Work Text:
Юре чувствовать не положено. Не положено дрожать, кричать от боли или шипеть от застрявшего в ладонях стекла, искрящегося на полу опасными звёздочками.
Поэтому он в очередной раз выдыхает сизый дым, сквозь завесу разглядывая знакомую до рези в глазах фигуру.
Костя смотрит волком, держа клыки наготове, не подступишься, не дотронешься, только если жизнь не дорога.
Юра, в принципе, ее ценность уже давно не рассматривал — его жизнь стоит ровно ничего.
А матёрый волк красивый, с глазами ледяными, будто в прорубь ныряшь.
Где холод тебя свяжет по рукам и ногам, воздух глотнуть не успеешь, как на дно утащит.
— Юра, ты в порядке?
На плече ладонь ощущается каменной глыбой, тело по привычке вздрагивает, напрягается, готовится бить или бежать.
Юра оборачивается, когда ладонь перестает жечь плечо — конечно, Федя, с цепкими грустными глазами, в отличие от своего напарника с грозой во взгляде, внимательный и чуткий, все замечает.
Юра не в порядке, он хочет посыпать пеплом свою рану и содрать кожу с пальца, чтобы хоть где-то увидеть кровь, чтобы почувствовать, что он живой.
Что он не на дне ледяной проруби.
— Да что у меня может быть, Федь, все абсолютно нормально.
Прокопенко только фыркает тихонько — как же, у таких как эти двое всегда все хорошо.
— Ты какой-то побитый будто ходишь в последнее время. Опять Костя что-то учудил?
Юра прячет дрожащие пальцы в карманы дорогого пальто, которое не греет, иначе почему Юра все ещё мёрзнет где-то внутри.
— Он всегда чудит. Нет, Федь, не обращай внимания, у меня так... сезонное.
Федя кивает понимающе, похлопав по плечу, и Юра снова чувствует это тепло, по телу растекающееся.
— Всё-таки тебе женщину найти надо. Они везде порядок наведут.
Федя чуть улыбается, в себя погружаясь, уже в воспоминаниях бродя, а Юра только сигаретным дымом давится, склоняясь от истеричного смеха, все ниже, ниже, смеясь, пока горло не начинает разъедать терпкий дым, заставляя захлебываться в болезненном кашле.
Прокопенко только моргает удивлённо, не зная — подхватить, помочь, или не стоит, огрызнутся только, как часто и бывает.
Юра чувствует на себе чужой взгляд, волчий, цепкий.
И убегает. Ведь это единственное, что он умеет делать хорошо.
~
— А у вас все хорошо?
Юра поднимает глаза, на рефлексах дёргая рукав пиджака вниз, и ткань проходится по ещё не зажившим толком ранам.
Но маленькой копии Грома это знать необязательно.
Светлый, не подцепивший ещё грязи окружающего мира на свою детскую душу, Игорь конечно же замечает.
Замечает пустые глаза, сверкающие, как те самые дорогие камни, за которые многие люди друг друга убивали. Папа говорил, что это пустые, бездушные вещи, а Игорь и запомнил.
И смех, совсем не весёлый, заунывный, как будто вот-вот в рыдания перейдет. Игорь такое только один раз в жизни слышал. А потом они с папой остались вдвоем.
Так что Игорь смотрит глазами честными, и Юра только вздыхает, плотнее пиджак запахивая.
— Замечательно все, малой. А знаешь, что ещё лучше сделает?
Игорь весь вперёд подаётся, навострив уши, маленький волчонок, и Юра не может не усмехнуться, выуживая из карманов купюру и протягивая этому любопытному зверенышу.
— Если ты со своим друганом тем странным купишь что хотите и папке своему рассказывать не будешь, откуда взял.
Маленький Гром смешно хмурится, слишком знакомо, так, что у Юры снова где-то в груди тянет болезненная темная дыра, но деньги берет, улыбнувшись после неожиданно.
— Вы прям как папа. Стараетесь казаться грозным, невозмутимым, а на деле добрый.
Игорь разворачивается, собираясь убегать уже по своим, мальчишеским, делам, но в последний момент оборачивается и вздыхает устало:
— И помощь тоже принимать не умеете.
Юра провожает лохматую детскую фигуру взглядом, прикурив сигарету.
Он помнит, что, когда он был в таком возрасте, светлом, мягком, от просьб о помощи он получал разве что осколки бутылки, впившиеся в руку при падении на пол, сцепленные зубы, чтобы не кричать.
И запястья ноют с новой силой, напоминая, вгрызаясь в закостенелый холод, пока не задрожат руки и пальцы не выронят сигарету.
~
Руки дрожат, и лёгкие сворачиваются где-то в груди, не позволяя сделать вдох, не позволяя почувствовать себя живым после того, как смерть бежала следом, своими челюстями перемолов всех, кого Юра узнал за последние месяцы в группировке.
