Work Text:
Клинт Бартон был не из тех, кто вопит в голос: снайперская закалка мешала. Когда сутками лежишь то в непролазной грязи, кормя многоногую пакость, то на бетонном полу, то ещё в каком-нибудь удачном для выстрела, но не слишком приспособленном для жизни месте — быстро отучаешься орать почём зря. Вопли не только выдают снайперскую лёжку: они сбивают прицел, а уж это совсем никуда не годится.
Одним словом, разговорчивый от природы Клинт приучился разве что шипеть сквозь зубы, если уж приходилось совсем туго, и компенсировал вынужденное молчание во время миссий безудержным трёпом вне их. Тони Старк, уж на что был мастер нести научную пургу не затыкаясь, и тот пару раз интересовался, не боится ли Клинт натереть себе мозоли в нежных местах — скажем, на языке. Клинт, разумеется, немедленно отвечал в том духе, что язык у него такой железный, что всему Стальному Легиону Старка должно быть до усрачки завидно, и дальше начиналось бурное веселье с подножками, беготнёй, холостыми выстрелами под зад и суровым разгоном от Капитана на развалинах башни Мстителей. Башню обычно довольно быстро приводили в порядок, и всё начиналось сызнова.
Сейчас, впрочем, Клинт молчал, хоть и не был на задании, а за возможность как следует завопить отдал бы пару запасных тетив. Просто рот у него был занят до самой глотки, и не кляпом, а щупальцем. Не слишком длинным, но толстым до того, что ныли растянутые уголки рта, бархатистым, тёплым, заполнившим всё доступное пространство и медленно, ласково перетекавшим на месте. Клинт лизал его, жмурясь и понимая, что едва ли не впервые в жизни может и вправду заниматься этим, пока не надоест. Ну или пока Фил его не заебёт до смерти.
Вот только он был крепким парнем, и не надоедало. Из двух недель отпуска, с кровью и мясом вырванных из штатного расписания Щ.И.Т.а, они с Филом пока что истратили только трое суток. Первый день ушёл на то, чтоб отоспаться, зализать раны и окопаться, надёжно испортив всю связь на пятьдесят миль вокруг, чтоб никто и думать не смел вытащить их обратно ради очередного кризиса на миллион баксов, неделю беготни и пару серьёзных разговоров от Фьюри. Вторые сутки они потратили на безудержный секс.
Третьи сутки начались с полчаса назад, и Клинт совершенно не был против дня сурка в таком восхитительном варианте. Особенно когда Фил вот так давал себе волю, и бархатные серые щупальца оплетали, скользили и сжимались, обещая множество удовольствий.
А одно из них, самое толстое, затыкало рот и гладило Клинту язык — просто так, чтоб слаще было. Хотя куда уж слаще…
Та пара сильных и нежных щупалец, что до сих пор обвивала Клинта под коленями, сдвинулась и сжалась, раскрывая его шире. В заднице хлюпало ещё с ночи, а сейчас Фил добавил оборотов, сделав гектокотиль толще и рельефнее — до того толще, что даже перетруженные рецепторы снова принялись искрить, посылая вверх по спине горячие волны. Клинт застонал в щупальце, и оно пошло мягкой волной, точно утешая. Обещая. Фил обычно не разменивался на слова, тем более в такие моменты, но всегда находил способ объясниться без слов — вот как сейчас. Как в тот далёкий, почти невероятный, удивительный день, когда Клинт, доведённый до ручки очередным отказом, для которого не было никаких внятных причин, сумел-таки добраться до вожделенной цели.
И причина нашлась. Даже сразу семь. Но оказалась совсем неважной, пусть даже и большой. Тогда Клинту хватило малого: вывернуться из удушающего захвата — Фил хорошо мог за себя постоять, кто бы спорил, но на стороне Клинта было отчаяние долгого желания, — и, вжав в стену упруго сопротивляющееся тело, поймать губами самый кончик щупальца.
