталость, нарисованную перманентным маркером под глазами, и сжимающий горло страх — настолько привык не дышать полной грудью, настолько сжился и пропитался, что давно перестал замечать, как тот диктует все его мысли.
Он всегда знал, куда пойдет и кем станет в итоге, и это одновременно лишило его мук выбора собственного пути и повесило тот ярлык, которым он сам же подсознательно себя ограничил.
Поэтому Аки существует абстрактными понятиями и чужими идеями, читает воздух, впитывает атмосферу, но никогда не производит их сам. Не выгорает — чтобы выгореть, нужно хоть раз зажечься.
И если Аки однажды увидит кого-то, шагающего за ручку с Ангелом и поправляющего ему волосы, он не разозлится. Не захочет ударить, не отпустит про себя едкого комментария и не попытается Ангела увести — просто что-то внутри у него умрет.
Может быть, то единственное, что еще помнило, как это вообще — жить.
Вздох короткий и бесполезный. Темное небо двигается по часовой, как в старом планетарии родного города, и с ветром вальсирует лес. Аки все еще безнадежно пьян — привкус спирта во рту мешается с табаком.
Ночная прохлада пытается залезть под одежду, притворяясь, что искренне любит.
Последняя — не по значению, а по счету в пачке — сигарета и спать, думает Аки.
И когда он самозабвенно курит ее, оглядывая владения Химено, в кармане внезапно вибрирует телефон.
Вибрирует телефон?
[неизвестный номер]:
вызываю службу спасения
Все замирает.
Не шумит деревьями ветер, не ходят товарные поезда, не доносятся крики из дома.
Сон не снимает рукой, а вколачивает, вмазывает умелой кистью художника в и без того мутное сознание. Аки пусто смотрит в экран, пока вспышка адреналина не пробивает его тело дрожью.
Кто это может быть?
Кто, если не он?
Руки не гнутся, пальцы отказываются печатать — кровь безумно стучит в ушах, и весь мир кружится, кружится, кружится.
Где ты?
Кружится.
Что случилось?
Кружится.
В какую сторону он мог пойти? С кем? Как далеко ушел?
Если Аки не успел заметить, как кто-то выходил из дома, значит, это было очень давно, и теперь он может быть где угодно.
Карта в сознании вырисовывается абсолютно четко: болото совсем рядом, в густом лесу за ним водятся лисы, но совершенно не ловит сеть. Есть станция, задрипанный магазин, его любимое озеро, гудящие линии электропередач, под которыми что-то покалывает ступни сквозь подошву кед…
Секунды идут нарочито медленно — треплют последние нервы, крутят пустой желудок.
Он машинально тушит последнюю сигарету, не докурив даже до середины.
[неизвестный номер]:
подними голову
Аки смотрит вверх.
Это все нереально, думает он.
Наверняка он жалко уснул на лавке, и теперь подсознание подкидывает самый невозможный и сюрреалистичный сюжет из всех, потому что только в таком у него может быть еще один — и вообще хоть какой-то — шанс.
Шум проезжающего вдалеке поезда.
Высунувшись из открытого окна второго этажа, Ангел смотрит пристально, наклонив голову вбок. В одной руке телефон, другая подпирает щеку — заточенная в башне принцесса, верно ждущая своего принца.
Волосы спадают на глаза, прячутся за дачным узором подглядывающих занавесок.
Он ведь не мог быть там все это время?
— И от чего же тебя спасать? — Аки встает под окном наперекор уплывающей из-под ног земле.
Он совершенно не готов сражаться с драконами, но что-то упорно подсказывает, что Ангел не намного трезвее его.
— Я не могу выйти. И спать тоже не могу, — тишина этой ночи уступает мелодичному голосу, — потому что кто-то очень громко занимается сексом за дверью.
Аки никогда бы не смог подумать, что первый их диалог начнется с секса.
И даже не их.
