Work Text:
Погоня длилась уже минут пятнадцать, и Игорь начал уставать. Он, конечно, в кои-то веки сидел в машине, а не бежал на своих двоих, но постоянная необходимость концентрироваться на мокрой от недавнего дождя дороге, лавировать между другими автомобилями и ни во что при этом не врезаться расслаблению не способствовала.
Ещё и грабитель ехал на честно украденном новеньком Мерседесе, а они – на потрёпанном жизнью полицейском автомобиле, для погони явно не предназначенном и держащемся на последнем издыхании. Бедная машинка реагировала на повороты руля и нажим педалей совсем не так чутко, как было нужно для скоростных заездов по оживлённым улицам большого города, то и дело грозя въехать туда, куда не надо.
И если за себя как-то не особенно страшно было, то вот ради сидящего рядом на пассажирском сиденье Димы приходилось быть аккуратнее. Не хотелось, чтобы с напарником, отчаянно вцепившимся в приборную панель и стабильно раз в пару минут просящим так сильно не гнать, случилось что-то непоправимое. Да и поправимое тоже – не хотелось ничего плохого для него, в общем. И Игорь Диму в принципе близко не подпустил бы к такому, но тот сам отважно запрыгнул в машину, когда Гром уже почти выезжал, и даже не дал Игорю опомниться, стал его подгонять. Такой же безрассудный и отчаянно храбрый, как и он сам, чёрт возьми.
Надо было это ещё в башне «Вместе» осознать, а то поддался, поверил всем талдычащим, что Димка весь из себя правильный и в их тандеме играет роль голоса разума. Ага. Как же.
Пытавшийся скрыться от правосудия преступник свернул на перекрёстке и чудом – не иначе – умудрился ловко проскочить на тротуар, распугав сигналом пешеходов и никого даже не задев. Вот только когда Игорь попытался провернуть то же самое, дорогу ему перегородила внезапно выехавшая из-за здания рядом фура, водитель которой явно не ожидал, что у него перед носом развернутся такие вот гонки. Только благодаря своей отменной реакции (и неплохой реакции водителя фуры) Гром вовремя вильнул в сторону, избегая прямого столкновения и резко затормозил, чтобы всё-таки ни в кого не врезаться.
Судя по визгу шин и звону стекла позади, кто-то другой всё же вписался в фонарь на углу, испуганные пешеходы вжались в ужасе в стены зданий, а на другой стороне улицы истошно залаяла собака, но в целом вроде как обошлось малой кровью.
Вдохнув и осмотревшись по сторонам, Игорь осознал, что они с Димой остались живы и здоровы – не считая обещавших налиться в скором времени синяков от ремней безопасности.
Но это отнюдь не самое страшное.
– Scheiße{?}[Дерьмо!]! – ругнулся Игорь и ударил по рулю кулаком. Гнаться дальше уже не представлялось возможным – на перекрёстке мгновенно образовался массивный затор, а ворованная машина, в которой ехал грабитель, давно уже исчезла за следующим поворотом.
– Что? – Дима рваным нервным движением разжал пальцы, вцепившиеся в ремень безопасности, и облизнул пересохшие губы. Он глядел на фуру и на орущего что-то водителя оной и пытался прийти в себя. – Что это значит?
– Ты с участком связался? – вместо ответа выдохнул Гром, сверля взглядом помешавшую ему фуру.
– Д-да, конечно. Думаю, ребята его быстро перехватят, – пытаясь у себя в душе пережить произошедшее, произнёс Дубин. Давалось ему с трудом, в отличие от Грома. До уровня безрассудства и отбитости Игоря Димка не дорос ещё – и хорошо. И не надо ему.
– Хорошо. Надеюсь, что так и будет, – сзади раздалось гудение недовольного водителя. К нему присоединились еще несколько торопящихся по своим делам людей. Игорю пришлось живо отмереть, попытался отъехать немного в сторону, чтобы не мешать больше движению на дороге, но это оказалось труднее, чем он предполагал. Он указал рукой на получившийся в результате не особенно удачной погони бардак. – «Scheiße» – вот это вот всё и есть, видишь? Самое настоящее, мать его, «Scheiße».
– Это немецкий?
– Он самый.