Как они с Филом после этого оказались в постели, он бы при всём желании не вспомнил, потому что это случилось стремительно. Кажется, Коулсон просто схватил его всеми свободными конечностями и потёк по тайным коридорам Трискелиона, двигаясь неуловимо и неудержимо, как капля воды по промасленной бумаге. Клинт всё это время сосал щупальце — не то, что стоило бы, как выяснилось после, а обычное рабочее, но Фил, казалось, был совсем не против, а Клинт довольно быстро научился отличать гектокотиль от остального пучка, — и задыхался от радости. Вот как сейчас.
В нём двинулось жёстче и глубже, мягкое щупальце погладило по мокрой от пота спине, точно извиняясь. Клинта всегда это поражало: Фил ухитрялся его беречь. Его, снайпера и убийцу, пережившего Будапешт, Мьянму, площадь Тяньаньмэнь, руандийский геноцид и ещё множество мест и событий, каждого из которых хватило бы, чтоб до конца дней разувериться в человечестве, не говоря уж о том, что нигде Клинт Бартон не был простым наблюдателем, — и всё-таки Фил берёг его, как драгоценное сокровище. Как табельное оружие, как легенду о своей музыкантше, как тайну своего воскрешения. Как множество тайн и сокровищ, из которых, по большому счёту, и состоял. Клинт когда-то пытался выяснить хотя бы часть: например, как это у Фила получилось обзавестись частью генома флеркена и научиться раскрывать подпространство, выпуская щупальца, но так и не преуспел. Особенно не разочаровался: ядовитых когтей нет — ну и слава богу.
Зато сколько всего прекрасного было в Филе Коулсоне — никакой японской школьнице из классического хентая и не снилось. А ему, Клинту Бартону, повезло.
Жар, копившийся внутри всё это время, стал почти невыносим, и Клинт заныл тихонько, стал лизать быстрее, даже чуть сжал зубы, показывая, что не может больше, честное слово, просто не может, дай уже кончить или пусти, даже одного движения ладонью сейчас хватило бы. Щупальца, державшие его запястья и навивавшиеся кольцами до самых локтей, как диковинные наручи, даже не дрогнули, зато гектокотиль мгновенно растопырился множеством неострых наростов, и Клинт всё-таки заорал, до того это было восхитительно. До белых звёзд в глазах, до полуобморока, почти до боли. Член тяжело качался между его ног, тоненькое молодое щупальце, выросшее взамен того, что Фил потерял в последней стычке, где дошло до рукопашной и пришлось-таки воспользоваться тайным оружием Щ.И.Т.а, мягко и настойчиво обвивало ствол и тыкалось в отверстие на головке, шипы гектокотиля давили нестерпимо сладко, а Фил всё медлил, наслаждаясь, растягивая удовольствие.
И это было, пожалуй, посложней, чем раскрыть какое-то дурацкое подпространство. Даже, наверное, сложней, чем вернуться к жизни в проекте Т.А.И.Т.И.
Но Клинт Бартон не привык бояться трудностей. Особенно когда они при желании могли превращаться в такое восхитительное, сладкое, не-вы-но-си-мо-о-о-о…
...Фил гладил его по спине. Уже руками, а не конечностями, само существование которых было засекречено тремя отдельными распоряжениями и двумя уровнями допуска. Клинт неохотно открыл глаза, увидел порезанный на мелкие кубики закат в плетёной крыше, зарылся лицом в полноватое белое плечо в россыпи веснушек и позволил себе перевести дух и поверить: здесь никто их не достанет.
При желании Фил мог выглядеть таким безобидным тюфяком — аж страшно делалось. И нельзя было не восхититься. Не захотеть его себе, со всеми трудностями и тайнами, со всем его занудством, голодной тьмой внутри, послужным списком и табельным.
— Надо пойти купаться, — сказал Клинт, и на самом деле это значило “я люблю тебя”. — Хоть раз, для проформы.
Фил негромко хмыкнул и поцеловал его в висок.
— Только не как тогда, в Лох-Несс, — произнёс он, и это тоже было “я люблю тебя”, просто нужно было знать, как слушать. Клинт знал. И был уверен, что нет ни одного человека в мире, кроме него самого, кто знает, какая это радость: плыть в кольце оберегающих щупалец, растянувшихся под водой чуть не до горизонта, хищных и нежных, как водоросли, скользящих вокруг тебя, готовых снять хоть Луну с неба по единому твоему слову. Каково это — беречь и любить Фила Коулсона, немножко человека и немножко флеркена, и на все сто процентов — агента. Тихого скромного человека, всю жизнь положившего на то, чтобы защитить других. Ну и подумаешь, нашёлся в Шотландии какой-то ушлый фанатик теории заговора и наделал дурацких фото с их прошлого отпуска. Там всё равно толком ничего не было видно.