Импровизация — это синоним свободы в каком-то роде. Именно благодаря этому его мозг переполнен заранее заготовленными сценариями, большинству из которых никогда не суждено сбыться: внезапно встретиться со знакомым на улице, получить письмо из Хогвартса, потерять всю семью, заключить контракт с демоном, объяснить преподавателям, почему именно сегодня заболела вся группа. Даже свой пьяный подкат к Ангелу он долго прокручивал в голове — сигарета помялась, пока крутил, и Химено нервно цокнула языком — просто все немного вышло из-под контроля.
Но такое предугадать нельзя.
Отсутствие нормального сна, накопленная за день усталость и алкоголь, еще пару минут назад напевавшие ему колыбельные, теперь мешаются с трясущимися от шока руками и адреналином — Аки даже не вспоминает о том, что перед Ангелом можно волноваться.
Для него есть только этот момент, и кажется, что часы вот-вот возобновят ход — это или высшая степень безумия от переутомления и отчаяния, или абсолютный дзен.
Поэтому Аки не придумывает ничего лучше, чем просто сказать:
— Прыгай.
Ветер удивленно замирает, запутавшись в пыльных узорах занавесок.
Ангел смотрит долго и нечитаемо, будто пытаясь оценить степень серьезности предложения.
А потом спрашивает:
— Ты поймаешь?
Аки понятия не имеет.
— Не бойся, — говорит он, — ты же вызвал службу спасения.
Улыбка Ангела такая же внезапная и спонтанная, как эти слова — Аки привык шутить исключительно в голове или с Химено, и шутки эти никогда не были ни хорошими, ни веселыми.
Его улыбка такая же искренняя и прекрасная, как эта ночь, плавно перетекающая во что-то большее.
Скоро начнет светать. В свежем и непривычно чистом для прокуренных легких воздухе особенно сильно чувствуется запах хвои. Первые птицы удивленно спрашивают друг у друга, что они успели проспать, и превращают всю эту сцену в и без того нелепый, но все же душевный мюзикл про стремительно взрослеющих старшеклассников, которых играют актеры совершенно не школьного возраста.
Когда Ангел садится на подоконник и свешивает вниз ноги, молочный узор штор фатой ложится на волосы — это выглядит настолько правильно и красиво, будто Химено было лень выкидывать их исключительно ради этой сцены. Аки никогда не был приверженцем традиционных ценностей, но сейчас дыхание перехватывает.
Он подходит ближе к дому. И до чего это странно — сердце вырывается из груди, а в голове ни единой тревожной мысли.
Ангел высоты, по-видимому, совсем не боится — или они оба сейчас вообще на страх не способны — и доверяется Аки чересчур уверенно и легко. С подоконника он не прыгает, а скорее соскальзывает, отводя занавески в сторону.
Печальный скрип пластиковых крылышек по стене напоминает об их неспособности выполнять свою главную функцию.
Поэтому он падает вниз.
Особенной силой Аки никогда не отличался: его физическая подготовка последние пару лет ограничивается редкими и нерегулярными походами в зал, когда становится совсем уж невыносимо жить, ношением архивных папок и тасканием Химено на спине. Кошек с деревьев он не снимает, прыгающих из окон людей не ловит и даже не видит — и слава богу.
Поэтому то, что Ангел попадает прямо ему в руки, а Аки при этом удерживается на ногах, можно списать только на нереальность происходящего или преодолевающую любые преграды силу любви.
Только рубашка почти трещит.
Вцепившись в чужие плечи, Ангел смотрит широко распахнутыми глазами — в них отражаются точно такие же, только синие-синие и уставшие.
— Поймал, — выдыхает Аки.
Окружающий мир выдыхает с ним в унисон и медленно возвращается, как отрисованные за ночь картонные декорации.
— Часто таким занимаешься? — спокойной интонации у Ангела не получается, и она прыгает так же резко и хаотично, как его взгляд по лицу напротив.
Осознание, что он совсем близко, приходит с большим опозданием. Накатывает волнами жара, пристает чуть заметными красными пятнами к щекам и шее.