– Я не знал, что ты на нём умеешь разговаривать. – оттенок лица у отвлёкшегося Димы стал чуть менее зелёного цвета, но голос всё ещё подрагивал. – З-здорово!
– А я и не умею особо. В школе учил когда-то, но только «шайсе» и могу сказать. Понимаю больше, как собака прямо, – чтобы отвлечься и не выплёскивать досаду на друга, на машину и вообще на всё вокруг, Гром поддержал разговор, одновременно пытаясь выехать хотя бы куда-нибудь.
– Всё равно здорово! А я вот даже с английским не в ладах, что уж про остальные языки говорить, – нервно усмехнулся Дима, выдохнул и откинул голову на спинку сиденья. Помолчал, закрыл лицо ладонями. – Игорь. Это было ужасно. Давай больше не будем устраивать погони по городу и просто вызовем подкрепление в следующий раз?
В том, что следующий раз будет, ни один из них даже не сомневался.
– Ничего не обещаю, – буркнул тот, в душе понимая прекрасно, что это на самом деле была не самая умная его идея. Просто в тот момент мышцы сработали быстрее мозгов, потому что всё в нём орало, что засранца надо поймать.
И вообще он-то планировал это всё без угрозы для Димкиной жизни провернуть. Сам он умирать, разумеется, тоже не планировал, но одному выбираться из подобных передряг было однозначно куда легче.
До участка они смогли добраться только через час, хотя тот располагался всего в десяти минутах езды в нормальных условиях. Пришлось исхитряться, выезжать, светить ксивами, чтобы убедить недовольных граждан, что это всё было необходимо для поимки особо опасного преступника.
В качестве приятного сюрприза, однако, в участке их ждал живой-здоровый грабитель, таки не справившийся с управлением на скользкой дороге и врезавшийся в забор всего в паре километров от места образовавшегося затора, где его и повязали. К счастью, обошлось без жертв, даже самому лихачу не пришлось вызывать скорую.
Хотелось его, конечно, самим взять, но хотя бы так. Проходя мимо грязного и злого грабителя, Игорь, тоже грязный и не менее злой, не смог сдержать мстительной усмешки, но долго стоять над поверженным врагом ему не дал Дима, погнавший напарника писать вынужденно огромный рапорт, который как бы никто не отменял.
И вот кто бы мог подумать, что Игорево ругательство на немецком западёт Диме в голову.
– А ты можешь что-нибудь ещё сказать по-немецки? – спросил тот между делом спустя пару дней, когда Игорь вышел в свой законный перерыв покурить, а Дима, как обычно, увязался за компанию. Воздухом, как он говорил, подышать.
Где он собирался искать воздух в месте, используемом всем участком в качестве курилки, Игорь понятия не имел, но против Диминой компании не возражал, очень даже наоборот.
– Я же говорил, я больше понимаю, чем могу сказать, – Гром вытащил сигарету из пачки и машинально предложил Диме, но тот, как и много раз до этого, покачал головой.
Место для курения отвели им, конечно, потрясающее – в обдуваемом со всех сторон проходе было очень трудно прикурить, приходилось поворачиваться и так, и эдак, чтобы поймать положение, в котором ветер не задувал пламя на зажигалке. Дима благородно встал так, чтобы прикрыть собой безуспешные попытки напарника зажечь сигарету. Когда сигарета поддалась, и Игорю удалось получить часть необходимой дозы никотина, он с благодарностью кивнул. Гром надеялся, что напарник на что-нибудь отвлечётся, забудет про своё странное желание.
Дима же отставать и забывать вовсе не собирался.
– Ну хотя бы что-нибудь. Самое простое. Пожалуйста.
Игорь хмыкнул и оглядел своего напарника. Тот с каким-то детским восторженным ожиданием смотрел на него своими зеленющими честными глазами, и от этого взгляда хотелось лужицей растечься вот прямо здесь, на грязном асфальте около чёрного выхода из участка.
Гром попал уже давно – почти сразу, если быть честным. Трудно было поначалу дать определение собственным чувствам, зародившимся в груди, но ему стало ясно всё довольно быстро – чай не глупый. Влюбился как мальчишка. Крепко и, судя по всему, очень и очень надолго. Игорь на Диму смотрел, и каждый раз в голове у него набатом звучало: «люблю, обожаю, хочу». И он понятия не имел, как вообще в этого человека не влюбляться сильнее с каждым брошенным им взглядом, как самому на него не заглядываться по сто раз на дню, как не заботиться о нём.