Всего этого Клинт, понятно, не сказал.
— Хорошо, — вместо этого согласился он. — Не как в Лох-Несс. И тут куда приятней, чем в Шотландии. Теплее. Можно не подбирать всю эту красотищу.
Фил мягко выскользнул из него — гектокотиль теперь вовсе не был шипастым и вытек, как тёплая вода, приятно погладив напоследок.
— Иногда мне кажется, — задумчиво сказал Коулсон, — что ты слишком уж увлечён моими… особенностями.
— Да? — не обидевшись, ответил Клинт. — Ну, может быть, они и вправду меня пленили. Вот как сейчас, — он кивнул на пару щупалец, постоянным текучим движением оглаживавших его талию. — И продолжают пленять, так что, наверное, ты тоже увлечён мной. Но слишком тут не бывает, так что я рад. Продолжай в том же духе.
Слышно было, как щупальца негромко скользят вокруг — даже сейчас, расслабленный и счастливый, Фил не позволял себе расслабиться полностью. Он и во сне сканировал пространство, а уж сторожевое щупальце не знало ни секунды покоя. Клинт мог бы посочувствовать: постоянная бдительность — утомительная штука, да только он и сам был точно таким же параноиком. Зато живым.
— Буду продолжать, — кивнул Фил, обнимая его покрепче, и Клинт сообразил, что последнее — не только решение и обещание, но и совершенно недвусмысленная перспектива. Ближайшая. Вон как упирается в бедро, словно и не после марафона из секса, сна, ленивого отдыха в кромке прибоя, снова секса и снова сна, и ещё секса…
— Эй! — возмутился Клинт. Неубедительно — и сам знал, что нет. Ничего он не имел против, даже наоборот. — Фил, ты меня сотрёшь ко всем чертям!
— Вовсе нет, — пробормотал тот и отвёл в сторону широкую перепонку, соединявшую щупальца. — Если ты, конечно, не решишь, что это чересчур… не по-человечески.
Пару секунд Клинт вполне серьёзно обдумывал, не разрыдаться ли ему от полноты чувств. Они с Филом перепробовали уже, кажется, всё, но это? Он сглотнул, провёл кончиком пальца по краю перепонки, и она съёжилась, подбираясь, как нежный лист мимозы.
Мантийная полость. Самое уязвимое и нежное, что есть у Фила в его странной анатомии, за исключением разве что глаз. И поза уязвимая, принимающая… и это потрясающее доверие чертовски обоюдное, потому что и сам Клинт достаточно знал Фила и верил ему, чтобы сунуть самое дорогое туда, где совершенно спокойно умещался штурмовой отряд Г.И.Д.Р.ы, пара артефактов поопасней, несколько преступников, с которыми иначе было непонятно что делать и, кажется, их с Филом следующий оргазм. Особенно если эта мягкая субстанция — слизистая? подпространство? intima tunica? чёрт его знает, как там это привык называть Фил, если вообще как-нибудь привык, — если на ощупь там всё так же, как на вид. Нежно, влажно и постоянно сжимается и разжимается.
Оказалось, что на члене изнанка мантии сжимается ничуть не хуже, чем на пальцах.
А ещё — что Фил умеет стонать. Да так, что никаким головоногим не снилось. Клинт и сам не удержался, даром что обычно молчал — а потом, когда они лежали, обнявшись и глядя на звёздную россыпь в прорехах крыши, сказал:
— Спасибо.
Фил вздохнул, прижался к нему теснее, и щупальца стали медленно покачивать Клинта — он словно угодил в кошачью колыбель, сплетённую морским гигантом, — и пробормотал:
— Я зря так волновался.
— Угу, — поняв, согласился Клинт. — Я даже представить себе не могу ничего, что было бы больше по-человечески, чем это.
Фил кивнул и обнял его всеми своими конечностями.