Тепло — там, где руки крепко держат за талию и обхватывают под коленями — там, где тело под растянутой футболкой бесстыдно жмется к телу под белой рубашкой. Ангел обвивает шею, оттягивая многострадальную ткань, и неслышно дышит сквозь приоткрытые губы.
Волосы застывшим золотом поблескивают в полумраке. Они спадают на лицо еще больше, чем раньше, и пряди ровно ложатся на аккуратный нос, тянутся к бледному подбородку. И если издалека его черты кажутся настолько выверенными и идеальными, что становится жутко — почти эффект зловещей долины, — то вблизи они выглядят более человеческими, живыми, несовершенными.
Настоящими.
Аки в восторге и так, и так.
— Если честно, впервые, — заклиная себя не смотреть на губы, теряет контроль над речью. — А ты часто падаешь с неба?
Ангел усмехается:
— Отвратительно.
Аки усмехается в ответ.
Они смотрят друг на друга молча и глупо, переводя взгляды с глаз на губы — вверх и вниз — туда и обратно. Аки знает, что сейчас лучший момент, чтобы поцеловать его, но что-то внутри сжимается и все-таки не дает, а у Ангела то ли принципы, то ли подобные же проблемы с инициативой.
И все рушится, не начавшись, когда он начинает сползать, и Аки приходится перехватить поудобнее.
Ангел опять испуганно прижимается — можно почувствовать еле уловимый запах волос. Сладкий, приятный, немного химозный — как сахарная вата или мороженое из парка развлечений.
Он, оказывается, очень легкий, но держать все же немного мешают крылья.
Через ткань футболки можно нащупать выступающие ребра.
Но через одежду еще безопасно.
То самое непоколебимое «безопасно» момента, когда лавина накрыла все дома перед и неминуемо приближается к твоему. Безопасно, пока снег не ударил в лицо — безопасно, пока кожа не прикоснулась к коже.
От взбесившегося порыва ветра открытое окно с размаху бьется об рассохшуюся старую раму, прищемив несчастные занавески, и внезапно все замирает.
Молчание начинает неприятно звенеть в ушах.
Аки вспоминает заставку на телефоне.
Логика очень кстати подсказывает, что озеро — это маленькое море.
— В лесу есть озеро. Хочешь сходить?
— Хочу, — говорит Ангел, — но...
Аки следует за его взглядом — ноги.
Босые.
— Остались в комнате? — Аки не может представить, как они будут забираться обратно, и рушащиеся планы уже готовы погребать под собой все надежды.
— Нет, где-то на входе, — Ангел смотрит в сторону двери. — Надеюсь...
— Тогда пойдем.
Условно, конечно — Аки его приносит и аккуратно ставит на подобие крыльца. Когда Ангел исчезает за дверью, время снова отказывается идти, секунды растягиваются, все вокруг застывает, и в душе Аки начинает по-привычному скрежетать: «он не выйдет».
«Ты снова все потерял».
Дом, кажется, уже спит.
Но Ангел возвращается из его тишины в своих кедах — шнурки не завязаны, а просто всунуты в них. Аки почти предлагает помощь.
Кажется, в лес время идет вместе с ними.
А искать их не будут — все равно некому.
— Ты часто сюда приезжаешь?
Пальцы Ангела находят ладонь Аки и осторожно обхватывают ее. После всего случившегося это действие кажется совершенно естественным, хотя это первое прямое прикосновение кожи к коже — когда-то Аки планировал после этого умереть, но сейчас почему-то не собирается.
Все живое, успевшее проснуться к этому часу, заинтересованно их рассматривает — Аки никогда не приводил с собой таких гостей.
— Каждое лето, — отвечает он, чуть сжимая чужую руку в ответ. — Все благодаря Химено.
Небо светлеет. Лес перешептывается их голосами, поскрипывает гниющими досками под недовольное кряхтение старых сосен. Если остановиться и хорошо прислушаться, за перекличками птиц можно будет услышать, как хлюпает затянутое ряской болото, но у них есть дела поважнее — озеро совсем близко.