А ещё он не знал, как вообще Диме можно хоть в чём-то отказать, особенно, когда тот на него так вот смотрел.
Игорь закатил глаза и сделал ещё одну затяжку, но всё же постарался вспомнить, как вообще в немецком строятся предложения. В голове крутилась какая-то полузабытая информация про некую рамочную конструкцию, но дальше не вспоминалось. Сколько там уже времени прошло с момента его последнего школьного урока немецкого? Лет пятнадцать?
А что сказать вообще? Просто слов он, конечно, может наговорить, но смысла в этом не было бы никакого. Гром ещё раз глянул на терпеливо ждущего Диму, посмотрел в его мерцающие любопытством глаза, перевёл автоматически взгляд на губы, которые тот безо всякого умысла облизнул, а потом снова в глаза и выдал, сам от себя такого не ожидая:
– Deine Augen sind so schön wie Frühlingsblätter{?}[Твои глаза прекрасны, как весенние листья], – хрипло произнёс Игорь и, удивлённый собственным способностям, вновь поднёс сигарету к губам.
– Ого! Как здорово, – Диме только звёздочек из глаз не хватало, настолько его восторг был очевиден. – А что это значит? Как переводится?
Чёрт. А вот к такому Игорь уже оказался не готов. Не говорить же напарнику, своему хорошему другу, что он в восторге от его глаз, что он их красивыми назвал. Это как-то не совсем по-дружески. И напарники, особенно полицейские, друг другу как-то такого не говорят обычно.
А жаль, Игорь бы не отказался. Но в существующей ситуации не выйдет.
И вот зачем он вообще поддался на уговоры?
– Тебе такое знать рано, – попытался отшутиться он, отводя взгляд.
– Игорь!
– Не-а. Не скажу. Об этом мы не договаривались.
Не дожидаясь потока возмущений, Гром выкинул не до конца докуренную сигарету в предусмотрительно поставленную кем-то бутылку из-под пива с водой внутри и направился обратно на рабочее место.
Весь остаток дня он постоянно натыкался глазами на насупленного Диму и чувствовал постоянные уколы вины. Но лучше уж пускай он обижается и дуется, чем знает, что Игорь имел в виду на самом деле, и бежит подавать заявление на перевод в другой отдел. Шансы на то, что Дубин решит, что чувства напарника ему нахрен не нужны, были довольно высоки, а терять его – хотя бы как коллегу, как друга – Игорю совершенно не хотелось.
И всё же его замечательный Дима к концу дня оттаял, перестал смотреть на него исподлобья и недовольно сопеть. Дышаться сразу стало легче, особенно когда тот предложил после работы заскочить на чашечку кофе в местную кафешку с вкусными пирожками.
И кто Игорь такой, чтобы отказаться от его предложения?
***
С того момента Дима больше не просил ничего ему на немецком сказать, но и на Игоря не обижался больше – смирился, наверное, что тот если не захочет рассказывать, будет до конца молчать.
А вот сам Игорь, к собственному изумлению, с удовольствием бы ему что-нибудь сказал на незнакомом для напарника языке. После того случая… стало легче. Он вроде как и душу немного излил, поделился сокровенным, самым тайным; а вроде никто и не понял.
Игорь даже себе признаваться не хотел, но вечером того же дня, после случая в курилке, придумав для самого себя какое-то хлипкое оправдание, полез на антресоли. Вполне ожидаемо, он там нашёл старый сборник грамматических правил немецкого и собственные исписанные и неумело изрисованные тетрадки, которые кто-то – явно не он сам – сложил в пакет и убрал до лучших времён, наверное, даже не надеясь, что эти времена действительно настанут.
Оказалось, что он помнил даже больше, чем изначально думал. Надо было просто память подтолкнуть слегка, и оно всё само всплыло в голове – и слова, и грамматика, и даже правила чтения буковок с точками наверху.
Недели через две, после очередного (на этот раз куда более удачного) задержания Игорь дописал свою часть отчёта, а обычно расторопный Дубин со своей почему-то затормозил немного. Оставив напарника доделывать уже финальные абзацы, Гром ушёл им двоим за новой порцией кофе, а когда вернулся и поставил Димину кружку на его стол, похлопал друга по плечу и произнёс преувеличенно бодро:
– Gute Arbeit, mein Schatz{?}[Хорошая работа, дорогой]!