Окровавленный труп, упавший прямо ему в руки, измазавший дорогое пальто, пролетевшая рядом пуля, певшая заупокойную мелодию, все это должно было стать привычным.
Но иногда, совсем редко, для Юры этого становилось слишком много. Слишком много для него одного, и сейчас он как какой-то слабак.
Слабый щенок, даже на улице не выживешь, паршивец, не зря мать тебя скинула на мою шею.
Как какой-то слабак, сидит в каморке отдела, борясь с самим собой за каждый глоток воздуха.
— Смирнов!
Юра даже не вздрагивает, у него тут своя битва, которую он проигрывает, даже сигарету не закурить, уже одна валяется под его ногами — жалко, хорошие ведь.
— Юра, ты чего тут расселся?
Голос, что колодец, на дно затягивающий, заставляет всё-таки глаза открыть и спрятать руки под полы пальто, где пятна чужой крови въелись в ткань.
Хочется сказать "иди куда шёл, Гром", хочется послать все, заорать или застрелиться, может хоть на том свете дышится легче.
Но из горла вырываются лишь хрипы, и вот уже незваный наблюдатель оказывается рядом с Юрой, опускаясь на корточки перед низкой лавочкой.
Бесполезный, какой же ты бесполезный.
— Юра, ты в безопасности. Тут тебе ничего не угрожает.
"С каких это пор Костя подался в мозгоправы".
Гром, как будто ещё и мысли читать подался или нервный смех научился расшифровать, бурчит под нос едва разборчиво:
_ Из-за Игоря пришлось многому научиться.
Коснуться не пытается, и Юра благодарен, ему кажется, что от любого прикосновения он разорвется как осколочная пуля, заражая всех кровью и болью.
— Юра. Помни, ты не один.
Юра как раз-таки один, но язык будто тяжёлая плита, и доказать это не получится, пока Костя сидит рядом, слушая тяжёлое дыхание и позволяя чувствовать тепло.
Неужели принял меня, волк-одиночка.
Костя уходит, слыша свое имя за дверями, бросив последний взгляд на чуть успокоившегося Юру, дышащего, живого, но со взглядом холодным.
У Кости дома ждет Игорь, у Феди хлопочет Лена, а у Юры — пустота с призраками в темной комнате.
Собаку, что ли, завести.
~
Юра вылавливает грязный комок из глубокой лужи на краю дороги, и сначала и непонятно, где морда, а где хвост.
Пальто жалко, после предыдущей заварушки пришлось долго с тканью повозиться, но комочек дрожит и только глаза, как две больших луны, смотрят на Юру, который, вообще-то, далёк от всякой сентиментальности.
Два дрожащих существа, одно в черном, второе — выглядывающее из-под полы, под дверью семейства Громов как будто неожиданны. Но Костя даже бровью не ведёт, только сигарету в другую руку перекладывает и дверь пошире открывает.
Позади Игорь все тем же любопытным волчонком выглядывает из-за спины, удивлённо разглядывая незваных гостей.
— Я тут это... Что с ним делать-то надо?
Маленькое существо наконец подаёт голос, высовывая такой же любопытный, как у Игоря, нос.
Костя только плечами пожимает:
— Это к Игорю, он у нас всякую живность таскает. Но мы его не оставляем.
Игорь забирает котенка, успокаивающе шепча всякие глупости, и только хмыкает:
— Придется вам, дядя Юра, его себе оставить.
Юра, вообще-то, говорить такое не собирался, но слова сами срываются с губ смиренной участью.
— Если я умру, некому будет о нем заботиться.
Костя смотрит на него, зажав сигарету в зубах, пока Игорь только кивает понятливо и утаскивает находку в ванную, бросив через плечо серьезным тоном:
— Значит, придётся вам не умирать.
Юра оглядывается, мнется, и хочется закурить, привычный горький пепел в лёгких не греет, только убивает медленно, подло, изнутри. Как ему и нужно.
— Чай будешь?
Юра моргает недоуменно, и Гром только кивает в сторону двери, где его маленькая копия увещевает мяукающее создание:
— Это надолго. Так что садись, согревайся.
Юра и правда садится, забывая, что он, вообще-то, котенка оставлять не планировал — куда ему с его образом жизни ответственность, и что рядом с Костей его пробивает разрядами электрическими, до дрожи в руках, но совсем другой, как будто приятной.
Может быть, когда-нибудь он и правда согреется. Может быть, он подойдёт ближе и волк перестанет быть одиночкой.
Чай, принесённый Костей, теплом обволакивает, внутрь направляясь, прямо к ещё тёплому, живому сердцу, и даже мысли перестают путаться.
Хотелось бы остаться в этом мгновении подольше, слышать шум воды, тяжёлый запах дешёвых сигарет, обжигающий пальцы чай в самом простом стакане, и дышать.
Пока все не рухнет.