Совсем немного ближе рассвета.
Хоть Аки и старается контролировать шаг, длинные ноги все равно немного выносят вперед.
А ладонь у Ангела теплая.
— Здесь хорошо. Лучше, чем в городе.
— Да, — говорит Аки, — может быть.
Он, если честно, никогда их не сравнивал.
Деревья расступаются, и теперь совсем далеко можно увидеть линию электропередач, проводами обхватывающую небеса.
Озеро встречает умиротворенным молчанием. Прохладный ветер изредка его дразнит, наблюдая, как по поверхности проходит недовольная рябь — играется, как с лысой кошкой — бесстыдно и беспощадно. Берег почти полностью порос высокой-высокой травой, и некоторые ее островки уже безнадежно выжжены чересчур буйным солнцем.
Где-то качается одинокий камыш.
Озеро — это маленькое море. И совсем крошечный океан.
Они садятся на сухую траву — неудобно только первые пару минут. Ангел сосредоточенно сравнивает размер их ладоней.
— У тебя большие руки, — заключает он.
Аки кивает, рассматривая Ангела вместо ответа: пухлые розовые губы, длинные ресницы, тонкие запястья. Он худой — штаны не спадут в одночасье, но постепенно и угрожающе сползают даже с ремнем — и ребра с ключицами торчат. И хоть Аки и предполагал, что Ангел гораздо ниже и миниатюрнее, он не думал, что макушка будет еле доставать до его плеча.
Оказывается, у него совсем не скромный характер. Безынициативный, ленивый и, вероятно, безответственный — похож на Аки первым, совершенно противоположен в остальном, — но точно не скромный.
И Аки все равно нравится. Чем дольше он смотрит и думает, тем сильнее, бесповоротнее и необъяснимее в него влюбляется.
— Почему ты мне написал? — наконец спрашивает он.
Если в моменте все это казалось по-естественному абсурдным, то сейчас, когда туман в голове понемногу рассеивается, в Аки просыпается его отвратительная рациональность и привычка портить все то хорошее, что он каким-то чудом смог получить.
Ангел вырисовывает на его ладони те же узоры, какие вырисовывал на грязном стекле.
Они переплетаются, связываются, щекочут кожу. Душа у Аки от этих размеренных и нежных касаний плавится, как свеча, и воском пачкает все чистые помыслы.
Ангел утомленно вздыхает.
— Ну, меня действительно нужно было спасти, — говорит он. — А еще ты пялился на меня весь год.
Год?
Обвалившаяся крыша веранды — август, звезды и запах дыма.
Может и год.
— Было так заметно?
Ангел поднимает голову. Выражение на его лице можно было бы принять за жалость, если бы не совершенно безжалостный приговор в глазах.
— Ты каждый раз выглядел так, будто сейчас подойдешь, — волосы скользят по плечу, и взгляд возвращается на ладонь, — пришлось каждый раз приходить на подоконник и ждать.
Аки застывает.
Разбуженная лягушка вдалеке то ли плачет, то ли гомерически хохочет. Ни одна живая душа в этом предрассветном лесу пока не определилась.
Резко становится очень жарко.
Аки готов согласиться с любым приговором и немедленно проследовать в ад, лишь бы больше не чувствовать этот липкий и раскаленный стыд, разливающийся по груди и пробегающий противным холодом по спине.
— Извини, — выдавливает он из себя, — но больше не придется.
— Да, — кивает Ангел, — меня же отчислили.
Сердце ухает вниз так же резко, как останавливаются пальцы.
— Как?
— Я ничего не делал, — спокойно пожимает плечами. — Раньше прокатывало.
Чересчур много потрясений для такого длинного дня. Боль начинает накапливаться в висках, тремор будет преследовать еще долго.
Хочется курить.