– Издеваешься? – мрачновато взглянул на него уставший невыспавшийся Димка, оторвавшись от писанины.
– Нет, почему? Комплимент тебе сказал, – усмехнулся Игорь, не сразу убирая руку с Диминого плеча. – Что, так трудно поверить, что я могу что-то хорошее сказать?
– Не трудно, – Дима смутился под пристальным взглядом и отвернулся к монитору. – Но я же не понимаю, что ты говоришь.
– Только хорошее, Дим. Только хорошее.
Судя по взгляду, Дима не очень-то ему поверил, но больше ничего не сказал.
Было несколько неприятно от того, что друг считал, будто он мог ему что-то оскорбительное сказать. Неприятно, но неудивительно. Впрочем, Игорь это на себя навлёк сам. А вот как исправить – он ни малейшего понятия не имел. Хвалить, наверное. Хвалить, причём так, чтобы тот понимал и постепенно начинал верить. Вот только на русском не шли слова никак. Игорь пробовал, и ничего, кроме куцего полузадушенного “молодец” сказать так и не вышло. Он, кажется, боялся, что его рассекретят, что всё поймут – а в этой стране ничем хорошим это кончиться не могло.
На другом же языке мысли как-то очень уж удачно облекались в словесную форму и внутренние барьеры разом исчезали. Отказываться от своей несколько дурной идеи не хотелось. На немецком можно было не только хвалить, но и в принципе все чувства выражать. Если уж он не мог Диме высказать, что он к нему чувствует, так, чтобы оба понимали, то признания на другом языке облегчали задачу и в целом моральное состояние. Не надо было больше всё в себе держать.
В один из нечастых солнечных дней Гром, глядя на остановившегося и подставляющего лицо закатным лучам Диму, с которым они только-только вышли из участка, произнёс мягко:
– Dein Gesicht ist für mich wie die Sonne{?}[Твое лицо для меня как солнце].
Дима приоткрыл один глаз и запахнул куртку, которую забыл застегнуть на выходе из здания. Увы, к хождению в куртке нараспашку погода уже не располагала, и Дубин ёжился, но исправлять ситуацию не спешил.
– Sonne? Это же, типа, «солнце», да? Ты сказал, что любишь солнце?
– «Солнце» – да, но сказал не это, – хмыкнул Гром, стараясь не выдавать появившуюся внезапно нервозность. – А ты всё-таки что-то из немецкого знаешь?
– Я знаю пару песен раммов.
Так, подумал Игорь, с известными словами и расхожими выражениями надо быть аккуратнее.
– Так что ты в итоге сказал? – Дима по-птичьи наклонил голову. Гром заметил, что тот стоял на две ступеньки выше, и потому, чтобы взглянуть Игорю в глаза, в этот раз ему не приходилось задирать голову. Сказать, что внутри у Грома всё от такого новшества переворачивалось, значило не сказать ничего. Он смог только покачать головой и выдавить сиплое «м-м». – Да ну тебя. Так нечестно. И зачем я вообще тебя тогда попросил?
Как бы хотелось Диму за руку взять и всё ему рассказать, но нельзя. Он же вполне мог Игоря послать к чертям с его никому особенно не нужными чувствами и свалить к другому напарнику, в другое отделение, в другой город.
Нет.
Нет-нет-нет. Игорь, конечно, пережил бы, куда бы он делся – и не через такое проходил. Но было бы больно. Представлять – и то больно, что уж говорить о том, что было бы, случись оно в реальности.
Надо было сделать так, чтобы оно не случилось.
– Entschuldigung{?}[Прости], – хрипловатым полушёпотом произнёс Гром, посмотрел на любимое лицо, обрамлённое мягкими светлыми волосами, и, видимо, Дима это слово понял. А может, он просто что-то в его глазах заметил, потому что вздохнул недовольно и слабенько ткнул его указательным пальцем в грудь.
– Засранец ты, – слышать ругающегося, но спокойного Диму оказалось крайне приятно и занимательно. Впрочем, напускное суровое выражение лица на нём долго не продержалось, и почти сразу напарник фыркнул.
Не злился.
– Однозначно. Aber ich würde mein ganzes Leben mit dir verbringen{?}[Но я бы провёл с тобой всю свою жизнь].
– Ты это специально делаешь? – не выдержал Дима и звонко рассмеялся.
– Конечно. Ich mag dein Lächeln{?}[Мне нравится твоя улыбка].
– Иди ты! – улыбающийся Дима спустился на несколько ступеней и провернулся к Игорю. – Обещаешь, что ничего плохого не говоришь? Это глупо, наверное, но если я что-то не так делаю или как-то не так себя веду, я бы предпочёл это знать.
– Клянусь, – торжественно кивнул Игорь, ликуя и влюбляясь ещё сильнее. – Про тебя – ничего плохого. И это не глупо. Если вдруг что-то не так будет, я скажу. По-русски.
Димка кивнул, решил что-то у себя в голове.
– Ладно. Верю. Но знай, что я всё равно бы хотел понимать, о чём ты говоришь, – вздохнул, заправил за ухо прядь волос, в лучах заката кажущуюся золотой. – А хочешь на чай ко мне зайти? Я как раз новый купил, фруктовый какой-то, так и не попробовал ещё.
Игорю плевать было на чай, он бы и кипяточек спокойно хлебал, но если вместе с Димой – можно и чаю пойти попить, и на край света отправиться. Несмотря на дурную крайне переменчивую погоду Игорю стало спокойно и тепло.
***
Это стало своеобразной, максимально странной, но исключительно их игрой. Игорь неожиданно говорил что-нибудь по-немецки, когда появлялся настрой, а Дима отвечал по-русски невпопад, явно не понимая смысла фразы, но просто потому, что мог.
– Ich liebe deine Stimme{?}[Я люблю твой голос], – шепнул ему Гром, когда они с Димой поздним вечером остались в участке одни, и напарник, безбожно фальшивя, начал напевать песенку про, кажется, мента. Дубин только вздохнул и досадливо ответил:
– Согласен, мне у них тоже больше “Уроки любви” нравятся.
– Deine Zeichnungen sind großartig. Du bist begabt{?}[Твои рисунки великолепны. Ты талантливый], – ровным голосом произнёс Игорь, когда Дима во время очередного перекура с ним достал скетчбук и огрызок карандаша, чтобы зарисовать непонятно откуда взявшегося в курилке грача.
– Да ладно тебе, это же не голубь. Вот голуби – то ещё зло, а эти ребята милые, – пожал плечами Димка, не отвлекаясь от рисунка.
– Es gefällt mir, dass du sehr mutig und prinzipientreu bist{?}[Мне нравится, что ты очень смелый и принципиальный], – гордо глядел на него Гром, когда напарник, собственноручно поймавший медвежатника и явно не ожидавший от самого себя такого, принимал поздравления от Прокопенко.
– Нет, я не думаю, что это он поджёг те гаражи, Игорь, ну подумай, зачем ему это делать, – строго высказал он, но не выдержал и почти сразу же расплылся в улыбке, понимая всю абсурдность.
Игорю это нравилось. Нравилось так сильно, что мысль это всё прекратить уже даже не приходила ему в голову. Создавалось ощущение какой-то общей тайны, что ли. Рядом с Димой он чувствовал себя на своём месте – кажется, впервые в жизни. С Дубиным было легко – он даже если и не понимал Игоря, то принимал его, не забывая при этом высказывать своего мнения, и это стоило всего на свете.
Иногда Дима пытался написать на бумажке сказанное Игорем или вбить в онлайн переводчик, но тот только смеялся, глядя на криво написанные буквы и вообще неправильно поделённые на слова предложения.
И он слишком привык к тому, что в участке всем было всё равно, да и к тому же народ максимум по-английски пару предложений мог сказать, что уж про более сложный немецкий говорить. Привыкший к тому, что на его слова Диме никто даже не реагирует, Игорь потерял всякую бдительность.
– Ich möchte dich küssen und dich nie gehen lassen{?}[Я хочу поцеловать тебя и никогда не отпускать], – обыденным тоном произнёс Игорь, когда они втроём с Юлей засели в приятной не особенно людной кофейне. За стеклом лил дождь и барабанил по подоконнику с внешней стороны, а в кафе играла ненавязчивая музыка и изумительно пахло свежесваренным кофе и сладкой выпечкой.