Значит, это был самый последний шанс, думает Аки, проваливаясь в себя. Весь оставшийся год он не увидит его в университете, не столкнется случайно на выпускном — возможно, он бы вообще никогда больше его не встретил, если бы не вся эта ночь.
Если бы не договор. Интересно, знала ли Химено?
В озере отражается светлеющее небо. Совсем скоро проснется жара и снова начнет плавить тени, липнущие к раскаленному асфальту — в конце концов, это ее работа.
Пока Аки тщетно пытается осмыслить природу всех случившихся за сегодня случайностей, глядя куда-то сквозь озерную гладь, его рука решает переплести пальцы с пальцами Ангела.
Один из них монотонно поглаживает тонкую гладкую кожу, и никто, кажется, не имеет ничего против.
— Получается, теперь ты свободен, — в конце концов выдыхает Аки, — поздравляю.
— Спасибо, — Ангел абсолютно спокойно заглядывает в лицо, хлопая длинными ресницами. — Но я был бы не против доучиться.
Аки сдается.
Он не понимает.
— Разве тебе нравилось?
— Учиться — нет, — Ангел говорит так, будто в сотый раз объясняет ребенку дроби или проценты. — Но я поступил ради диплома. Обидно, что его не будет — придется надеяться на связи. Поэтому когда куда-нибудь устроишься, порекомендуй им меня.
Аки не понимает.
— Ты действительно хочешь работать по профессии?
— Конечно, — хлопает глазами Ангел, — что может быть лучше работы, в которую ты не вовлечен? Можно не стараться, совершенно ничего не делать и думать о чем угодно, когда тебя все-таки заставляют. И все это за хорошие деньги.
Аки не понимает решительно ничего.
Ему кажется, что мир — странное фрейдистское сновидение — сейчас затрещит по швам, как совсем недавно трещала его рубашка.
— Ты можешь быть свободен вне зависимости от места работы или учебы. Разве не так? — добивает Ангел.
Жестокость пули с точностью купидона — попал, убит.
У Аки темнеет в глазах.
Ангел устало моргает, чуть наклоняя голову — упирается в плечо. Скучающе всматривается в маску ужаса на чужом лице, будто действительно ждет ответ.
Глаза у него — карамель и ром — еще немного пьяные и красивые до безумия.
Пластиковые крылышки неприятно упираются в ребра.
Ветер колышет одинокий камыш.
Что такое свобода?
Аки всегда казалось, что он знает это как никто другой, но сейчас почему-то никак не может найти ответ.
Может быть, свобода действительно живет в человеке, какими бы ни были внешние обстоятельства. В конце концов, нет никого живее и свободнее Химено, закончившей его университет и теперь счастливо работающей на безумно скучной работе. Просто Аки еще в начале окрестил ее восьмым чудом света и не стал разбираться дальше, потому что было элементарно больно смотреть на такой яркий свет.
И, может быть, на самом деле это не так. Существуют еще тысячи теорий и разных мнений, о которых Аки прекрасно знает, но сам же выбрал рассматривать их для всех, кроме себя.
Себя он давно убедил в чем-то навязанном и иллюзорном, бесформенном и неуловимом. Поверил в свою обреченность на несвободу, поддавшись страху выйти из клетки и позволив ему диктовать свои мысли и чувства.
Себя он заранее похоронил.
Проходит время. Никого из них, кажется, не волнует, сколько.
Аки прикрывает глаза.
Раннее утро после бессонной ночи всегда кажется особенно лиричным — от легкого запаха солнца и мягкой золотой дымки любая ноша будто становится легче.
Аки вздыхает очень глубоко — пропускает через грудную клетку весь окружающий мир, и напряжение впервые за долгое-долгое время медленно спадает с плеч.
Шелест травы — разбуженный ветер. Туман любопытной росой оседает на ресницы и медные волосы, прислушиваясь к их молчанию. Аки только сейчас замечает, что Ангел мелко подрагивает, стараясь прижаться ближе.
— Замерз?
Ангел кивает ему в плечо.