Юля подавилась только что принесённым ей рафом и закашлялась.
– Всё в порядке? – участливо спросил Дима, протягивая руку, чтобы похлопать девушку по спине, и переставляя салфетницу поближе к ней.
– Ага, – сдавленно ответила Юля, вытаскивая сразу несколько салфеток и вытирая рот так, чтобы не смазать помаду. – Ничего себе, Игорь. Не думала, что ты умеешь такое говорить. И в принципе удивлена, что ты на немецком можешь шпрехать.
Мысли на обоих языках улетучились, а мир вокруг Игоря на мгновение стал очень тихим, когда он осознал, как сильно прокололся. Гром напрягся, замер и обругал себя мысленно всеми известными ему словами. Ну как же так можно было!
Игорь максимально строго и хмуро посмотрел на подругу, пытаясь ей всем спектром своей невыразительной мимики показать, что ей надо молчать, но та уже повернула голову к Диме и с интересом глядела на него.
– Ты тоже немецкий знаешь? – спросил Дима и уважительно покачал головой.
– Немного. На журфаке нам два языка пришлось учить, можно было ещё вместо него на французский пойти, но мне он не нравился никогда, – поделилась Юля. – А Игорь у нас, значит, тоже человек образованный?
– Он говорил, что в школе учил, – ответил за него Дима, посмотрел на Грома нечитаемым взглядом и вновь обернулся к Юле. Игорю стало страшно. – И ты поняла, что он сказал?
– Я – да. А ты нет?
Дима помотал головой с толикой осуждения во взгляде.
– Он не хочет говорить, никогда не рассказывает, – пожаловался Димка. Юля только усмехнулась, мол, я не удивлена.
– Я всё ещё здесь, если что, – заставил себя произнести Игорь. Вышло сбивчиво и вовсе не так сурово, как он планировал. Его самым нахальным образом проигнорировали.
Юля – хорошая, замечательная, умная, понимающая, но с неё вполне сталось бы рассказать Диме. Не со зла, а просто потому что в её системе координат это нормально и совсем не страшно.
– Засранец потому что.
– Я ему то же самое сказал, – кивнул Дима и сделал глоток своего кофе. Выглядел он спокойно – намного спокойнее, чем Игорь предполагал.
– Что, даже не попросишь меня перевести? – Юля поставила локти на стол и хитро глянула на Диму. Игорь, больше всего этого опасавшийся, сжал ладонь в кулак, понимая, что ничего сделать не сможет.
Он мог, конечно, хлопнуть по столу, прикрикнуть, но только не с этими двумя. С ними учившемуся хранить людей вокруг себя Игорю ничего такого творить и не хотелось, даже в такой вот ситуации.
«Молчи, Юля, пожалуйста, просто молчи», – пытался транслировать ей Гром тяжёлым взглядом, но та как назло отвернулась так, чтобы его лицо оставалось где-то на периферии.
– Нет. Игорь пообещал, что ничего плохого не говорит, так что всё нормально, – Дима, его чудесный Дима, который Игорю вот так просто верил, пожал плечами.
Девушка рассмеялась, как будто услышала что-то очень забавное, и сжала Димину руку, лежащую на столе.
– И правда ничего плохого не сказал. Ладно тогда. Живи в интриге. Но на твоём месте я бы тогда потребовала, чтобы он сам рассказал.
– Посмотрим, – Дима наконец-то повернул голову в сторону Игоря. Вновь тот же нечитаемый взгляд, и откуда он вообще такому научился, а?
Юле такой ответ понравился, и она ловко перевела тему, как будто бы и не было туманного разговора между ними, как будто бы Игорь последние минут десять их разговора не пытался неловко слиться с интерьером.
Поговорили о посмотренных сериалах (Игорь теребил салфетку и только слушал), о работе (тут уже он даже смог самую малость поучаствовать в разговоре), о личной жизни (рассказывала задорно Юля, а Дима с Игорем только угукали, слушая бесконечный поток мужских и женских имён). Дождь в конце концов перестал, и стало возможным выйти на улицу без угрозы тут же вымокнуть насквозь.
– Вас подбросить? – спросила Юля, кивая на припаркованную чуть в стороне машину.