У него тонкие запястья и действительно совсем маленькие руки. Кожа гладкая и очень мягкая: Аки аккуратно касается кончиков пальцев — холодные. Убирает волосы от щеки — тоже.
Почему Ангел позволяет ему это делать?
Приобнимает второй рукой.
Почему Аки позволяет себе это делать?
Разворачивает лицом к себе.
И неужели это всегда было так просто?
Наклонившись ближе, касается его губ своими.
И, казалось бы, самое время проснуться, но Ангел сжимает пальцами ворот рубашки, целуя его в ответ.
Губы прохладные. Они все еще помнят приторный привкус маршмеллоу так же, как губы Аки — все выкуренные сигареты, но раз Ангел не против поцеловаться с пепельницей, значит, и додумывать смысла нет.
И это совершенно не свойственная ему логика, но, кажется, именно с нее начнется новая страница его возрождающейся из пепла личности, когда он наконец проспится и хорошо подумает над всем, что успело произойти за эту совсем короткую летнюю ночь.
Скромности в поцелуе ни капли.
Может быть, свобода — это себя отпустить, думает Аки, прижимая Ангела ближе.
И если так, то он самый большой придурок на свете.
Покрасневший рассвет не застигает врасплох — просто выполняет свою работу. Напевает голосами первых цикад, щекочет акварельной кистью непроходимые топи, гордо показывает застывшей озерной глади новорожденное утро. За спиной медленно усыпляет ночь, стараясь не помешать: «целуйтесь».
На здоровье, на удачу, на счастье — целуйтесь.
Ангел касается коротких волос на затылке, забирается под воротник, скользя пальцами по выступающим позвонкам — по озеру тонко проходит рябь.
Утренний ветер играет юной зеленью листьев — кроны деревьев подрагивают и вторят громкому вздоху, когда Аки оглаживает поясницу, приподнимая ткань. Кожа у Ангела нежная и горячая.
Выше — нежнее.
Он толкает Аки в жухлую траву и взбирается сверху. В черных волосах путаются засушенные цветы, а медные в свою очередь водопадом стекают вниз, игриво щекоча все, до чего только могут достать. Пальцы наперебой расстегивают рубашку и задирают растянутую футболку, стараясь прочувствовать как можно больше.
И чем дальше, тем труднее дышать.
Руки Аки остаются на бедрах Ангела, когда он все-таки отстраняется и делает вдох сквозь влажные приоткрытые губы.
— Не холодно?
— Жарко.
И щеки его горят. И небо горит, и озерная гладь горит — когда Ангел выпрямляется, за его спиной медленно восходит солнце.
Теперь Аки уверен, что в небесной канцелярии все перепутали, и ночью он не уснул, а умер, но сейчас — как же странно и хорошо — почему-то впервые чувствует себя живым. И дух захватывает, выбивает, закручивает — ветер игриво наматывает листву на палец, мечтая о чем-то таком же одновременно глупом и романтичном.
Аки привстает на локтях. Большим пальцем обводя скулу, заправляет медные волосы за ухо — только чтобы увидеть, как они тут же выскальзывают обратно. Медь растекается по плечу, пачкая тонкую шею, когда Ангел откидывает их назад.
Пластиковые крылышки жалобно щелкают.
Кажется, на них слишком много одежды для такого жаркого лета.
— Не хочешь искупаться?
Вдалеке снова проносится поезд. Пальцы Ангела ловко выуживают из черных волос травинки, забирая себе маленький сухой цветок. Аки выпрямляется и целует тонкое запястье, щеки и шею, будто оголодавший зверь, наконец выпущенный из клетки.
— Я не умею плавать, — выдыхает Ангел, обвивая его руками и вздрагивая от большой ладони между лопаток — там, где над футболкой до сих пор остаются крылья.
Значит, любит море на безопасной дистанции, думает Аки.
И чувствует, как губы ломает непривычная искренняя улыбка — все же вырывается на свободу.
— Не бойся, — говорит он, — ты же вызвал службу спасения.