– Нет, мы пройдёмся, – ответил за двоих Дима, обнимая подругу на прощание.
– Пройдитесь-пройдитесь, – хитро улыбнулась она, смотря на Игоря, а потом бессовестным образом им подмигнула. – Тогда до встречи. Если вдруг будет интересное дело – пишите.
Юля укатила, махнув из окна им рукой напоследок.
– До метро? – спросил Дима, всё ещё смотря на удаляющееся красное пятно.
– До метро, – просипел Гром.
От страха и ожидания чего-то неприятного слегка начало тошнить. Вот ведь, а. Столько лет уже ловил преступников, а признаться в чувствах до сих пор нормально не мог.
Часть пути они прошли в напряжённом молчании, и его до боли в челюсти хотелось нарушить – но боязнь испортить ситуацию заставляла только сильнее сжимать зубы и думать, думать, думать. Для того чтобы гнаться за ворами и убийцами, умения тонко чувствовать человеческие настроения и эмоции не требовалось, вот Гром никогда и не пытался научиться как следует.
– Дим… – начал, замявшись, Гром, но договорить ему не дали.
– Если ты не хочешь говорить, я не буду настаивать, – произнёс Дима, не переставая идти по опустевшей улочке, глядя вперёд. – И я в целом не против того, что ты мне говоришь что-то на языке, которого я не понимаю. Это даже весело. Но мне кажется, что там что-то важное. Что-то, что мне стоило бы знать. Я прав?
– Возможно, – наклонил голову Игорь. И ведь сказать-то хотелось, как же хотелось, а. С самого начала хотелось. В груди пылало желание взять и выложить всё и сделать что-нибудь с этим вопросом раз и навсегда. Если Дима решит, что оно ему не нужно… пускай будет так.
Игорь вздохнул, принимая решение, и, приметив между двумя жилыми домами уединённый дворик с детской площадкой и лавочками, взял Дубина за рукав не по сезону лёгкой куртки, под которую тот надел футболку, рубашку и свитер, и ненавязчиво протянул его в ту сторону.
Фонарь во дворе не горел, свет давали только лампы в квартирах, но для того, чтобы полноценно осветить дворик, не хватало. По темноте Игорь дважды наступил в лужи, но ему было всё равно. Дима шёл за ним, не спрашивая. Доверяя. И от этого его доверия просто сносило крышу. И дело было, конечно, отнюдь не в готовности идти с Игорем на пустую детскую площадку, а в его доверии к нему в принципе.
Гром подумал, что он этого доверия не заслужил.
Дворик от обоих домов, его окружавших, оказался на почтительном расстоянии, так что их разговор жителей первых этажей не должен был потревожить или привлечь. Они остановились около качелей, молча огляделись. Прошедший дождь не оставил сухой ни единой лавочки, поэтому пришлось стоять друг напротив друга, неловко переступая с ноги на ногу.
Игорь попытался быстро разработать план: объясниться, попросить прощения, уговорить Диму остаться с ним в участке и пообещать больше таким образом его личные границы не нарушать.
Был вариант, конечно, отбрехаться, придумать нечто более-менее правдоподобное, но врать Диме не хотелось. К тому же, всегда существовал шанс что Юля благими намерениями Игорю помочь возьмёт и расскажет, а тогда и ложь вся наружу вылезет. Нет уж. Пускай лучше из первых рук узнает.
– Я тебе расскажу.
– Хорошо. Спасибо.
Поблагодарил ещё, вот ведь, а.
Замолчали. Дима, не настаивая, смотрел на Грома. Они стояли так близко друг к другу, что плечами друг друга касались. Игорь сжал и разжал кулаки, а потом попытался собраться с силами.
Но слова снова не шли. На русском внезапно оказалось так трудно хотя бы что-нибудь сказать. Он открыл рот, закрыл его, протёр глаза. От количества ненужных нервных движений становилось самому неуютно, но неожиданно на плечо ему легла тёплая ладонь будто в попытке успокоить.
Дима смотрел на него и поддерживающе улыбался. Он крепче сжал пальцы на Игоревом плече. Даже в темноте глаза у него светились добрым нежным огнём.
Напряжение, в котором Гром находился весь вечер – если не последние несколько недель, – дало о себе знать, и он, пробурчав нечто нечленораздельное, импульсивно, не планируя на самом деле ничего такого, подался вперёд и вниз и поцеловал Диму в щёку. Больше просто клюнул едва заметно, но такое с попыткой дружеских объятий не перепутаешь.
Тридцать с лишним лет, а с начальной школы его методы ухаживания не изменились.
– Да чёрт! – Гром отпрянул на несколько шагов, через долю секунды, когда до него дошло, что он натворил. Спиной он упёрся в горку. – Я это, прости, я не хотел…
– Если не хотел, то почему сделал тогда? – хитро прищурился Дима и сделал к нему шаг, подходя ближе. Когда Игорь громко сглотнул, он проследил, как дёрнулся его кадык, а затем шагнул ещё, оказываясь к Грому почти вплотную. Игорь не знал, как это понимать, и душил крохотный огонёк затеплившейся в нём надежды на благополучный исход, а Дима вновь положил ему руку на плечо, в этот раз заставляя слегка нагнуться.
Ну невозможно было стоять и ничего не делать, когда Димка так очевидно сам к нему ластился. И страшно было одновременно, и дико хотелось попробовать нарушить выстроенные самим собой границы дозволенного.
Игорь на пробу поднял руку и положил ее Диме повыше талии, слегка сжал через все слои одежды и осторожно – так, чтобы у Дубина была возможность понять и уйти от прикосновения, если он не захочет, – прикоснулся губами к его лбу. Попытка вышла удачной. Гром тогда, всё ещё внимательно присматриваясь к Диминой реакции, приобнял его крепче, прижал поближе к себе. Тот блаженно прикрыл глаза и в ответ потянул Игоря на себя.
Дима поцеловал его в губы первый, и вышло несколько неумело и смазанно, но совершенно фантастически.
Целоваться на мокрой детской площадке, укрывшейся между жилыми домами, из которых в любой момент мог кто-то выйти, оказалось куда приятнее, чем они оба могли бы подумать.
– На немецком… Я тебе говорил, как сильно тебя люблю. Голос твой люблю. Глаза люблю. Всё в тебе люблю, – задыхаясь, частил Игорь между поцелуями. – Никогда ничего плохого не говорил.
– Надо было сразу говорить так, чтобы я понял, – пробормотал Дима, Игоря обнимая крепко-крепко. – Я же тоже. Как там говорится? Ich liebe dich{?}[Я тебя люблю], да?
Димка перепутал звуки и не туда ударение поставил, но на это было всей душой плевать.
– Да. Именно так.
– Я хотел начать испанский учить и примерно то же самое тебе на испанском говорить, – глухо произнёс Дима, утыкаясь лицом Игорю в шею, обжигая кожу дыханием.
– Я бы свихнулся, наверное, – признался Гром, кладя щёку на Димину макушку. У него в волосах застряли капельки, упавшие с деревьев над их головами, но как же ему в тот момент было плевать, потому что близость любимого человека компенсировала совершенно все неудобства.
– Ты себе представить не можешь, как я надеялся, что ты говоришь о том, что я, ну… тебе нравлюсь. Ночами не спал, представлял, как ты мне это говоришь так, чтобы я понял. Надеялся, что я себе ничего не придумываю.
– Дима… Дим, что я тебе ещё мог говорить?
– В принципе – что угодно. Но я не думал просто, что ты сомневаешься, чувствую ли я к тебе что-нибудь. Я всегда считал, что по мне видно всё, как ни скрывай. Поэтому боялся, что ты знаешь и шутишь надо мной.
Игорь только прикрыл глаза. Возможно, и видно, но не когда ты сам пытаешься собственные чувства скрыть.
– Я, может, не самый хороший человек, но я бы никогда.
– Знаю. Умом я это понимал, конечно. Но разве можно такое контролировать? – Дима усмехнулся грустно, но думать в этом направлении дальше Игорь ему не дал.
Теперь план Диму захвалить и наговорить ему всего, что у Грома накопилось, казался вполне себе выполнимым.
На детской площадке оказалось приятно целоваться только потому, что это с Димой было. Но ещё приятнее целоваться оказалось на диване в тёплой квартире, практически до неприличия близко его к себе прижимая, шепча признания на непонятной смеси двух языков, касаться всего, до чего только можно было достать.
И лучше быть просто не могло.